Марина

— Послушай, Гера. Комментарии — это мусор. Мусор никто не разгребает всерьёз. Максимум он психанёт и закроет их вообще — а мне только того и надо, потому что закрытые комментарии под роликом «помощь от Dornet» — это и есть моя картинка: помощи нет. Сделай. Дорого — пусть дорого. Я плачу. Тебе хватит сполна на то, чтобы сделать всё по уму, себя обезопасить и ещё на мороженку останется.

Гера долго смотрел на меня.

Над ним ничего не висело — я не тратила метку. Но мне и не нужен был тег, чтобы прочитать лицо человека, который решил, что спорить больше не будет, и просто запомнил, что предупреждал.

— Хорошо, — сказал он. — Под запись твоего «я плачу». Но когда он подойдёт близко — а он подойдёт ближе, чем в первый раз, — ты вспомнишь этот разговор.

— Вспомню.

— И не скажешь, что не предупреждал.

— Не скажу. Ты главное держи язык за зубами. До сих пор непонятно, какая птичка Дорохову напела про меня после той атаки.

Он допил свой кофе.

У меня запиликал телефон — оповещение о получении сообщения. И ещё дополнительно кинули дозвон. Олеся. Видимо, что-то важное. Я полезла в сообщения, чтобы прочитать, что она написала.

— Ладно, Марин, покедова. Время поджимает. Задачу понял, организую. По сумме — дам знать сегодня позже или завтра.

И Гера очень быстро вышел, оставив на столе сумму за свой заказ.

Я открыла сообщение от Олеси:

«Прив. Не спишь? Тут в срочных новостях по ТВ сказали, что, мол, уважаемый в литературном сообществе препод с нашего бывшего ВУЗа покончил собой. Был так молод. Наш Алексей Николаевич, который Бродского ещё читал. Помнишь? Прикинь? Что-то про „я не создан для любви в этом мире бренном“ вскользь упомянули. Так грустно…:(((».

«Привет, Олеся. Поняла. Я занята».

Вот же блин… Лёша-Лёша, ну зачем же так⁈

Ладно, у меня были дела поважнее слёз и соплей.

Дорохов=Dornet=Конкурент.

Я не оправдывалась перед собой по дороге домой в такси. И не корила себя. Я знала, что делаю, и делала всё чётко. Борьба, которую я должна была выиграть любой ценой. Для себя. Для других женщин, чтобы показать им своим примером — патриархат не пройдёт!

Я это за собой зафиксировала, улыбнулась довольная, и просто продолжила поездку домой в тишине от каких-либо мыслей.

* * *

Дома меня встретила Алиса, мяукнула для порядка и ушла к миске по своим кошачьим делам, которые у неё всегда важнее моих. С намёком пошла к миске.

Яркость верхнего света я приглушила, голове от яркости было бы только хуже. Постояла под душем, выпила таблетку от головной боли, взяла ноутбук и села в кресло, зажгла настольную лампу и осталась в комнате с одним этим пятном света.

Закрыла глаза на минуту.

Потом открыла ноутбук.

Моё «Медиа72» не занималось ежедневной текучкой. С самого начала я определила профиль как расследовательское издание. Никаких заметок о каждом ДТП, срочных сообщений о приезде чиновника или новостей в духе «на улице снова прорвало трубу». Этим занимались новостные редакции и информационные агентства. Мне нужны были истории, ради которых человек открывает материал не на две минуты, а садится и читает. А потом еще несколько дней переваривает прочитанную информацию, прозревая.

Поэтому я открыла форум «Вместе», затем прошлась по зачаткам нескольких тюменских новостных сайтов от популярных печатных изданий, которые как раз жили скоростью: кто раньше сообщил, тот и молодец. Новости там появлялись одна за другой, короткие, сырые, почти без разбора. Мне этого было достаточно.

Да, суммируя увиденную информацию, Лёша горемычный наложил на себя руки. И написал предсмертную записку. Без имён, без деталей. Что-то абстрактное про любовь-нелюбовь, примерно как Олеся и сказала.

Ничего особенно трагического я в этом не находила. Люди умирают. Иногда по собственной воле. Алексей выбрал именно такой способ закончить историю, которая началась у него в голове задолго до того, как закончилась в реальности. Его смерть была просто фактом, а не поводом для моего душевного участия.

