Молодой дворянин остановился перед нами, поклонился Парамону Ильичу, затем Анфисе Парамоновне. Представился он достаточно отчётливо, однако фамилия утонула в первых звуках оркестра. Купец выслушал просьбу, посмотрел на дочь и отступил ещё на полшага. Анфиса приняла приглашение. Через минуту новый кавалер уже вёл её к середине зала.

Вальс князя дал результат быстрее любого официального представления. До него мужчины смотрели на Анфису издали, оценивали платье, отца и возможные последствия знакомства. После него первый кавалер прошёл через зал сам. Князь Илларион Петрович потратил на общественное признание купеческой дочери один танец и несколько поклонов. Мне для сходного результата прежде требовались аренда площадки, рекламный бюджет, фотографы, публикации и команда, которая три дня спорила, в каком месте поставить фамилию главного гостя.

Пары собирались для кадрили. Четыре пары становились друг против друга, образуя отдельное каре. Рядом складывалось второе, затем третье. Кавалеры проверяли расстояние, дамы расправляли юбки, распорядитель проходил между группами и направлял тех, кто выбрал место, уже занятое чужим платьем. Оркестр несколько раз повторил вступление. Последние участники торопливо присоединились к своим партнёрам, после чего музыка получила право двигаться дальше.

Анфиса Парамоновна оказалась во втором каре. Её кавалер танцевал уверенно, хотя с княжеским вальсом сравнение ему пользы не приносило. Кадриль требовала меньше близости и больше порядка: пары сходились, расходились, переходили на противоположные места и ждали своей очереди. Между фигурами оставались короткие паузы для разговора. Новый знакомый воспользовался каждой. Анфиса отвечала, один раз показала веером в сторону оркестра, потом повернулась к соседней даме. Через несколько минут она уже участвовала в общем разговоре четырёх пар.

Парамон Ильич следил за дочерью. Он перестал трогать часовую цепочку и держал руки за спиной. Временами его взгляд переходил на остальных кавалеров возле стен. Те теперь смотрели на Анфису открытее. Один дождался окончания очередной фигуры, приблизился к краю танцующих и что-то сказал её нынешнему партнёру. По тому, как оба поклонились друг другу, следующая кадриль получила предварительного владельца.

Я остался рядом с Хлудовым. Спокойствие продолжалось меньше минуты. Первым ко мне подошёл пожилой господин с орденом в петлице. Он сообщил, что слышал о моём возвращении, выразил соболезнование по случаю смерти Михаила Андреевича и почти сразу перешёл к Америке. Сочувствие заняло одну фразу. Океан потребовал значительно больше времени. Господина интересовали длительность пути, американские города, местные нравы и причины, по которым русский дворянин мог провести там пять лет. Я ответил только на то, что подтверждали документы и общий здравый смысл. Путь был долгим. Страна — большой. Нравы отличались. Последнее объясняло всё и ничего, поэтому собеседник принял его особенно охотно.

Он ушёл, получив сведения из первого источника. Источник при этом никогда не бывал в Америке девятнадцатого века и знал о собственном путешествии меньше слушателя. Впрочем, прямой доступ к фактам редко мешал хорошему общественному впечатлению. В прежней жизни половина экспертов строила выступления на трёх статьях, одном перелёте и фотографии возле чужого офиса. У меня имелись паспорт, каталог и пять лет официальной биографии. По меркам публичного авторитета комплект выглядел солидно.

Следом подошли двое мужчин помоложе. Один расспрашивал о дорогах и морском путешествии, второй слушал и временами вставлял уточнения, которые уже содержали желаемый ответ. Америка в их изложении состояла из лесов, новых машин и людей, каждый день начинавших новую жизнь. Последнее звучало подозрительно знакомо. Я подтвердил предприимчивость части населения и оставил леса без комментариев. Томагавк лежал дома и пока оставался единственным американским предметом, способным придать разговору ненужную убедительность.

