Артём

Дальше пошло по бумагам. Администрация требовала снести нашу вывеску. Название компании со стрелкой и режимом работы сочли несогласованной рекламной конструкцией — демонтаж за наш счёт. Штраф они вынесли отдельным постановлением.

Наталья Борисовна встала. Карандаш положила ровно вдоль края стола.

— Уважаемый суд. Спорная конструкция рекламой не является.

— Обоснуйте.

— Статья девять Закона Российской Федерации «О защите прав потребителей». Продавец или исполнитель обязан довести до потребителя наименование, место нахождения и режим работы. Это обязанность, а не право.

Судья кивнула. Не мне — бумаге перед собой.

— Далее. Информационное письмо Президиума Высшего арбитражного суда от девяносто восьмого года, номер тридцать семь, пункт восемнадцатый. Указание наименования на вывеске в месте нахождения не является рекламой. Сведения, распространение которых обязательно в силу закона или обычая делового оборота, не относятся к рекламе независимо от манеры их исполнения.

«Независимо от манеры исполнения». Я ведь это уже говорил. Той надменной тётке в администрации. Она тогда посмотрела на меня так презрительно, будто я собачьим лаем выругался.

— И третье, — Наталья Борисовна взяла паузу. Ровно на один вдох. — С первого июля две тысячи шестого действует новый Федеральный закон «О рекламе». Пункт второй части второй статьи второй. Закон не распространяется на информацию, распространение которой обязательно в соответствии с федеральным законом. А пункт пятый той же части отдельно выводит из-под действия закона вывески и указатели, не содержащие сведений рекламного характера.

Представитель администрации поднял руку.

— Но конструкция подсвечена. Это привлекает внимание.

— Подсветка сама по себе не превращает обязательную информацию в рекламу, — ответила Наталья Борисовна. — В данном случае на вывеске нет рекламных призывов, преимуществ, цен, акций или предложений. Только наименование, вид деятельности, указатель и режим работы.

Сзади кто-то тихо фыркнул. Секретарь, наверное.

Я разжал ладони и положил их на колени. Пальцы были холодные, будто я их только что вынул из морозилки, — при том что батареи шипели на весь зал. Потёр их друг о друга. Потом сунул под бёдра, чтоб отогрелись. Картина забавная. Зато помогало.

Голова у меня всё понимала. Наталья Борисовна сказала «по существу», а это у неё высшая степень уверенности, дальше только «выиграем». Мои похолодевшие руки к этому знанию отношения не имели.

Судья читала документы долго, минуты три.

Три минуты в тишине — это очень много. Я пересчитал плитки на полу от своей скамьи до окна. Двадцать две. Пересчитал ещё раз, потому что сбился на восемнадцатой, и вышло двадцать три.

— Суд признаёт требование администрации о демонтаже вывески недействительным, — сказала она наконец. — Заявление удовлетворить.

Наталья Борисовна чуть повернула голову.

— Мы выиграли, — тихо сказала она.

Я кивнул.

Представитель администрации захлопнул папку. Буднично, без злости. Он, по-моему, знал заранее — ему велели отработать процедуру, он её отработал, а сейчас поедет писать отчёт о проделанной работе, заниматься перекладыванием бумажек с одного места на другое. А потом ещё и зарплату за это получит.

Мы вышли в коридор. Пальцы отогрелись сами собой.

— Спасибо, — сказал я.

— Закону спасибо, я тут ни при чём, — Наталья Борисовна убрала очки в футляр, футляр в сумку.

Она ушла к лестнице. А я достал телефон прямо в коридоре, у окна с решёткой.

Написал Лене — «Вывеску отстояли. Судья отказала им быстрее, чем я успел моргнуть. Снимать не будем».

Телефон дрогнул.

«Молодец. Я знала, что у тебя всё получится. У них не было шанса после надуманной придирки. Домой во сколько?»

«К семи-восьми примерно. Куплю то мороженое».

«То самое?»

«То самое, клубничное».

Я убрал телефон и пошёл вниз, мимо курящего в форточку мужика, задержав дыхание. Это был две тысячи шестой. Тогда курили всегда и везде, особенно, в государственных учреждениях. Курили и пили. А некоторые руководители-эстеты пили по несколько раз в день кофе с коньяком. Эстеты хреновы.