Самое важное — моё имя нигде не фигурировало. Никакая Алина нигде не заявляла, что «я знаю ту сучку крашеную». Значит, когда он давал ей волшебного пенделя, да и потом, видимо, ничего конкретного обо мне не сказал. Просто — другая девушка. Абстрактная девушка. Без имени, без подробностей.

Ну и хорошо.

Это было единственное, что меня действительно беспокоило. У него хватило ума меня не впутывать в это. Ещё не хватало, чтобы моё имя начали полоскать по всему городу в связи со смертью этого стихоплёта слезливого. Мне совершенно не хотелось становиться частью чужой посмертной легенды.

Единственное… если сотовый телефон был при нём, там могла сохраниться наша былая переписка и журнал звонков. И это может стать поводом для следователя побеседовать со мной, если они решат заморочиться этим делом. Но, может, и удалил всё. Или телефон сломал, выкинул туда, где никогда не найдут. Или следователи махнут рукой: «Помер да помер. Что бухтеть-то?».

В любом случае, я не могла контролировать этот нюанс. А, значит, нет смысла этим голову забивать. Если следак выйдет на связь — там уже и буду думать.

Похрен.

Я закрыла ноутбук, отложила его в сторону, некоторое время ещё поразмышляла о своём стратегическом планировании.

* * *

Про Dornet на сегодня было решено всё. Мансуров лёг в графу «полезное, разработать», Дегтярёв — в «непонятное, не забыть», и оба меня сейчас занимали мало.

Думала я о человеке, которого мне так и не показали.

Ситников.

Я взяла телефон и написала Свете, коротко, ночным телеграфным стилем, чтобы не упустить важное, прямо здесь и прямо сейчас: собрать всё открытое по этой фамилии. Газеты, справочники, любые упоминания, фотография, хоть одно интервью, откуда он и чем владеет. Проснётся — прочитает.

Света в рабочее время проштудировала задачу и я предвидела, каким будет ответ, ещё когда набирала сообщение.

Почти ничего.

Пара упоминаний в хронике, «при поддержке» и «благодаря содействию». Строчка в списке попечителей. Благотворительность — детский дом, спорт, храм, ещё какая-то программа для музыкальной школы. И всё. Ни одной фотографии. Ну, кроме пары каких-то корявых старых, где ничего толком не понятно. Ни одного интервью. Ни одной прямой цитаты. Ни одного слова о том, откуда деньги. Человек, который платит ровно за то, чтобы его не было видно, — и платит, судя по всему, хорошо, потому что не видно совсем.

Я знаю этот сорт людей. Я сама из этого сорта, только пожиже. Того, кого видно, можно посчитать и обойти. Того, кого нет, нельзя ни посчитать, ни обойти. Он есть везде и нигде.

Так и становятся серыми кардиналами…

Я открыла блокнот.

Там, наверху, обведённое рамкой ещё давно, стояло: «Артём Дорохов, Тюмень». И моей рукой под рамкой: «Первый потенциальный противник». Тогда я обвела его, ничего толком о нём не зная, — по одному ощущению, что этот человек будет стоять у меня на пути. И не ошиблась ведь. Очень старая запись, но до сих пор актуальная.

Я перевернула на чистую страницу.

И, помедлив, написала и обвела рамкой второе имя.

«Ситников».

Долго держала карандаш над строчкой снизу, где полагалась подпись. С Дороховым тогда было просто — он был напротив меня, в моём поле, я его видела, пусть и не в лицо. А этот — призрак. И именно поэтому подпись пришла сама, короткая.

Я написала: «Этот стоит выше. И, кажется, надо мной».

Артём

Дверь самолёта открыли, и в салон вошёл Таиланд.

Тёплый, мокрый, с запахом керосина и чего-то сладкого. Перезревшего. Лена втянула этот воздух носом и посмотрела на меня так, будто я его заказывал отдельно, за доплату.

— Тут всегда так пахнет?

— Всегда.

— Откуда знаешь?

— Читал.

Читал, ага. В том числе по месту событий.

Аэропорт назывался Don Muang, тот, который Bangkok International Airport. Старый, гулкий, вентиляторы под потолком размером с винт кукурузника. Наружные двери почти всё время стояли распахнутыми, и внутрь тянуло влажной жарой. Очередь на визу ползла минут сорок. Женщина в форме забрала наши паспорта, приклеила в каждый по визовой наклейке, взяла положенную сумму бат и сказала Лене:

— Sawatdi kha.