Потом вспомнили типографию. Сначала один из собеседников спросил, сохранилась ли мастерская Михаила Андреевича. Второй заинтересовался американскими образцами печати. Я сообщил, что мастерская действует, работники на месте, каталог тоже. Упомянул приглашения, объявления, торговые листки и возможность обсудить заказ. Всё это произнёс спокойно и в подходящей последовательности. В прошлой жизни такая часть называлась обязательным упоминанием партнёра. Её ставили ближе к концу выступления, произносили без заметной тоски и считали исполненной, когда название прозвучало вслух.

Типография пока оставалась имуществом, доставшимся вместе с домом, долгом и людьми, которым требовалось жалованье. После решения с Хлудовым её можно было продать. Мысль о продаже выглядела проще ежедневной борьбы за бумагу, заказы и сроки. Другой владелец мог считать печатное дело призванием. Я пока считал его зданием, оборудованием и способом сохранить заложенный дом.

Поэтому рекламировал мастерскую без прежнего азарта. Каждый собеседник узнавал, где она находится и что способна напечатать. Этого хватало для соблюдения приличий перед Климовым и собственной совестью. Заинтересованного человека я приглашал зайти. Человека, обещавшего непременно заглянуть, отпускал без попытки назначить день. Семнадцать лет продаж учили различать будущего клиента и гостя, которому приятно произнести слово «непременно». Второй обычно исчезал сразу после мероприятия, сохраняя превосходные намерения.

Гости подходили по одному и небольшими группами. Одни начинали с Америки и заканчивали типографией. Другие соболезновали Михаилу Андреевичу, затем спрашивали, надолго ли я останусь в городе. Третьи сперва упоминали мастерскую, а уже потом вспоминали о смерти её прежнего владельца. Порядок тем сообщал о собеседнике больше самих вопросов. У одного имелось объявление, которое следовало напечатать осенью. Другому требовались новые визитные карточки, хотя вслух он пока только восхищался иностранными шрифтами. Третий собирался познакомить меня с человеком, способным дать заказ. Имя этого человека не прозвучало. Подобные рекомендации обладали удивительной лёгкостью: их удобно было носить годами, никому не передавая.

Я отвечал, кланялся и повторял безопасные сведения. Никого к себе не звал первым. Гости сами находили дорогу от соседних групп, а после разговора уносили моё имя дальше по залу. Реклама типографии работала без моего участия примерно так же, как знакомство Анфисы. Для профессионального самолюбия картина получалась спорной. Семнадцать лет я учился управлять вниманием, а здесь князю хватило одного вальса, поручику — одного вызова, мне — стоять на месте.

Кадриль продолжалась. Пары менялись местами, соединяли руки, расходились по сторонам. Во время фигур гости следили за музыкой и распорядителем; в паузах разговор возобновлялся на том же слове. Старшие дамы сидели вдоль стен и наблюдали за молодёжью. Некоторые пользовались лорнетами, хотя расстояние до ближайших танцующих составляло всего несколько шагов. Лорнет придавал их взгляду официальное основание и позволял рассматривать чужое платье.

Мужчины постарше собирались возле дверей и окон. Одни обсуждали городские дела, другие — лошадей, службу и общих знакомых, отсутствовавших в зале. Отдельные гости уходили в соседние комнаты и обратно возвращались только через несколько минут. Служители проносили по залу подносы с водой и прохладительными напитками. Дамы брали бокалы осторожно, чтобы сохранить сухими перчатки; мужчины выпивали быстро и сразу освобождали руки для новых приветствий.

Торжество сейчас жило сразу в нескольких темпах. Оркестр держал общий. Танцующие подчинялись фигурам. Родители следили за приглашениями на танцы. Чиновники обменивались сведениями, собравшись возле колонн. Молодые офицеры успевали танцевать, разговаривать и замечать, кто ещё появился в зале. Старшие гости сидели, но участвовали во всём происходящем через взгляды и короткие замечания соседям.

