Артём

Четырнадцатое января прошлого года. Тот же залив, та же вода — маршрут один в один.

Я здесь утонул.

Обычно я вспоминал это одной строкой, скупо, как запись в журнале инцидентов: свалился через паром, Ко Лан, темноту и удар в висок. Строка как строка, я прожил с ней полтора года и почти её не открывал.

Сейчас она развернулась целиком, со звуком, и руки у меня заледенели.

В тридцать три градуса, на солнце, пальцы вдруг стали ледяными. Сердце ударило куда-то в горло и застучало там мелко и часто. Звуки отъехали — двигатель, европейские дети, вода, всё стало далёким, будто их слушали через подушку, — а палуба под ногами сделалась тонкой, почти бумажной.

Пришла глухая, абсолютная уверенность, без единого сомнения. Сейчас накатит волна и заберёт меня обратно.

В две тысячи двадцать шестой, к пустой квартире и судебным бумагам. Или закинет ещё дальше — в тридцать шестой, про который я не знал вообще ничего. Или, наоборот, отбросит назад, в семьдесят девятый, поставит восемнадцатилетним на остановку без Dornet, без Кита, без Лены, с непониманием, как начинать всё с нуля в работе айтишника.

Но, с другой стороны — и без паскуды Вершининой.

Логики в моих опасениях, должно быть, не было ни грамма. Волны не ходят по расписанию переносов. Если один раз перенесло сюда, это не значит… ничего это не значит. Или значит?

Умом я всё понимал.

Страху было плевать на мой ум.

Дыши, Артём Дорохов.

Четыре секунды вдох. Шесть секунд выдох. Медленно. Психотерапевт из прошлой жизни поставил мне эту технику для снижения возбуждения и расслабления в стрессовых ситуациях, и она вытаскивала всегда.

Вдох сорвался на второй секунде. Горло не брало воздух, как мокрая бумага не берёт чернила.

Ещё раз. Вдо…

Паром качнуло снова, и я вцепился в лавку так, что заныли ногти.

НЕ СЕЙЧАС. Пожалуйста. Не сейчас!

— Тём?

Голос Лены пробился издалека, как с другого этажа.

— Тём, ты белый весь. Тебе плохо???

Я хотел сказать «нормально». Но получился кряхтящий звук…

Она не закричала и не стала звать людей. Она взяла мою руку двумя руками — ладони у неё были горячие, а моя, видимо, ледяная, потому что она вздрогнула, — и придвинулась вплотную, плечом в плечо.

— Тихо. Я тут. Держись за меня.

— …

— Дыши со мной давай, а? Вдо-о-ох… и выдыхаем. Вдо-о-ох…

Она дышала громко, напоказ, как медсестра в процедурной. Европейская женщина напротив покосилась. Ну и пусть косится.

На третьем круге я поймал её ритм, а на пятом четыре секунды снова стали просто четырьмя секундами — без счёта и усилия. Звуки возвращались один за другим — двигатель, детские голоса, плеск воды за бортом, стук чьих-то сандалий по доскам, — и палуба под ногами перестала быть бумажной.

Я нашёл глазами сетку с жилетами и пересчитал их — вроде как тринадцать штук, если я не ошибся. На шестьдесят с лишним человек. Не густо. Вопрос безопасности закрыт на «отвали».

До острова оставалось недолго, минут двадцать, как подсказал нам на ломанном английском человек из персонала, заметив моё тревожное состояние. Я просидел их, минуты эти, держа Лену за руку и не отпуская взглядом горизонт — он один не качался. За него я держался взглядом так же крепко, как руками — за лавку под собой.

— Перегрелся, — сказал я, когда паром ткнулся в пирс. — Бывает.

— Ты в тени сидел.

— Значит, недоспал. Или комар укусил.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, секунды на три, и не стала спорить.

— Ладно, — сказала она. — Комар так комар.

* * *

Ко Лан оказался маленький и настоящий. От пирса до пляжа шли пешком мимо десятка домов деревни, а дальше можно было взять мототакси по грунтовке — тридцать бат. Пляж — белая дуга, вода до самого дна, зелёная гора позади, а у кромки леса щенок гонял крабов. Лежаков два неполных ряда, половина пустых. Лодок у берега три.