* * *

Сев в машину, собравшись завести её, я задумался…

Нет, не о клубничном мороженом и не об алкашах в рядах чиновников разных министерств и ведомств.

Я задумался про фильм про Ип Мана. До выхода первой части ещё около двух лет, если с этим фильмом не будет тут никаких изменений. Как раз выйдет в разгаре начала мирового финансового кризиса, когда придёт время мне реализовывать другие пункты стратегического плана.

Мне ведь двадцать три как бы. Но так-то сорок пять, навсегда…

Если точнее, я задумался не столько про фильм, сколько про Донни Йена. Не знаю почему именно сейчас, после суда, после этой дурацкой вывески, после моего сурового юриста и её спокойного «закону спасибо», но вот… в голове вдруг всплыло его лицо. Я знал его биографию достаточно хорошо, чтобы помнить главное, потому что интересовался в своё время: он пришёл в кино совсем молодым, ещё в восьмидесятых, много лет работал, снимался, ставил боевые сцены, пробовал себя в разных ролях и всё это время оставался человеком, который вроде бы находится рядом с большой карьерой, но никак не может в неё окончательно войти. Удачные работы, неудачные работы… Был «Герой», другие сильные работы, потом «SPL» в две тысячи пятом, после которого его положение заметно изменилось. А дальше, собственно, в две тысячи восьмом, когда ему уже сорок пять, выйдет «Ип Ман» — фильм, который окончательно превратит его в звезду. Так было в моей оригинальной реальности. Возможно, так или примерно так будет и в этой.

И вот, сорок пять лет. Именно это меня зацепило. Не двадцать пять, не тридцать, когда ещё можно списывать всё на молодость и говорить, что настоящее только начинается, а сорок пять, когда окружающие женского пола бальзаковского возраста и их самые ярые прислужники мужского пола уже начинают настойчиво намекать, что лучшие годы вроде бы позади, пора бы в огород — полоть гусей, кормить огурцы, теплить теплицу, жевать притуалетный щавель. Все те, кто всю дорогу завидовал тебе, что ты не подчинился системе, живешь жизнь свободную, занимаешься любимым делом. Все те, кто не хотят, чтобы у тебя жизнь стала лучше, чем у них. Крабы в ведре не бросающие своих попыток утянуть тебя обратно.

Уверен, что и у Донни Йена находились люди, которые говорили на разных этапах взросления: «Ну куда тебе? Куда? Сколько лет тебе уже? Иди, наконец, устройся на нормальную работу на завод, хватит уже витать в облаках!» А человек не сдавался, не слушал стадо, и в сорок пять лет, получает роль, которая становится главной в его карьере на тот момент. Причём не потому, что вдруг — бац такой, и стал талантливее, чем был двадцать лет назад. Он просто двадцать с лишним лет продолжал делать то, что умел, хотел, любил, и в какой-то момент накопленное мастерство встретилось с правильной ролью, правильным режиссёром и правильным временем.

Мне вообще нравились такие истории. В них нет красивой сказки про внезапно найденный успешный успех, который до этого просто спал внутри героя. Там есть годы, десятилетия, когда ты делаешь работу и не совсем понимаешь, принесёт ли она тебе хоть что-нибудь стоящее. Есть периоды, когда кажется, что другие уже ушли далеко вперёд, а ты всё ещё топчешься на одном месте. Особенно, если ты при этом позволишь себе быть зависимым от чего-то вроде Говнограма, где как ни откроешь профиль — у всех Lamborghini в восемнадцать лет, яхты в двадцать пять лет, элитные виллы в Palm Jumeirah в двадцать восемь лет.

Но суть в том… что есть неудачи, случайности, чужие решения, деньги, связи, рынок, мода и десятки вещей, которыми ты не управляешь. И всё равно остаётся одна вещь, которая принадлежит тебе: продолжать делать своё дело.