В прежней жизни устройства подобных вечеров выглядели современнее и работали почти так же. У входа стояли стойки регистрации, здесь проверяли именные билеты. Там выдавали бейджи с должностями, здесь чин и состояние носили прямо на мундире, платье и количестве поклонов. Там фотографировали возле стены с названиями партнёров, здесь гости задерживались у зеркал. Там люди проверяли телефоны, здесь раскрывали веера и склонялись к соседям. Инструменты изменились. Желание узнать, кто приехал, сколько стоит его одежда и с кем он разговаривает, пережило технический прогресс без заметных потерь.

На моих мероприятиях всегда существовало место, где собирались самые важные гости. Организаторы называли его закрытой зоной, ставили отдельную мебель и человека со списком. Здесь ограждение отсутствовало. Пространство возникало вокруг губернатора, губернского предводителя и князей само. Люди подходили, задерживались на положенное время и отходили, освобождая место следующим. Никто не требовал браслета другого цвета. Достаточно было знать собственное положение и положение человека перед собой.

Возле губернатора я увидел братьев Неретинских. Илларион Петрович стоял ближе к окну, Сергей Петрович — справа от него. Старший князь был выше; седина у его висков выделялась при свете канделябра. Сергей выглядел моложе, его волосы оставались тёмными. Говорил в этот момент Сергей. Он произносил короткие фразы и слегка поворачивался к брату после каждой. Илларион держал одну руку за спиной, другой касался перчаток. Несколько раз отвечал. Потом оба посмотрели на танцующих, и Сергей продолжил разговор.

Сходство проявлялось в линии лица и посадке головы. Двигались они по-разному. Илларион оставался почти неподвижным; Сергей время от времени менял положение, пропуская гостей и возвращаясь ближе к брату. Один из знакомых поклонился им, братья ответили, после чего разговор возобновился. С моего места слов услышать было невозможно.

Сергей Петрович заметил меня между проходившими гостями. Его взгляд остановился на несколько секунд. Я поклонился. Он ответил тем же точным поклоном, который я уже видел у Лапшина и возле собора. Илларион проследил направление его взгляда, увидел меня и тоже слегка наклонил голову. Затем к ним подошёл пожилой чиновник, и оба князя повернулись к нему.

Рядом со мной тем временем появился новый собеседник. Он начал с соболезнования, перешёл к американской торговле и закончил вопросом о цене печати сотни объявлений. Цену я назвать отказался: Климов ещё не видел текста, бумаги и требуемого срока. Алексей, возможно, знал расценки мастерской наизусть. Мне память владельца по-прежнему доставляли без производственных приложений.

Я предложил принести текст в типографию. Мужчина обещал сделать это в ближайшие дни. Его обещание звучало увереннее прежних, потому что рядом уже стояли количество и предмет печати. Я запомнил лицо. Имя пришлось повторить про себя дважды. Карман для визитных карточек у меня имелся, сами карточки гости в этот вечер почему-то предпочитали заменять надеждой на мою память.

После него подошла дама средних лет. Она расспросила об Америке через мужа, который стоял рядом и почти всё время молчал. Её интересовали американские женщины, их образование, манеры и свобода в выборе мужа. Ответы требовали знаний, которых у меня имелось меньше, чем уверенности у собеседницы. Я ограничился тем, что заверил: обычаи различались от семьи к семье и от города к городу. Универсальность этой формулы почти сравнялась с моей пятилетней заграничной биографией. Дама осталась довольна и ушла сообщать кому-то, что американки пользуются большой свободой. Я такого вывода вслух не делал. Общество снова справилось с содержательной частью самостоятельно.

На прежних мероприятиях участники тоже слышали больше, чем им говорили. После трёхчасового выступления ко мне подходил человек и благодарил за мысль, которой в программе не было. Иногда мысль оказывалась разумной, и я начинал использовать её в следующем выступлении. Авторство быстро переходило к тому, у кого имелись сцена и микрофон. Здесь сцены у меня пока не было, зато Америка давала достаточно пространства для чужих открытий.