Маску Лена купила прямо у пирса, за пятьдесят бат, как ей и обещали девчонки на лежаках. Померила тут же, быстро сняв шляпу, и стала похожа на водолаза-колхозника.

— Ну как?

— Ты просто космос, детка, — сказал я чистую правду.

В двадцать шестом сюда возили конвейером: катера один за другим, к обеду тысячи людей, вода у берега мутнела от винтов. А сейчас новёхонький песок скрипел под ногами, как снег в январе.

Ляпота…

Лена плескалась у берега, ныряла с маской, выносила показывать ракушки и один раз — живого крабика, который держал её за палец, а не наоборот. Я сидел под навесом и заходил в воду по колено. Дальше не пошёл. Она заметила — и не позвала. Не стала настаивать, не стала подшучивать.

Выныривая, она садилась рядом на песок, мокрая, в съехавшей маске, и пересказывала мне море вслух.

— Там коралл, как капуста. Только фиолетовая. А в нём рыбка живёт, вот такусенькая и суровая. Я палец поднесла, а она, капризуля, меня прогнала. Меня! Я же в сто раз больше.

— Территория её. Охраняет.

— Смелая. Возьму пример. — Она отжала волосы. — Пойду ещё раз пугаться.

И пошла.

Обедали тут же, в тени: жареный рис, ананас, вода со льдом.

— Лен.

— М?

— Я один раз чуть не утонул. Давно. Не здесь.

Формально в этих трёх предложениях не было ни слова вранья. По сути они были враньём от первого до последнего слова.

Она положила ложку.

— Почему не рассказывал?

— Нечего рассказывать. Вода. Потом берег. Всё.

— А сегодня на пароме…

— Накрыло. Бывает, значит, и у меня.

Она помолчала. Поковыряла рис.

— Не хочешь — не рассказывай, — сказала она. — Только ты вот что… не молчи так больше, ладно? Ты когда молчишь и белый — вот тогда страшно. А так — ну накрыло и накрыло. Подышим вместе.

— Ага.

— За руку держась, — уточнила она.

Мне было стыдно. Не за панику — паника не спрашивает разрешения. За конструкцию из полуправды, которую я собрал за три секунды, как аварийную заглушку: лишь бы наружу не сыпалось. Лена приняла заглушку не глядя, потому что верит мне.

Разница между «не солгал» и «сказал правду» — примерно как между «работает» и «работает нормально».

Это я тоже промолчал.

После обеда она вытащила меня в воду. За руку, по чуть-чуть, как выводят на лёд человека, который один раз уже провалился.

— По колено.

— По колено я уже был.

— Тогда по пояс. И стоим. Ничего не делаем, просто стоим.

Мы стояли по пояс. Вода была тёплая, прозрачная до самого песка, полосатые рыбки тыкались мне в ноги и уходили к её ногам — там кормили хлебом. Лена держала меня за руку и делала вид, что смотрит на рыбок.

Со стороны — романтика. Изнутри — учения по эвакуации.

Но я стоял. Пять минут, десять. Вода как вода. Никуда меня не тянуло, ничего не накатывало.

— Видишь, — сказала Лена. — Море хорошее.

— Ага.

Хорошее, да. К морю у меня претензий не было. У меня были претензии к одному конкретному парому, до которого отсюда двадцать лет.

Этого я ей, понятно, тоже не сказал.

Обратно я взял спидбот. Дороже, но преимущество в скорости.

— Быстрее же, — сказал я.

— Ага, — сказала Лена. — Быстрее.

Купилась она или нет — не знаю. Скорее нет.

Спидбот прыгал по волнам, Лена визжала и смеялась, придерживая шляпу. Мне, как ни странно, было легче: другой звук, другой корпус, другая скорость. Ничего общего с тем паромом. Голова приняла аргумент…

* * *

Вечером были душ, ужин, набережная — всё как всегда, только я чуть больше молчал, а Лена чуть чаще брала меня за руку. Ни одного вопроса за весь вечер. Ни одного. Она не пыталась вытянуть из меня больше деталей, не смотрела слишком внимательно, не делала вид, что ничего не заметила. Просто иногда касалась моей ладони, когда мы шли рядом, будто этого было достаточно.

Ночью я проснулся в три с чем-то.