Наверное, поэтому мне всегда была по душе мысль о второй половине жизни. Карл Юнг писал, что человек не должен пытаться прожить вторую половину теми же правилами, которыми жил первую. С детства и до окончания школы в твою голову энергично закачивают кал, чтобы ты был системным, удобным, послушным. Потом в молодости ты встраиваешься в мир, учишься его правилам, набираешь статус, деньги (если получится), профессию, пытаешься соответствовать ожиданиям семьи, начальства, общества, наконец, собственного искажённого представления о том, каким должен быть нормальный человек.

Потом в какой-то момент обнаруживаешь, что большая часть этих «правил» вообще не твоя — она тебе агрессивно навязана и не имеет ничего общего с твоими личными стремлениями и желаниями. И если к этому моменту ты не превратился в скуфа, который только ворчит на жизнь и вспоминает, как его недооценили, как раз начинается самое светлое.

После сорока мужчина уже слишком много видел, чтобы всерьёз бояться каждого чужого мнения и уж тем более, чтобы создавать себе так называемых «идолов и авторитетов». Он знает цену попыткам понравиться всем, знает фатальность ошибки в стремлении быть безотказным добряком, знает, сколько сил можно потратить на людей, которые этого даже не заметят и не оценят, и понимает, что некоторые двери не стоит открывать просто потому, что за ними кто-то громко кричит. Если к этому возрасту мужчина продолжал упорно работать над собой, у него появляется очень неприятное для системы и стада качество. Он начинает жить по собственным правилам.

Мне было двадцать три. И при этом я уже знал, что такое сорок пять.

По паспорту я был молодым парнем, которому ещё только предстояло разобраться в жизни. А внутри у меня за плечами уже лежали десятилетия работы, бизнес, деньги, ошибки, разводные суды, люди, которых я потерял, люди, которых пришлось вычеркнуть самому из своей жизни (и таких было очень много), и слишком много ситуаций, в которых приходилось выбирать между удобством и эффективным для себя решением. В то же время я понимал, что жизнь не обязана становиться легче только потому, что ты наконец-то начал понимать, как она устроена. Она просто начинает требовать от тебя другого качества решений.

И вот здесь у меня было преимущество, которого у Донни Йена не было. Мне не пришлось ждать сорока пяти. В относительном смысле…

Мне выдали двадцать три года заново (вернее, двадцать два, но это детали), только вместе с головой человека, который уже прожил первую жизнь. Можно было снова получить молодость, энергию, здоровье и время, но не платить за них той же неопытностью и наивностью, которая обычно идёт в комплекте. Я уже знал, что некоторые вещи требуют десяти лет, некоторые — двадцати, а некоторые могут измениться за один вечер. Сладкие речи и красочные «демо-версии» у меня вызывали лишь усмешку, не более.

Знал я и другое: самое опасное состояние для мужчины — когда он перестаёт двигаться и начинает объяснять себе, почему движение больше не имеет смысла.

В прошлой жизни я, под закат в январе две тысячи двадцать шестого, вроде бы был успешен. Не великий магнат, не человек с фотографией на обложке Time или Forbes, но вполне состоявшийся мужчина, который мог позволить себе многое из того, о чём в молодости даже не думал. Только путь туда занял десятилетия. А теперь я снова оказался в начале, но уже с чётким пониманием того, куда идти и зачем.

Конечно, всё это совершенно не означало, что мне стало принципиально легко двигаться в этой новой жизни.

Мезенцев никуда не делся. Он продолжал подтачивать бизнес с той настойчивостью, которую я даже в каком-то смысле уважал. Если смотреть на него как на конкурента, он действовал последовательно: нашёл слабое место, давил туда, подключал людей, искал рычаги, ждал момента, когда я устану. Он был альфой, акулой в конкурентной среде, и у акулы нет привычки спрашивать добычу, удобно ли ей, что её сейчас съедят. Мне не нравились его методы, но его логику я понимал. Да я и понимал сам концепт того, что подобный Мезенцев должен был объявиться на горизонте рано или поздно.

С Вершининой было сложнее. Там я видел уже скорее не холодный расчёт, а какую-то личную обиду, которую сбрендившая тётка сама превратила в двигатель собственной жизни. Она столкнулась с тем, что есть область, в которой я оказался сильнее неё, и вместо того чтобы просто принять этот факт, начала искать способы меня зацепить, не гнушаясь преступных деяний. В стратегическом подходе такие люди опасны ровно до того момента, пока ты позволяешь им занимать слишком много места в голове. Потом они становятся просто шумом.