Кадриль закончилась. Кавалеры отвели дам к родственникам, однако Анфиса Парамоновна до нас сразу не дошла. Её остановила одна из участниц танца, затем к ним присоединилась старшая дама. Молодой дворянин, танцевавший с Анфисой, представил ещё одного мужчину. Тот поклонился ей и обратился к Парамону Ильичу уже через расстояние, дожидаясь его взгляда.

Хлудов подошёл ближе. Выслушал просьбу, спросил дочь. Анфиса ответила и вернулась к нам уже с занятой следующей кадрилью. Первый кавалер поклонился ей на прощание. Второй остался рядом ещё на несколько минут. Он говорил спокойнее прежнего и почти всё время обращался к Анфисе, хотя дважды включил в разговор её отца. Парамон Ильич отвечал кратко. Я стоял достаточно близко, чтобы при необходимости быть представленным, но необходимость отсутствовала.

До вальса Анфису рассматривали. Теперь вокруг неё образовался собственный небольшой круг. Дамы знали, с кем она танцевала. Мужчины знали, что Илларион Петрович сам попросил разрешения у отца и сопровождающего. Одного княжеского приглашения хватило, чтобы прежняя осторожность уступила место хорошим манерам.

Анфиса держалась уверенно. Она принимала представления, отвечала на вопросы и сама спрашивала, когда тема представляла интерес. При пустом комплименте благодарила и переводила разговор дальше. Возле неё задерживались дольше, чем требовалось для одного поклона. Парамон Ильич сперва стоял рядом, затем отошёл к знакомому на несколько шагов. Глаз с дочери он не спускал, но разговором уже не управлял. Я снова оказался свободен и тут же получил ещё троих желающих узнать об Америке.

К концу следующей четверти часа моя заграничная жизнь обрела размеры, заметно превосходившие доступные мне сведения. Гости установили, что за океаном быстро строят города, широко применяют машины, ценят предприимчивость и печатают всё, что способно привлечь покупателя. Последнее я подтвердил охотнее других. В подтверждение упомянул каталог. Двое пожелали его увидеть. Один вспомнил о собственных торговых объявлениях. Я пригласил всех троих в мастерскую, стараясь вложить в приглашение ровно столько участия, сколько требовала вежливость.

В прежней жизни после такого разговора я бы передал людей помощнику, получил их адреса, назначил следующий шаг и к утру увидел в таблице три новых контакта. Сейчас помощник находился дома, таблица была прошита в хозяйственной книге, а следующий шаг зависел от того, действительно ли господа вспомнят о типографии после сна. Я поставил мысленную отметку возле трёх лиц и на этом признал работу выполненной.

Оркестр готовился к новой кадрили. Анфиса Парамоновна уже стояла рядом со следующим кавалером. Парамон Ильич вернулся к ней перед самым началом, убедился, что мужчина представлен должным образом, и снова отошёл. Первая фигура собрала пары в каре.

Я посмотрел на зал. Мой первый губернский бал развивался успешнее многих торжеств, за которые в прежней жизни платили целые отделы. Гости пришли вовремя, музыка работала, главные лица были видны, нужные знакомства происходили, слухи распространялись без отдельного бюджета. Даже скандал уже имелся. Современный организатор добавил бы освещение, фотографов и отчёт по итогам. Губернское общество обходилось свечами, памятью и завтрашними визитами.

* * *

Следующие танцы прошли быстрее, чем первые. Анфиса Парамоновна успела ещё раз встать в кадриль, познакомилась с двумя дамами и получила приглашение на танец, названия которого я не разобрал из-за оркестра и разговора возле самого уха. Парамон Ильич всякий раз спрашивал дочь, она всякий раз отвечала сама, а кавалеры постепенно привыкали к тому, что купеческое происхождение допускает светлое платье, хорошую речь и вполне обычный поклон.

Я продолжал стоять возле стены и принимать гостей, которых интересовала Америка. К концу вечера она стала ещё больше, предприимчивее и загадочнее. Типография тоже получила известность, хотя пока существовала главным образом в будущих намерениях господ, обещавших непременно заглянуть. Слово «непременно» обладало здесь той же стоимостью, что и прежде: произносилось бесплатно, звучало солидно и редко добиралось до кассы.

