Марина

Алиса вышла в прихожую посмотреть на гостя. Обнюхала его ботинок, потом ткнулась лбом ему в брючину костюма и заурчала.

Предательница. Как не стыдно!

Он присел на корточки прямо в пальто и почесал её за ухом, точно там, где надо. Хорошо, что тега над кошкой у меня нет, я бы не пережила, что там написано, хех.

— Как зовут?

— Алиса.

— Красивое имя, — сказал он и больше ничего не спросил, за что я ему была очень благодарна.

Дальше был ужин на моей кухне. Он разложил по тарелкам изысканные яства из ресторана, открыл вино, наполнил бокалы.

Мы поговорили про форум «Вместе». Он про атаку знал, я рассказала ровно ту версию, которую сама же и построила, и рассказывала её без единого лишнего слова, потому что человек, который видит людей насквозь, ловит именно на лишних словах. Он выслушал, задал два вопроса по существу — сколько обошлось восстановление и что мы поменяли для усиления безопасности после — и оба вопроса были правильные.

— Меня устраивает, — сказал он. — Меня, если честно, больше устраивает, что ты не начала мне рассказывать, кто виноват.

— А если бы начала?

— Я бы подумал, что ты знаешь. — Он покрутил бокал за ножку. — А знать в такой ситуации хуже, чем не знать. Тот, кто знает, начинает мстить. Месть — это гиблое дело, расход без выручки.

Метка над ним сейчас встала, как и в предыдущие встречи: [Расчёт: холодный], и висок дёрнуло. Я погасила её почти сразу. Ух, как она же мне надоела. Висит над ним с первого дня, почти никогда не меняется, а человек при этом совершенно спокойно смеётся над собственными шутками, чешет чужую кошку за ухом и возит женщинам «Рафаэлло».

Битая голова, что тут скажешь. Или метки после травмы иногда всё ещё врут, или я разучилась их читать грамотно. Хотя первое объяснение мне нравилось сильно больше. Оно оставляло мне право считать, что проблема в инструменте, а не в том, что я сама где-то начала путать расчёт с человеком.

Мы ещё много беседовали о разном, ужинали, выпивали. Разговор постепенно ушёл от работы к совершенно посторонним вещам: он рассказывал какие-то истории из своей молодости, я вспоминала свои (те, что можно было рассказать и грамотно преподнести, не забывая о том, что есть «моя молодость»), и время незаметно перевалило далеко за обычные рамки «просто ужина». Ринат не торопился, не смотрел на часы, вёл себя спокойно и раскованно.

Потом он поставил бокал и посмотрел на меня.

— У тебя очень поздний званый ужин получается.

— Самое то. Ночь — время разврата.

Он смотрел на меня секунды три, и в этом взгляде не было ничего от переговорной тактики из недавнего прошлого. Я тоже ничего не объясняла. Иногда взрослым людям объяснения просто мешают.

— Мне уезжать?

— Нет, — сказала я.

* * *

Ночью я лежала и слушала, как за окном по карнизу колотит дождь. Ринат спал ровно, на своей половине, ничего не отбирая и не разваливаясь поперёк кровати. Дисциплина никуда не девалась даже во сне. Я посмотрела на него в темноте и подумала, что человек способен сохранять деловую хватку даже тогда, когда мозг официально выключен.

Алиса пришла и легла у меня в ногах. Пару раз прошлась по одеялу, устроилась поудобнее и замурлыкала, словно лично одобрила состав участников ночёвки.

Я лежала, гладила кошку пяткой и размышляла. Где-то в этом городе, в больничном коридоре, сидел человек, который в прошлой жизни (если всё же правда он — как я), скорее всего, был кем-то серьёзным, а в этой умудрился построить лучший продукт в области. Да, как мессенджер — лучший. И как зародыш социальной сети — один из самых сильных.

Он там сидел, а я лежала в тёплой кровати с кошкой и мужчиной, который приносит «Рафаэлло» на свидание. И почему-то именно эта картинка успокаивала меня сильнее всего.

Спала я, между прочим, отлично.

Артём

Катя в эту ночь домой не поехала.

Аркадий сходил вниз и принёс три пластиковых стаканчика кофе из автомата. Кофе был отвратительный, сладкий и пах картоном. Мы его пили, потому что руки надо было чем-то занять, а сидеть всю ночь совсем неподвижно было ещё тяжелее.