Хмм… Вершинина мне даже в какой-то степени напоминает этих безумных китайских тётушек, которые ведут себя как дикари из джунглей. Возможно, у неё примерно такой образ мышления. Быть такой — это сама цель. В Китае, кстати, крайне печальная ситуация в вопросе воспитания матерями своих детей. Помню, в двадцатых, многие китайские молодые люди, разъехавшись по всему миру для учебы в ВУЗе или для работы в иностранной компании делились в шортсах и рилсах о том, через какую жесточайшую тиранию со стороны матери они прошли в детстве, некоторые признают, что у них из-за этого развилось ПТСР со всеми вытекающими, что они не могут построить благоприятные отношения с противоположным полом. Может быть, у Вершининой, у той, которая настоящая, мать тоже была жестоким тираном?

Хмм… Интересный вопрос…

Сама цель.

Цель…

Когда ты идёшь к цели, препятствия перестают быть доказательством того, что цель неправильная. Они становятся частью маршрута. Иногда приходится ускоряться, иногда обходить, иногда останавливаться и чинить то, что сломалось по дороге. Можно злиться, можно уставать, можно ненавидеть очередной день, когда вместо работы приходится заниматься какой-нибудь административной дрянью. Но потом всё равно нужно встать и продолжить.

Я не был суперменом.

Вот честное слово, иногда я уставал так, что хотелось закрыть дверь, выключить телефон и несколько дней никого не видеть! Иногда я сомневался, правильно ли вообще выбрал этот путь. Только сомнение ничего не решает. Усталость тоже ничего не решает.

Решает сила воли.

Мужчина не обязан быть неуязвимым. Он может ошибаться, проигрывать, уставать, бояться, иногда падать и даже ненадолго терять направление. Важно другое: он должен продолжать становиться сильнее и не отдавать управление собственной жизнью обстоятельствам, которые случайно оказались громче него. Мальчик изначально, в отличие от девочки, рождается с ценностью — равной нулю. Поэтому мальчику, парню, мужчине, чтобы стать кем-то, чтобы с тобой начали считаться, нужно очень сильно трудиться, превозмогая пот и кровь, давление.

Сила вообще не очень похожа на вечную уверенность в себе. Скорее она похожа на способность снова делать нужное дело утром после того вечера, когда тебе казалось, что больше не хочется ничего.

В этом смысле мне нравился и «Ип Ман».

Да, я про реального мастера в том числе. Там тоже не было ничего лёгкого и воздушного. Он прожил долгую жизнь, пережил войну, переехал в Гонконг уже не молодым и там заново выстроил себе жизнь. Он преподавал вин-чунь, постепенно набирал учеников, и одним из них позднее стал Брюс Ли. Меня это очень привлекало: никакой красивой линии от рождения к вершине. Просто человек делал своё дело в обстоятельствах, которые постоянно менялись, и продолжал делать его дальше.

Донни Йен должен был сыграть его в сорок пять.

Мне тоже сорок пять, но мой «Ип Ман» всё же ещё впереди. Хоть и с преимуществом на дистанции, но не делающим путь лёгким.

Я мог ошибиться с бизнесом. Мог переоценить свои силы. Мог получить ещё десять проверок, двадцать проблем и пару ударов, которые сейчас даже не представлял. Мог потерять деньги, людей, отношения, время. Да даже с Леной — её отношение ко мне могло на деле оказаться высококачественной демкой (надеюсь, что нет).

Но у меня оставалось главное: я уже твёрдо знал, куда хочу прийти, и понимал, что путь туда не обязан быть приятным!

Я посмотрел на своё отражение в зеркале заднего вида ещё раз.

Двадцать три года.

Хех…

По паспорту — двадцать три. По голове — сорок пять. А по количеству дерьма, которое уже успело на меня свалиться за последние месяцы — иногда и все семьдесят.

Я улыбнулся своему отражению и повернул ключ зажигания, чтобы продолжить движение вперёд.