Карета Хлудова отъехала от освещённого крыльца Благородного собрания. Возле подъезда ещё теснились экипажи; кучера перекликались, лакеи открывали дверцы, лошади били копытами по камню. Музыка доносилась из высоких окон и слабела с каждым поворотом колёс. Котильон продолжался без нас. Губернский вечер потерял трёх гостей и сохранил полную способность веселиться дальше. Парамон Ильич занял прежнее место по ходу движения. Анфиса Парамоновна села по левую руку от отца, я устроился напротив них.

В свете боковых фонарей обивка, лица и белые перчатки появлялись на несколько секунд, затем карета проезжала тёмный участок улицы, и внутри оставались только очертания. Парамон Ильич снял шляпу, положил её на колени и проверил часы. Анфиса расстегнула накидку у горла. Я снял перчатки и обнаружил на правой ладони следы от собственных ногтей. Вечер всё же добрался до меня через мундир, ужин и несколько слоёв светского достоинства. Первые минуты мы молчали. После оркестра, голосов и звона посуды каретный скрип почти заменял тишину.

Парамон Ильич посмотрел на дочь.

— Ну? — сказал он.

Анфиса повернула к нему голову.

— Что именно, батюшка?

— Бал. Как тебе?

Она поправила складку накидки.

— Шумный. Длинный. Он гораздо понятнее, чем мне представлялось.

— Жалеешь, что поехала?

— Нет.

Парамон Ильич убрал часы в карман.

Анфиса на несколько секунд задумалась.

— С дамами стало легче беседовать после первой кадрили. Они задавали обычные вопросы: где мы живём, часто ли бываем в городе, у кого я училась. Одна заговорила о книгах. Кавалеры чаще рассказывали о себе. Некоторые успевали сделать это до окончания фигуры.

— Кто-нибудь позволил лишнее?

— Нет, батюшка.

Парамон Ильич кивнул.

— Князь? — спросил он немного погодя.

Анфиса посмотрела в окно. По стеклу прошёл свет уличного фонаря, на мгновение обозначил её лицо и пропал за каретой.

— С Илларионом Петровичем было интересно разговаривать.

— О чём?

— Начали с книг.

— А закончили?

— Вальс закончился раньше разговора.

Парамон Ильич провёл пальцем по краю шляпы.

— Он слушал?

— Слушал. Спрашивал. Возражал… по существу.

На этот раз Хлудов не потребовал подробностей.

Анфиса обратилась ко мне:

— А вам бал показался понятным, Алексей Николаевич?

— У него знакомое устройство, — ответил я. — Важные гости стоят ближе к хозяевам, остальные ищут способ оказаться рядом. Все рассказывают о себе. Уходят домой уверенные, что поучаствовали в светской жизни.

— В Америке иначе?

— Там на подобных собраниях меньше мундиров и больше табличек с именами. Содержание различается слабее.

— Таблички носят на платье?

— На одежде. Имя, должность, иногда название предприятия.

Парамон Ильич посмотрел на мой мундир.

— Чтобы сразу было видно, стоит ли разговаривать?

— Разумеется. Надпись часто сообщала больше человека. Здесь эту работу выполняют орден, эполет, карета и место возле губернатора.

Анфиса чуть улыбнулась.

— А что и кому сообщало ваше место у стены? — спросила она.

— Что владелец типографии доступен для беседы и плохо танцует.

— Второе обстоятельство общество установило быстрее первого.

— Зато первое принесёт больше пользы.

Парамон Ильич повернул ко мне голову.

— Принесёт?

— Несколько господ заинтересовались мастерской, — ответил я.

— Заказали?

— До заказа разговор ещё не дошёл.

— Значит, пока не принесло.

Его голос не изменился.

— Вечер всё равно прошёл удачно, — сказал Парамон Ильич. — Приглашение получили. Вошли без затруднений. Князя поблагодарили. Анфису представили. К ужину остались. Уехали вовремя.

— Про поручика забыли, — напомнила Анфиса.

— Его в удачу не считаю.

— Тогда итог почти безупречен, — сказал я.

Карета свернула. Нас качнуло, Парамон Ильич упёрся ладонью в стенку кузова, Анфиса придержала на коленях сумочку. Я поставил ногу в сторону и сохранил достоинство без помощи ближайшей дамы.

Анфиса взглянула на меня, сообщила:

— Мне сказали, что поручик Сабуров уже не раз стрелялся.