— Расскажите про неё, — попросил я вежливым тоном. — Что-нибудь. Из детства.

Катя посмотрела на меня, и у неё чуть разгладилось лицо. В нём появилось что-то похожее на обычную улыбку.

— В первом классе ворону притащила, — сказала она. — С перебитым крылом. Прямо в портфеле, представляете? Учебники вынула, в руках понесла, а ворону в портфель. Чтобы не травмировать плотными картонными обложками. Мы её потом в коробке на балконе месяц держали. Тепло было. Аркаша ей рыбку покупал.

— Она мне полруки расклевала, эта ворона, — сказал Аркадий, улыбнувшись.

— Зато потом улетела. Лена неделю ревела…

— Я вот тоже интересное подметил на тему сострадания… Она в Таиланде на рынке со спокойной душой торговаться не могла, — сказал я. — То есть торговалась, она цену сбивала будь здоров. А потом отходила и мучилась, что дядька-продавец теперь без денег и, наверное, у него дети.

Катя засмеялась и тут же заплакала. У неё это шло одно за другим, без перехода. Она прикрыла глаза платком, вытерла щёки и всё равно ещё несколько секунд улыбалась.

— Вся в бабку, — сказал Аркадий. — Моя мать точно такая была.

Он поставил стаканчик на свободный соседний привинченный стул и некоторое время смотрел на него, будто забыл, что держал в руке.

— Вы с ней давно?

— С конца прошлого года примерно.

— Она про вас мало говорила, — отец Лены сказал это без упрёка, просто отмечая. — Мы даже думали сначала, что вы женатый.

— Аркаша… Не нужно так смущать Артёма, да ещё и в первую встречу.

— А что? Думали, — он пожал плечами. — Но решили не вмешиваться, не капать ей на мозги. Не наши методы воспитания — ходить и постоянно сопли подтирать. Взрослая девушка, сама разберётся в своей личной жизни — с кем ей встречаться.

В этот момент мне почему-то вспомнилось своеобразное знакомство и общение с родителями одной замечательной худенькой девушки из моей прошлой жизни, выпускницы школы, отличницы, восемнадцать ей было на момент знакомства. Девушка была из тех, кого родители привыкли считать образцовыми: училась хорошо, никуда не влипала, говорила весело и подколками, но при этом держалась в рамках воспитанного поведения; и вообще производила впечатление человека, который заранее знает, какой будет следующая строчка в его биографии. Встречались мы с ней длительное время, и знакомство с её родителями состоялось довольно быстро.

С мамой её мы с первого дня знакомства могли травить байки с приколами часами, настолько, что сама девушка рядом смущённо замолкала и не знала, куда ей вставить свои пару слов. Она сначала пыталась поддерживать разговор, потом просто сидела и слушала, как мы с её матерью перескакиваем с одной темы на другую. Причём мать совершенно спокойно могла при дочери спросить какую-нибудь вещь, от которой та краснела, а потом сама же смеяться над её реакцией. Словно она поддерживала больше меня, чем дочь. В общем, контакт возник моментально и без всяких церемоний.

А вот с её отцом знакомство и общение было, мягко говоря, «сдержанным». Однажды он подошёл ко мне, пожал руку, посмотрел внимательно, словно быстро сверял человека перед собой с каким-то внутренним списком, и молвил:

— Так, значит, вы дружите? Ладно. Дружите.

На этом официальная часть нашего знакомства закончилась. Больше с отцом той девушки мы никогда не общались. Да и не пересекались. Я к ней не так часто приходил домой и он постоянно был на работе. Просто существовала дочь, существовал её парень, а дальше каждый занимался своей жизнью.

У Лены отец был как-то пообщительнее. Причём настолько, что уже через непродолжительное время после знакомства разговаривал со мной так, будто мы не первый раз сидим в одном помещении. Так ощущалось.

— Она мне всё говорила: да, пап, перестань меня подкалывать, он не женатый, он просто занятой. Я говорю: и в чём разница? Женат на работе, значит. Она говорит: разница в том, что занятой — с этим можно совладать. Нет конкурентки в лице другой девушки. Ведь ты сам такой же. И ничего, смогли с мамой создать крепкую и надёжную семью.