Кеша цокал на потолке — охранял. Лена спала, подложив ладонь под щёку; серёжки она так и не сняла с момента, как надела. Синие камушки едва заметно поблёскивали в слабом свете с улицы. За балконной дверью шумело. Море было слышно даже сквозь закрытые стеклянные двери, и этот ровный гул почему-то сразу напомнил мне паром.

Я вышел на балкон.

Море в просвете между крышами было чёрное, гладкое, с огоньками рыбацких лодок у горизонта. Дальше вода сливалась с небом, и только редкие огни позволяли понять, где заканчивается одно и начинается другое. Прибой внизу дышал ровно: накат, шорох, пауза. Накат, шорох, пауза. Никаких внезапных толчков, никакого скрипа металла под ногами, никакого ощущения, что поверхность сейчас качнётся.

Четыре секунды вдох. Задержка. Шесть секунд — выдох. Теперь получалось. Воздух входил спокойно, грудь поднималась без усилия.

Мда… Легко получалось. Ночью, на суше, в номере отеля. Грош цена технике, которая работает только тогда, когда не нужна. Я мог сколько угодно считать секунды здесь, под шум кондиционера и прибоя, когда под ногами была неподвижная плитка.

То, что Лена больше не спрашивала на тему парома, не значило, что она забыла. Она у меня не спрашивает ровно то, что запоминает. Могла промолчать сегодня, завтра и неделю, а потом совершенно буднично вернуться к тому, что я считал давно закрытым вопросом. Или нет.

Скоро мы улетим домой. Там регламенты, юрист, Кит, Вершинина со своей колонкой — там я всё умею и всё могу посчитать. Там каждый день расписан делами, цифрами и людьми, с которыми я знаю, что делать. Там достаточно открыть ноутбук, поднять документы и начать работать.

А здесь я стоял босиком на тёплой плитке и слушал море. Тёплая поверхность под ступнями, влажный воздух на коже, редкий шум машин внизу — всё было настолько обычным, что от этого становилось умиротворённо.

* * *

Возвращение к рутине. Тюмень. Работа. За время моего отсутствия ничего неординарного не происходило.

Дни стояли хорошие, летние. Жара спала до двадцати восьми, по вечерам я выкатывал свой мотоцикл Honda и уходил по Червишевскому тракту в сторону Онохино, туда, где по обе стороны дороги были поля с ещё не созревшими хлебами. Канал рос по количеству просмотров и подписчиков. Мессенджер тоже.

Я почти поверил, что обошлось — про отказ Мезенцеву.

Но… начали через пару дней после моего возвращения из Таиланда. По хронологии событий я сразу понял, откуда ветер дует. Да и Тарханов тогда ещё стращал деликатно.

Пожарный офицер лет двадцати шести. Синяя форма, погоны внутренней службы, чёрная пластиковая папка с резинками по углам. Государственный инспектор города Тюмени по пожарному надзору, старший лейтенант. Распоряжение он предъявил сам, не дожидаясь просьбы: внеплановая проверка по обращению «бдительного гражданина».

Ходил полтора часа, медленно, тщательно выискивая. Предписание вышло на десять пунктов. Не утверждена инструкция о мерах пожарной безопасности. Участок электропроводки проложен с нарушением требований пожарной безопасности по горючему основанию. Соединение провода выполнено скруткой. Курение в неположенном месте (нашёл помятый окурок в складском помещении, который, видимо, случайно зацепился в протектор чьего-то ботинка с улицы, а в помещении выпал; никто из моих сотрудников не курил на рабочем месте). Работники не прошли противопожарный инструктаж (отсутствовали подписи в журнале). Огнетушители не пронумерованы. Не ведётся журнал учёта наличия и состояния первичных средств пожаротушения. У одного огнетушителя истёк срок перезарядки. План эвакуации не соответствует требованиям ГОСТ. Эвакуационный выход загромождён коробками, которые стояли там третий день, потому что в них лежало оборудование для нового клиента.

— Штраф — десять минимальных размеров оплаты труда, — сказал старший лейтенант, заполняя постановление. — Тысяча рублей. Оплатит ваш технический директор Денис Китаев, как ответственный за пожарную безопасность по приказу. Квитанцию мне.

Я посмотрел на бумагу, где чёрным по белому стояло «в размере десяти минимальных размеров оплаты труда», и подумал… а, неважно, что я подумал.