Внутри кареты стало тише. Даже колёса на этом участке улицы пошли почти беззвучно и перестали помогать разговору.

Я положил перчатки на шляпу и поправил манжету.

— У меня за спиной тоже немало поединков.

Анфиса посмотрела внимательнее.

— В Америке?

— В разных местах.

Поединков в прежней жизни хватало. Они происходили в переговорных, на сценах, в кабинетах и даже в прямом эфире телевидения (куда мой противник явился с набитой «компроматом» папкой). Оружием на этих поединках служили цифры, выверенные паузы, репутация и способность дождаться, пока собеседник сам произнесёт лишнее. Люди после таких встреч оставались живы. Но несколько моих потенциальных контрактов перенесли тяжёлые ранения.

Я сложил руки на шляпе и посмотрел в окно. Отражение в стекле показывало молодое лицо.

— Поручик, говорят, стреляет хорошо, — сказала Анфиса.

— Это полезное качество для поручика.

— Для вашего противника?

— Для моего противника оно излишне.

Парамон Ильич постучал пальцем по шляпе.

— Алексей Николаевич.

— Я услышал.

— Что именно?

— Сабуров опытен. Я — предмет городского любопытства. В понедельник один из нас рискует испортить обществу хорошую историю слишком ранним её окончанием.

Анфиса свела брови.

— Вам обязательно превращать всё в шутку?

Я посмотрел на неё. В полутьме кареты выражение её лица оставалось серьёзным.

— Нет. Завтра я выслушаю Иллариона Петровича, сообщу ему всё, что умею и чего не умею, и приму решение после разговора секундантов. Этого достаточно до утра.

Она чуть ослабила пальцы на сумочке.

Парамон Ильич кивнул.

— Вот теперь ответ.

Некоторое время мы ехали молча. За окном стало меньше света. Освещённый центр остался позади; фонари попадались реже, между домами лежали длинные тёмные промежутки. От бала у нас сохранились запах воска на одежде, усталость в ногах и несколько тем, каждая из которых могла занять отдельную ночь.

Анфиса первой вернула разговор к прошедшему вечеру.

— Алексей Николаевич, сколько заказов вы приняли для своей типографии?

Я посмотрел на неё.

— Мы уже коснулись этого вопроса.

— Батюшка спросил, принесли ли разговоры пользу. Я спрашиваю о числе заказов. Вы ведь отправились на бал именно ради них? Танцевать после полонеза отказались, у стены провели половину вечера. Значит, могли заниматься делом.

— Я и занимался.

— Сколько?

— Пока работаю на перспективу.

Анфиса повернулась к отцу.

— Батюшка, как это переводится на купеческий язык?

— Заказов нет.

— Формулировка излишне сурова, — сказал я. — Один господин назвал тираж объявлений. Другие собирались посмотреть каталог. Несколько человек обещали зайти.

— День назвали? — спросил Парамон Ильич.

— Нет.

— Текст принесли?

— Мы находились на балу.

— Деньги оставили?

— Парамон Ильич, вы предъявляете к первому знакомству требования готовой сделки.

— Вы пошли искать заказы.

— Я нашёл людей, которым может потребоваться печать.

— Люди были и до бала.

Анфиса прикрыла улыбку краем перчатки.

— Значит, типография получила перспективу, — сказала она, — а Алексей Николаевич — дуэль.

— Для одного вечера портфель событий заполнен, — ответил я.

— Портфель событий нельзя положить в кассу, — сказал Хлудов.

— Зато из него иногда появляется заказ.

— Когда появится, тогда и считайте.

Парамон Ильич снова посмотрел в окно. Анфиса взглянула на меня.

— Алексей Николаевич, вы весь вечер рассказывали, что мастерская печатает объявления, приглашения, торговые листки и едва ли не всё, что помещается на бумаге.

— Каталог утверждает именно это.

— Каталог составлял Михаил Андреевич?

— Мастерская осталась прежней.

— Хозяин другой, — сказала Анфиса.

— В этом и состоит новая часть предложения.

— Тогда мне особенно интересно увидеть первый заказ.

В её голосе исчезла насмешка. Она положила перчатки в сумочку и закрыла застёжку.

— Я не видела вашей мастерской, — продолжила Анфиса. — Мне рассказывали о ней. Слышала, что вы собираетесь искать заказчиков. Сегодня вы нашли несколько обещаний. Я с удовольствием посмотрю, что произойдёт, когда кто-нибудь принесёт вам настоящий текст, назовёт срок и потребует готовую работу.