Я хмыкнул. Вышло криво. Она права. Причём, судя по всему, Лена действительно успела разобраться в этом вопросе лучше, чем многие люди успевают за всю жизнь. Ей не требовался мужчина, который круглосуточно сидит рядом и доказывает свою любовь количеством проведённых вместе часов. Ей нужен был человек, у которого есть собственная жизнь, дело и цели, но при этом для неё всегда остаётся место.

— Да, она у нас с класса этак седьмого сама решает, — продолжил он. — Куда поступать, где подрабатывать, с кем ходить. Мы лишь можем направить, подсказать, ответить на вопросы. А дальше решение всё равно её. Но никакого принуждения. Несмотря на мою руководящую должность, тирании, терроризирования ребёнка, лишения автономии в нашей семье нет.

Он говорил спокойно, без деклараций и воспитательного пафоса. Просто описывал правила, по которым они жили.

— Мы с Катей в самом начале, когда поняли, что всё серьёзно, обговорили, что мы презираем подобных родителей и в нашей семье такого никогда не будет. Скажу больше, у нас и друзей, домашних тиранов, нет. С такими людьми нам не по пути. Можно сколько угодно быть хорошим специалистом, начальником или бизнесменом, зарабатывать деньги, чего-то добиваться, но если дома ты превращаешься в надзирателя для собственного ребёнка, мне такой человек неинтересен. Точно так же мы, кстати, не общаемся с антиваксерами.

Как много общего у меня с родителями Лены, однако. Это не могло не радовать.

Презрение к домашним тиранам. Прежде всего — к матерям-тиранам. И неприятие невежественных родителей-антиваксеров. Тех, что во времена пандемии китайского вируса потом будут всем заливать о том, как Билл Гейтс всех чипирует через 5G-вакцину. Ага.

Аркадий взял паузу. Посмотрел щадумчиво куда-то в сторону закрытой двери реанимации. Потом снова перевёл взгляд на меня. Катя продолжила его мысль, тихо, мягко:

— Вы с Леной очень близки. Она тебе наверняка рассказывала, что до тебя у неё были отношения, первые её, где её по неопытности занесло… не туда. Сама поняла, сама приняла волевое решение. Получила опыт. И, судя по тому, как она расцвела с тобой, тот опыт её многому научил.

Я улыбнулся. Не потому, что мне особенно хотелось обсуждать её прошлые отношения здесь, в больничном коридоре. Просто в словах Кати было что-то очень материнское: она не оправдывала дочь, не ругала её за прошлые ошибки и не пыталась представить мне идеальную девочку без единого неправильного шага. Она просто говорила о ней как о взрослом человеке, который однажды ошибся, сделал правильные выводы и пошёл дальше.

Тут не было причин скептически относиться к Лене. Я это понял ещё с самого начала. Девушка порядочная. Не одна из этих Инстадив будущего: «Мне двадцать один и у меня было двадцать девять парней. Хочу замуж с красивой свадьбой в этом году, требую это от своего текущего бойфренда или же через три месяца найду другого, более сговорчивого!» или «Мне тридцать и у меня было более ста пятидесяти мужчин. Ой, ну и что тут такого? Просто я искала, пробовала и ошибалась, набиралась опыта. Теперь хочу замуж, семью».

— Она хорошая, — добавила Катя. — Она правда очень хорошая, Артём. Вы, может, не всё ещё видели, она не сразу открывается. Она прелести своего характера только близким показывает.

— Об этом можете даже не переживать. Я регулярно вижу… — сказал я.

Я действительно видел. Видел, как она в августе на пароме держала мою руку и заботливо считала вслух, пока её мужчина из другого времени возвращался из своей утонувшей головы обратно на палубу. Она тогда не задала ни одного назойливого вопроса. Ни на пароме, ни потом. Только попросила больше так не молчать.

Вспомнил я и то, как легко она могла смеяться над какой-нибудь ерундой, как иногда в шутку вредничала по мелочам, как содержательно и вдумчиво говорила со мной на серьёзные темы, и как совершенно по-детски могла радоваться какой-нибудь маленькой вещи. Всё это было живым, настоящим. Не образ «хорошей девушки», который сейчас так удобно описывала её мать, а конкретный человек со своим характером, привычками, и тем самым набором мелочей, за которые одного человека начинаешь отличать от всех остальных.

А я в ответ ей соврал целиком, оставшись формально честным. И до сих пор молчу… Такое нельзя рассказывать.