Лена ответила:

— Здравствуйте.

И зачем-то поклонилась, сложив ладони перед собой. Женщина засмеялась.

Через месяц с небольшим восточнее Бангкока запустят новый аэропорт — Suvarnabhumi Airport. Стеклянный, огромный, с крышей волной. Я в него прилетал. Точнее, прилечу. Точнее — не знаю, как это правильно спрягать.

До Паттайи ехали автобусом, почти два с половиной часа. Кондиционер в нём работал так, как наш офисный сплит не работал даже в лучшие свои годы. Лена уснула у меня на плече ещё на выезде из Бангкока и проспала все рисовые поля.

Путёвка на двоих на две недели вышла тысяча триста долларов. Ленина знакомая из турагентства скинула нам процентов десять как своим и взяла с Лены обещание привезти магнитик. Отель был на третьей линии, зато с балконом и видом на кусочек моря между двумя крышами.

На потолке в номере жил геккон. Средненький, полупрозрачный. Лена назвала его Кешей и запретила тревожить.

— Он же комаров и тараканов ест. Причём, тут тебе не только миниатюрные тараканы, как в России. Но и с большой палец взрослого мужчины, летающие.

— Он над кроватью сидит.

— Значит, охраняет.

Забегая вперед, ночью Кеша, как любой уважающий себя геккон, издавал довольно громкие характерные щёлкающие и… эмм… похожие на отрывистое кваканье звуки.

Набережная оказалась низкой. Вот это первое, что я заметил. В моей памяти над Паттайей стояли свечки по тридцать-сорок этажей, стекло, строительные краны. Здесь высотки тоже попадались, но их было гораздо меньше. Между ними оставалось слишком много воздуха, а пальмы кое-где казались выше домов.

Русских вывесок не было. По крайней мере, на этом участке я не увидел ни одной. Только тайские и английские. В двадцатых русский здесь уже лез в глаза почти из каждой витрины. Тогда его ещё нужно было искать.

И чисто. Песок как песок, вода как вода. Я эту воду помнил другой.

В двадцать шестом Паттайя была заезженная, как видавшая виды маршрутка. А эта — молодая.

Как я.

Yeah boy!

Хехе!

Транспорт тут назывался «тук-тук»: синий пикап с двумя лавками в кузове, десять бат с человека за обычную поездку по городу. В потолке над лавками была кнопка звонка: нажал — водитель останавливался у ближайшего удобного места. Лена от кнопки была в восторге и жала её всегда сама, даже когда выходить было ещё рано.

Паттайя вообще казалась мне какой-то недоделанной версией той, которую я знал. Всё уже было на месте: отели, бары, массажные салоны, торговля, туристы, бесконечные пикапы. Только город ещё не успел разрастись и уплотниться до привычной мне плотности. Между знакомыми приметами будущего оставались пустоты.

Море она приняла не сразу. Постояла по щиколотку, посмотрела на горизонт.

— Я море один раз видела. В Анапе, в десять лет. Оно серое было и холодное. Вроде и деньги у семьи всегда были… но отец постоянно в работе. Да и я была с головой погружена в учёбу, кружки, секции…

— Это потому что Анапа. Поэтому серое и холодное.

— Ой, да ладно тебе! Не обижай Анапу. Сам-то где бывал? На пруду в Мухосранске да на озерце в Малых Зажопинцах?

Я загадочно промолчал, глядя не неё, потому что ответить было нечего. Я бы, конечно, мог многое рассказать Лене о красочных и живописных местах, где я бывал по всему миру. Но… не мог.

— Кстати, Артём, о секциях. Ты вот ходишь в секцию тайского бокса, а сейчас ты оказался на родине этого единоборства! Правда, тогда ещё государство называлось Сиам.

Сказала, посмотрела задумчиво в сторону горизонта и пошла в воду, как в наступление.

Плавала она, кстати, лучше меня. Школьная секция, два года, разряд не дали — «тренер сказал, характер есть, скорости нет».

— Догоняй!

Я догонял. Вода держала, как парное молоко: солёная, тёплая, лёгкая. В августе море здесь было почти горячим, и после первых минут уже не хотелось выходить. Я нырял, доставал со дна ракушки, лежал на спине и смотрел в белое от жары небо. Море как море. Лучшее из всех, что я видел в обеих жизнях.