— И цену, — добавил Парамон Ильич.

— И цену, батюшка.

— Вы хотите присутствовать при первом заказе? — спросил я.

— Хочу увидеть, как вы с ним справитесь.

Карета снова повернула. Впереди показалась моя улица.

Я придержал шляпу, дождался, пока колёса вышли из колеи, и посмотрел на Анфису.

Сказал:

— Обещаю: первый триумф моей типографии вы увидите первой.

* * *

Утром после обедни мы с Прасковьей Ивановной вернулись домой. Она вошла через кухонную дверь, я — через парадную, хотя обе двери вели в одно здание. Сам не понял, почему пошёл именно туда: в воскресенье в типографии никто не работал, и впечатление производить мне было решительно не на кого.

В мастерской стояла непривычная тишина. Наборные кассы были закрыты, пресс темнел возле стены, на столах лежали накрытые формы. Климов, Рогов и Егор получили законный выходной и пользовались им вдали от хозяина, который за последнюю неделю успел обеспечить мастерскую только княжеским визитом, губернским балом и возможным заказом на собственные похороны.

В церкви Иллариона Петровича я не встретил. Утренний визит князя сохранял все свойства обещания, кроме точного времени. Секунданты Сабурова тоже собирались явиться сегодня, однако поручик ограничился понедельником для нашей встречи и воскресеньем для предварительных хлопот. Час хлопот он предоставил выбрать им самим.

Я оставил сюртук на себе. Переодеваться в домашнее значило рисковать тем, что князь войдёт в минуту, когда буду находиться без галстука. Сидеть в конторе с утра до вечера тоже выглядело чрезмерным почтением к людям, ещё не постучавшим в дверь. Поэтому я прошёл в контору. На столе лежали хозяйственные книги, каталог и рукопись Анфисы Парамоновны. Рядом стояла чернильница. Всё годилось для человека, который спокойно ждёт князя и секундантов.

Ни один предмет не отвечал на вопрос, умеет ли этот человек обращаться с оружием. Танцевальные способности моё тело уже продемонстрировало. Дворянское воспитание Алексея сохранилось в документах, мундире и умении правильно держать вилку после недолгого наблюдения за соседями. Ноги при звуках полонеза предпочли начать обучение заново.

С оружием могло оказаться иначе. Рука помнит движение, которое повторяла сотни раз. Тело способно выполнить привычное действие раньше, чем голова подберёт ему название. Я видел это у музыкантов, спортсменов и операторов, которые находили нужную кнопку во время прямого эфира, хотя после него не могли объяснить, куда именно нажали. Оставалось предоставить телу предмет и посмотреть, что оно с ним сделает.

В кладовой возле двора нашлась прямая палка (длиной немного больше руки). Прасковья Ивановна, вероятно, предназначала её для какого-нибудь понятного хозяйственного дела. Я временно повысил предмет до холодного оружия и унёс в мастерскую. Свободного места между наборными столами хватало для осторожного опыта. Я закрыл дверь в жилую часть, отодвинул стул и взял палку правой рукой.

Сначала она была шпагой. О шпаге я знал немногое: ею кололи, держали перед собой и в фильмах непременно делали несколько красивых движений до первого удара. Я вытянул руку. Палка указала на деревянную кассу уверенно — касса могла бы счесть себя вызванной на поединок.

Я переставил правую ногу вперёд. Потом решил, что вперёд полагается поставить левую. Вернул правую на место и в итоге занял такое положение, словно собирался осторожно достать предмет с верхней полки.

Сделал выпад. Острие палки остановилось в нескольких сантиметрах от стены. Правая нога поехала по гладкой доске, свободная рука взлетела вверх и поймала равновесие раньше, чем его пришлось искать на полу. Тело умело удержало меня в вертикальном положении. Для дуэли это было полезно, но недостаточно.

Я повторил движение чуть медленнее. Рука пошла вперёд, плечо осталось на месте, шаг получился увереннее. Отметил, что некий навык в моём теле всё же присутствует. Это могла быть привычка тыкать в экран указкой во время презентации. Я усмехнулся, покачал головой. Шпага исчезла.

Теперь палка стала саблей. Саблей полагалось рубить. Здесь мои сведения приобретали почти профессиональную полноту. Я поднял оружие над плечом и провёл косой удар. Палка рассекла воздух, задела край висевшего полотна и сорвала его с гвоздя. Полотно упало на пол. Побеждённый противник сопротивления не оказал.