Телефон в кармане завибрировал с сообщением ближе к ночи.

* * *

«Артём привет. Марина Уварова это, из ГАСЫ. Помнишь? Что с Ленкой⁇ мне тут разное говорят, я ничего не понимаю. напиши пожалуйста!!!»

Марина, которая изо всех сил ждёт своего Мишу из армии, при моральной поддержке Вазгена и Ашота. Забудешь тут такое чудо. Но я специально не удалял её номер, зная её. Чтобы не было сюрпризов, если напишет и попытается прикинуться шлангом. Видимо, новости уже успели разойтись по городу, а до неё дошли в нескольких взаимоисключающих версиях.

Я набрал ответ одним пальцем, стирая и переписывая.

«Она в реанимации. ДТП. Позже».

Отправил, посмотрел на экран и добавил, потому что она всё-таки её «подруга», если так можно сказать:

«Как что-то будет — напишу».

Потом вышел на лестничную площадку, где у окна с открытой форточкой стояла банка из-под кофе с окурками, и позвонил Киту. Внутри было душно, поэтому я остановился у окна и прислонился плечом к холодной стене.

Он взял на втором гудке. На фоне работал телевизор и кто-то ходил.

— Артём? — Голос у него был настороженный. — Ну что там, рассказывай, дружище.

— Кит. В общем, Лена в больнице. Её сбила машина, водитель скрылся с места происшествия. Она в реанимации, состояние тяжёлое.

В трубке стало тихо. Телевизор выключили или включили беззвучный режим. Несколько секунд Денис ничего не говорил.

— Бли-и-ин, это полная задница, — сказал он тихо. — Артём. Ты где именно сейчас?

— Во второй областной на Мельникайте. Тут и родители её.

— Мне приехать?

— Не. Не надо. Тут тебе делать нечего. Лена без сознания, на аппаратах, — я потёр глаза. — Слушай, я что звоню: ты на завтра за старшего. И на послезавтра, наверное, тоже. По текучке решай сам, как считаешь нужным, я не буду проверять. Если что-то крупное, странное, неординарное, тревожное — звони на сотовый в любое время. Ночью тоже звони.

— Понял. Договорились.

— Скажи Виолетте, чтобы все встречи на завтра отменила. Да и на послезавтра. Пусть извинится, объяснит форс-мажор и перенесёт на неделю вперёд. Остальное пусть делает в обычном распорядке.

— Артём…

— Что?

— Да закрою я всё, не переживай ты за контору вообще. — Он замолчал, потом добавил, уже другим голосом, глуше. — Ты это… Ты держись там. И если что надо — вот вообще что угодно, хоть привезти что-то, хоть посидеть с тобой, хоть по городу мотнуться, если ты сильно устал — ты набирай. Порешаем.

Я несколько секунд молчал, глядя через окно на тёмный двор.

— Спасибо, Денис.

Потом позвонил Паше. Тот выслушал молча, не перебив ни разу, только один раз коротко переспросил, уточнил в какой больнице Лена. Я назвал адрес, и он больше ничего уточнять не стал.

— Мессенджер я держу полностью. Костя предупреждён будет, дежурство у нас и так есть. остальным ребятам тоже скажу. Ты про Dornet не думай вообще, там сейчас ничего не горит. Серверы работают, модерация на месте, если что-то всплывёт — разберёмся сами. Надеюсь. Занимайся Леной, это сейчас самое важное. Мы у тебя — надежная команда, процессы будут работать бесперебойно.

— Хорошо. Спасибо.

— Артём. И это…

— Да?

— Если нужны будут руки — сгонять, привезти, решить, что могу дистанционно за тебя, — я помогу. Не стесняйся звонить, даже если мелочь какая-нибудь понадобится.

— Спасибо.

Я убрал телефон и постоял на площадке. За стеклом всё так же темнел больничный двор, внизу время от времени хлопали двери редких машин, кто-то быстро прошёл к входу, подняв воротник. Редких — потому что стандартное время посещений уже закончилось. То есть, эти люди приезжали по особым ситуациям. Из приоткрытого окна тянуло прохладой и запахом улицы.

Несколько часов назад я ещё думал о работе, о людях, о делах, которые надо закрыть до начала следующей недели. Теперь всё это вдруг сжалось до размеров маленького списка, который вполне мог подождать.

А Лена ждать не могла.