— Это по первому разу, — добавил он, застёгивая папку. — По второму мы уже в суд идём. А суд может и приостановить деятельность. До девяноста суток.

Он сказал это буднично, как говорят «дождь обещали».

* * *

Ещё через два дня пришло уведомление из администрации Центрального округа. Вывеска размещена без согласования эскизного проекта, паспорт рекламного места не оформлен, демонтаж за счёт владельца в десятидневный срок.

Речь шла о нашей вывеске на входе в коридор, ведущий в наши офисы, которая висела с прошлого года и на которой было написано название, вид деятельности и режим работы.

В кабинете, куда меня отправили разбираться с уведомлением, за столом сидела женщина из отдела, занимавшегося наружной рекламой.

Вид у неё был надменный. Она не подняла глаз.

— Это не реклама, — сказал я. — По статье девять закона о защите прав потребителей я обязан довести до сведения клиентов название, адрес и режим работы. Есть информационное письмо Президиума Высшего арбитражного суда от девяносто восьмого года, номер тридцать семь, пункт восемнадцатый: обязательные сведения рекламой не являются независимо от манеры исполнения. И с первого июля действует новый закон о рекламе. Пункт пятый части второй статьи второй: вывески без рекламной информации под него не подпадают.

Она наконец подняла глаза. Смотрела с презрением, словно какая-то челядь посмела её, королевну, беспокоить своими глупыми беседами.

— Молодой человек. Не тратьте моё время. Вы это в суде расскажете.

В этом она была права. Дело выигрышное, практика на моей стороне, юрист найдётся. Мне на это нужно было пару-тройку недель, две поездки в суд и голова, свободная для того, чтобы этим заниматься.

* * *

Следом пришла и трудовая инспекция.

Рябая женщина лет пятидесяти вошла в кабинет, показала удостоверение и села. Положила на стол папку, достала ручку и только потом посмотрела на меня.

— Распоряжение?

— Мне достаточно удостоверения. У государственного инспектора труда особый порядок, посмотрите статью триста пятьдесят семь Трудового кодекса Российской Федерации от две тысячи первого года на досуге. Основание — обращение работника.

Она назвала фамилию — Вагин. Вагин Олег Олегович. И я вспомнил. Мужик работал у меня месяц, примерно в конце две тысячи пятого. Помогал таскать и обжимать кабель на крупном объекте. Договорились устно, платил я наличными раз в неделю, ушёл он сам по окончании проекта, без скандала. Всё, как изначально договаривались. Нанял его тогда чисто для временной черновой работы.

Доказать, что он у меня не работал, я не мог. Договора не было. В памяти осталось только общее впечатление: месяц возни с кабелем, несколько конвертов с наличными и человек, которого я после окончания проекта больше не видел.

— Трудовые книжки… — начал я.

— Трудовые книжки не показывайте, — перебила она, не поднимая головы. — Вам их вести не положено, вы предприниматель. С октября будет положено, закон уже принят. А пока документом является письменный трудовой договор. Вот их и покажите.

Это была статья триста девять Трудового кодекса в тогдашней редакции: до шестого октября предприниматель действительно не имел права вести трудовые книжки. Закон уже приняли, но до вступления изменений оставалось менее двух месяцев.

Договоры у меня были в идеальном порядке. Все в двух экземплярах, с приложениями, с должностными инструкциями. Лена вела кадры добросовестно. На этом участке я был спокоен: тут придраться было не к чему.

Инспектор пролистала папку.

— Так. А зарегистрированы они где?

— В каком смысле зарегистрированы?

Она посмотрела на меня, и по этому взгляду я понял, что сейчас будет дорого.

— Статья триста три Трудового кодекса. Работодатель обязан зарегистрировать трудовой договор с работником в органе местного самоуправления по месту своего жительства. У вас куча договоров. Зарегистрировано ноль.

— Подождите, а это требование разве не отменено?

— Пока ещё нет. До октября вы должны это соблюдать. Так что, на данный момент это нарушение.

Упустил, вылетело из головы. И инспектор прекрасно знала, что именно сейчас она может меня на этом поймать.

Засланный казачок из трудовой инспекции конечно же знал наиболее вероятные уязвимые места! Даже Вагина умудрились откопать из небытия!

Блин! Я очутился прямо внутри той старой шутки: «Причины головной боли: мигрень, гипертония, стресс, Олег»…