Второй удар я направил ниже. Палка описала широкую дугу, рукав сюртука натянулся у плеча, а конец палки едва не добрался до наборной кассы. Я вовремя его остановил. Сабельный бой в помещении типографии грозил раньше уничтожить шрифт, чем противника. Климов едва ли признал бы это достойным применением наследства.

Я перешёл ближе к прессу, где было просторнее, и попробовал снова: сверху, сбоку, короткий шаг, поворот. Отдельные движения выходили быстро. Последовательность распадалась после второго. Палка вела себя с редкой принципиальностью: оставалась палкой при любом названии.

Через несколько минут я положил её на стол и осмотрел ладонь. На коже появилась красная полоса. Настоящий фехтовальщик, вероятно, держал оружие иначе. Настоящий плотник тоже.

Со стрельбой возможности проверки оказались ещё скромнее. Пистолета в доме я пока не находил, а стрелять из палки не согласился бы даже Сабуров. Я выбрал гвоздь в дальней стене, вытянул правую руку и прицелился в него указательным пальцем. Потом закрыл левый глаз; открыл, закрыл правый. Гвоздь сместился. Я повторил опыт и установил, что один глаз действительно мешает меньше другого.

До звания стрелка оставалось найти пистолет, порох, почувствовать отдачу, определить умение зарядить современное оружие и способность попасть из него во что-нибудь ценнее стены. Я согнул палец, изображая спуск. Рука чуть дёрнулась вниз. При втором нажатии она осталась на месте. Третья попытка выглядела почти убедительно.

Я оказался способен за десять минут научиться прекрасно стрелять из собственного указательного пальца. Заподозрил, что на дуэлях этот вид оружия, вероятно, не признавался. Поднял полотно, повесил его обратно и вернул палку в кладовую. Следов подготовки осталось немного: сдвинутый стул, красная ладонь и ещё меньше уверенности в военном образовании Алексея.

В конторе я открыл рукопись Анфисы Парамоновны. Страницы были исписаны красивым почерком. Несколько мест Анфиса исправила, зачеркнув слова и вписав новые над строкой. На полях встречались короткие пометки. Текст касался старых книг, печати, владельческих записей и признаков, по которым один экземпляр книги отличался от другого.

Я прочёл первый абзац. Потом второй. Вздохнул и вернулся к первому. Глаз проходил по строкам исправно. Отдельные слова сохранялись: переплёт, лист, печать, владелец. Смысл оставался на странице. Между двумя предложениями появлялись Сабуров, его секундант, князь и пистолет, которого в доме (вероятно) не было.

Я перелистнул страницу. Начал чтение с середины: решил, что новое место потребует большего внимания. Способ помог добраться до третьей строки. Потом рука сама легла на красную полосу от палки. Рукопись пришлось закрыть.

Я подошёл к окну. Воскресная улица жила тише, во время будней. Проехала телега, прошли две женщины, мальчик задержался у ворот и заглянул во двор. Княжеская карета не появилась. Секунданта (или секундантов) с поручением от Сабурова тоже не было. На стекле осталась полоска пыли. Я провёл по ней пальцем и неожиданно вспомнил Лермонтова. Точнее, дату, затерянную среди других дат в учебнике по истории; и короткую фразу из биографии поэта. Этим летом (1841 года) Лермонтов погиб на дуэли.

Я вернулся к столу, открыл тетрадь и снова прочёл первую строку. До конца страницы так и не добрался. Потому что в наружную дверь постостучали. Я закрыл рукопись Анфисы Парамоновны. Имя Лермонтова осталось в памяти рядом с нынешним годом. Прошёл к парадной двери. На крыльце стоял Илларион Петрович. Карета ожидала у ворот.

Князь передал мне шляпу и перчатки, обменялся со мной поклоном и прошёл в контору. Илларион Петрович сел возле стола.

— От Сабурова уже приезжали? — спросил князь.

— Нет, ваше сиятельство.

— Тогда расскажите, что именно он счёл оскорблением.

Я сел напротив. Отметил, что Илларион Петрович не стал спрашивать, как я провёл утро, хорошо ли спал и не изменил ли решения.

— Началось с моего взгляда во время полонеза, — сказал я. — Сабуров объявил его дерзким. Затем обнаружил в нём пренебрежение к военному мундиру и ко всем русским военным.

— Вы что-нибудь говорили о мундире?

— Нет.

— О русских военных?

— Тоже нет.