Забегая вперёд: к воде у меня вопросов не оказалось. Вопросы, как выяснилось, были не к воде.

На второй день она сгорела — плечи и нос. Вечером я мазал её гелем с алоэ вера из аптеки, она шипела и говорила, что оно того стоило.

Деньги мы поменяли в обменнике у отеля: за сто долларов давали три тысячи семьсот бат с мелочью. Лена взяла у меня калькулятор в телефоне и первые дни пересчитывала всё подряд.

— Тём, шейк из манго — двадцать бат. Это же четырнадцать рублей. За такое!

— Ага.

— А маска для плавания — пятьдесят. Слушай, а чего у нас дома всё так дорого?

— Логистика, — сказал я.

— Чего?

— Везти далеко.

— А. Ну да. — Она отпила шейк. — Всё равно нечестно.

На третий день она решилась на массаж. Пляж, навес из пальмовых листьев, топчан на песке, двести бат за час. Тайка лет шестидесяти закатала рукава, хрустнула костяшками и взялась за Лену как за тесто: подняла ей руку выше головы, надавила коленом между лопаток, свернула пополам, потом развернула в другую сторону. Что-то у Лены в спине хрустнуло на весь пляж.

— Тём, — позвала она с топчана слабым голосом, будто её уже отпевали. — Меня сломали.

— Починили, — сказала тайка. По-русски. Больше по-русски она не сказала ни слова за весь час, только это одно, зато в нужный момент.

Обратно Лена шла медленно, покачиваясь, и с каждым шагом на лице у неё разливалось всё более довольное выражение.

— Как спина?

— Ватная. В самом лучшем смысле.

Вечером, на набережной, она вдруг остановилась.

— Ты как будто тут уже был.

— С чего?

— Ну вот знаешь всё. Где деньги менять, где есть, сколько что стоит. Идёшь — не крутишь головой.

— Путеводитель читал. Целых два. В интернете посёрфил немного. Я ж любознательный и читать люблю.

— Собранный ты у меня. — Она взяла меня под руку. — Даже в отпуске собранный.

Я пожал плечами.

Да-да. Про третий путеводитель, который у меня в голове, с картинками из двадцать шестого года, рассказывать было нельзя. Никому. Ей — в первую очередь.

Кормила меня она со всей заботой, как обычно. В Тюмени готовила, здесь покупала. Находила на рынке лоток, тыкала пальцем, торговалась жестами, без единого общего слова с продавцом, и приносила мне то куриные шашлычки, то манго, то лапша пхат кхи мао с креветками, то суп, от которого слезились глаза.

— Ешь, Артём… Тут кисло, остро и вкусно.

— Это том-ям суп.

— Сам ты том-ям. Ешь.

На рынке же она нашла дуриан.

— Это что за ёжик?

— Дуриан. Король фруктов.

— А как? А что он из себя представляет? Чем пахнет? Не знаешь?

— Понюхай и скажи мне.

Она понюхала. Отошла на шаг. Посмотрела на меня как на человека, который подложил ей на стул кнопку.

— Им же можно людей разгонять!

— Хахаха! Поэтому с ним нельзя в отель. Видела табличку на ресепшене, перечёркнутый ёжик?

— Так это он⁈

— Он самый, ага. Об этом вонючем ёжике я тоже читал.

* * *

Лучше всего тут было вечером.

Жара к семи спадала до терпимой, и город включался, как гирлянда. Ночной рынок начинался с запаха: уголь, лайм, жареный чеснок, сладкий дым от гриля — всё разом, слоями. А следом накатывал звук — шипение сковородок, тарахтенье мопедов, гул генератора у крайнего лотка, тайская эстрада из колонки, и всё это укладывалось ярусами, один поверх другого, ничего не забивая. Лёд хрустел в тележках. Над лотками висели голые лампочки, и от них у еды был такой вид, что есть хотелось даже сытому.

— Тём, а это кто? Не могу понять. Осьминог что ли?

— Кальмар.

— А почему плоский?

— Потому что его расплющили и высушили. Сейчас погреют на углях и будет…

— Не рассказывай! — Она уже протягивала продавцу двадцатку. — Я сама.

Прожевала. Подумала.

— Резина. Вкусная резина. Будешь?

— Буду.

Резина была и правда вкусная.