Князь кивнул.

— Оскорблённый офицер редко экономит на причинах, — сказал он. — Что было дальше?

— Поручик потребовал публичного извинения и сам предложил текст. Мне оставалось повторить его достаточно громко. После чего Сабуров собирался решить, удовлетворён ли.

— Вы отказались.

— Посоветовал ему меньше пить. Тогда чужие взгляды должны были казаться ему менее наглыми.

Илларион Петрович поднял глаза.

— Именно так и сказали?

— Почти дословно.

— При Анфисе Парамоновне?

— При ней и при нескольких господах. Разговор собирал слушателей быстрее, чем музыка танцующих.

Князь помолчал. На его лице ничего не изменилось, однако перчатки он отодвинул дальше от себя.

— Сабуров решил, что вы назвали его пьяным?

— Он решил это без моей помощи. Я давал совет на будущее.

— Различие тонкое.

— Зато полезное для трезвого человека.

Илларион Петрович не ответил на замечание.

— Что было после этого?

— Он потребовал полного извинения уже за взгляд, мундир, русских военных и за вино. Я предложил ему переходить к делу и не мешать моему разговору с дамой. Он сообщил, что пришлёт секундантов.

— Вы приняли вызов?

— Да, ваше сиятельство.

— Понятно.

Князь некоторое время смотрел на закрытую рукопись.

— Теперь о пределах, Алексей Николаевич. Что я вправе предложить от вашего имени?

— Я готов сказать, что не намеревался оскорбить Сабурова взглядом и не выражал пренебрежения ни к мундиру, ни к военной службе. Готов признать, что замечание о вине было резким.

— Извиниться за него?

— Если форма позволит окончить дело без ущерба моей чести и репутации.

— Это мне предстоит установить. Публичное извинение исключено?

— Да, ваше сиятельство.

— Полное извинение по тексту Сабурова?

— Исключено.

— Даже если без него примирение окажется невозможным?

— Исключено, — повторил я.

Илларион Петрович принял ответ без видимого одобрения.

— Алексей Николаевич, вы хотите избежать встречи?

Вопрос прозвучал без насмешки.

— Предпочту избежать, ваше сиятельство.

— Но просить об этом не станете.

— Предпочтение ещё не просьба, ваше сиятельство.

— Для пистолетной пули различие ничтожно.

— Для людей, которые будут рассказывать о нём, значительно.

Князь посмотрел на меня внимательнее.

— Пули обычно меньше заботятся о репутации, чем люди, — сказал он.

— Поэтому пулями занимаетесь вы, ваше сиятельство. Репутацию я оставлю себе.

Угол его рта немного сдвинулся, но князь сразу вернулся к делу.

— Итак, я могу предложить объяснение относительно взгляда, подтверждение уважения к военной службе и сожаление о резкости замечания насчёт вина. Я не могу предложить публичного извинения, признания намеренного оскорбления или просьбы избавить вас от поединка. Всё верно?

— Именно так.

— Остальную форму вы предоставляете мне?

— Да, ваше сиятельство.

— Не станете требовать, чтобы Сабуров взял назад каждое сказанное слово?

— Нет.

Илларион Петрович слегка приподнял брови.

— Почему?

— Я не собираюсь воспитывать поручика за одно воскресенье. Достаточно, если вы найдёте способ закончить дело.

— Здравое решение, Алексей Николаевич. Воспитание взрослых мужчин обходится дороже дуэли и даёт менее заметный результат.

Он взял перчатки, разгладил пальцем складку на их коже.

— Сабуров может настаивать, что оскорбление было нанесено при свидетелях и потому частного объяснения недостаточно.

— Тогда сообщите ему, что первым оскорблением он назвал мой взгляд. Я не приглашал свидетелей смотреть, куда направлены мои глаза.

Князь оставил ответ без продолжения. Некоторое время в конторе было слышно только тиканье часов из жилой половины. Каталог занимал середину стола, рукопись Анфисы Парамоновны лежала возле чернильницы, а из-под хозяйственной книгой выглядывал лист с подсчётами. Обстановка годилась для обсуждения бумаги, долгов и будущих заказов. Честь русского офицера помещалась здесь с некоторым трудом, но собственного помещения у меня для неё не имелось.

— Вчера я объяснил вам обязанности секундантов, — сказал Илларион Петрович. — Если мир окажется невозможен, мы перейдём к условиям встречи. Пока я спрашиваю только о примирении.

— Я понял, ваше сиятельство.

— Хорошо. Тогда один последний случай. Секундант Сабурова предлагает частное объяснение. Вы подтверждаете отсутствие намерения оскорбить. Сабуров не приносит извинений и ничего не берёт назад, но считает дело оконченным. Вы согласитесь?

Я не ответил сразу. Вопрос отличался от прежних. Князь не предлагал мне унижение. Он предлагал оставить Сабурову его мнение и получить взамен мир.

— Если моё объяснение не будет названо признанием вины или просьбой о прощении, соглашусь.

— Этого достаточно.

Илларион Петрович произнёс слова без удовлетворения, словно получил нужную границу и перестал её проверять.

— Вы ожидали другого ответа? — спросил я.

— Я ожидал, что вы потребуете от Сабурова публично отказаться от всех обвинений.

— Тогда нам понадобился бы второй бал.

— И ещё одна дуэль после него.

— Типография пока не может позволить себе столько светской жизни.

Я улыбнулся. Потому что заметил: Илларион Петрович не убеждал меня отказаться от поединка и не восхищался готовностью идти на него. Одна крайность показалась бы ему глупостью, вторая — той же глупостью в мундире. Он приехал уменьшить ущерб, не обсуждая, заслуживают ли участники спасения от собственных слов.

— Есть ещё что-нибудь, чего я не должен говорить от вашего имени? — спросил князь.

— Не говорите, что я ищу встречи.

— Вы её приняли.

— Принял. Это не означает, что я питаю пристрастие к ранним прогулкам с пистолетом.

— Сабуров питает.

— У него шире круг развлечений.

— Он считает поединок обязанностью, а не развлечением.

— Люди особенно охотно исполняют обязанности, которые им нравятся.

Илларион Петрович посмотрел на меня. На этот раз в его лице появилось больше усталости, чем иронии.

В дверь снова постучали. Мы оба повернули головы. Я поднялся и пошёл в переднюю. На крыльце стоял офицер лет тридцати. Он был среднего роста, плотного сложения, с коротко подстриженными тёмными усами. Форменный сюртук сидел аккуратно, без заметного стремления понравиться владельцу. Офицер снял фуражку и поклонился.

— Штабс-капитан Павел Дмитриевич Сомов. Имею поручение от Николая Аркадьевича Сабурова.

— Алексей Николаевич Ветров. Прошу войти.

Сомов переступил порог и подождал, пока я закрою дверь.

Я провёл его в контору. Илларион Петрович встретил гостя стоя.

— Князь Неретинский. Я принял на себя обязанности секунданта Алексея Николаевича.

Сомов поклонился.

— Ваше сиятельство.

Он повернулся ко мне.

— Поручик Сабуров уполномочил меня вести переговоры от его имени. Вы подтверждаете, что поручили ваше дело князю Неретинскому?

— Подтверждаю.

— Благодарю.

Сомов занял предложенный стул, положил фуражку на колени и обратился к князю:

— Николай Аркадьевич не отказывается от вызова. Вместе с тем он не препятствует попытке окончить дело объяснением.

— С неё и начнём, — ответил Илларион Петрович.

— Я готов выслушать ваше предложение.

— Сперва сравним изложение обстоятельств. Мне известна версия Алексея Николаевича. Вам — версия поручика Сабурова.

Сомов немного наклонил голову.

— Разумеется.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

— Алексей Николаевич, дальше мы поговорим без вас.

— Разумеется, ваше сиятельство.

Я взял со стола рукопись Анфисы Парамоновны. Сомов встал, освобождая проход между стулом и стеной. Я поклонился обоим и вышел в мастерскую. За дверью первым заговорил Сомов. При мне его фразы были сжаты до необходимого; теперь он излагал поручение подробнее. Голос оставался спокойным. Илларион Петрович не перебивал.

Я дошёл до дальнего наборного стола, поставил рядом стул и сел. Рукопись открылась на прежней странице. Первая строка рассказывала о старом переплёте и владельческой записи, пережившей уже нескольких хозяев книги. Утром я не мог дойти до конца этой строки. Теперь дочитал её и перешёл ко второй.

В конторе ответил Илларион Петрович. Его голос звучал тише, и слов я не разобрал. Подходить к двери не имело смысла. Я доверил князю переговоры не до первой паузы. Через некоторое время Сомов заговорил снова. Затем передвинули стул, и в комнате наступила тишина. Я придержал страницу пальцем. Меня не позвали. Я перевернул лист.