Мазурку объявили позднее. Музыка стала резче, шаги — громче, а мужчины получили возможность показать залу сапоги, осанку и воспитание одновременно. Пары двигались отдельными фигурами, кавалеры ударяли каблуками, меняли направление, опускались перед дамами на колено и снова поднимались. Некоторые делали это легко. Другие вставали с осторожностью.

Анфиса Парамоновна осталась возле нас. Пояснила мне, что мазурку занимали заранее, а в начале вечера её фамилию ещё только учились произносить. Теперь несколько молодых мужчин поглядывали в нашу сторону, но музыка уже распределила пары и исправлению эта ситуация не подлежала.

Илларион Петрович танцевал с темноволосой дамой. Он держался так же уверенно, как во время вальса, только мазурка требовала от него больше движений. Анфиса один раз посмотрела туда, затем повернулась к отцу. Парамон Ильич тоже заметил князя, достал часы, проверил время и вернул их в карман. Содержание этой последовательности он оставил при себе.

Сабуров находился среди танцующих. Там он выглядел естественнее, чем во время нашего разговора. Поручик двигался быстро, точно попадал в музыку и на каждой фигуре успевал освободить место для соседней пары. Его партнёрша улыбалась. Один раз её веер выпал из руки; Сабуров поднял его до следующего такта, подал даме и продолжил танец с того места, на котором остальные уже успели оказаться. Смотреть на него долго я воздержался. Один вызов за разглядывание уже входил в программу вечера. Второй сделал бы мою репутацию слишком однообразной.

Мазурка продолжалась значительно дольше прежних танцев. Участники менялись местами, выбирали пары для отдельных фигур, собирались в группы и снова расходились. Возле стен становилось теснее: старшие гости придвигали кресла, молодые мужчины ждали своей очереди, дамы обмахивались веерами. Несколько раз музыка стихала, разговоры сразу заполняли зал, затем оркестр снова поднимал общий ритм.

Когда мазурка закончилась, двери столовой уже стояли открытыми. По залу прошёл запах горячей еды. Гости выстраивались без объявленной команды: мужчины предлагали дамам руки, старшие и более важные двигались первыми, остальные находили место следом. Парамон Ильич посмотрел на меня, потом на дочь.

— Алексей Николаевич проводит тебя.

Анфиса положила пальцы на мою руку.

— На этот раз без музыки.

— Это повышает мои шансы.

— И ответственность. Сейчас смотреть на чужие ноги уже незачем.

Парамон Ильич пошёл рядом. Его пропускали охотнее, чем в начале вечера. Одни гости уже познакомились с ним, другие видели дочь рядом с князем. Губернское общество признавало новые обстоятельства быстро, когда их подтверждал человек с титулом.

В столовой стояли длинные накрытые столы. Свечей здесь оказалось меньше, зато жара больше. На белых скатертях теснились блюда, тарелки, бокалы и приборы. Слуги двигались вдоль стульев с подносами, меняли использованную посуду и передавали блюда через плечи гостей. Разговоры отражались от стен и сливались в постоянный гул. Оркестр из зала почти исчез; до нас доходили лишь отдельные звуки.

Нас посадили рядом в средней части стола. Парамон Ильич устроился по другую сторону от дочери. Он сразу проверил, что перед ней стоит чистая тарелка, подвинул ближе воду и только потом занялся собственной салфеткой. Анфиса сняла перчатки и сложила их рядом на столешнице. Я последовал её примеру с некоторым запозданием: русское дворянское воспитание снова передавало мне сведения через наблюдение за соседями.

На столе появились рыба, птица, пироги и блюда, содержимое которых я с первого взгляда не определил. Слуга налил вино, другой предложил горячее. Гости, несколько часов сохранявшие лёгкость движений и светскую умеренность, приступили к еде.

Парамон Ильич ел неспешно и почти не разговаривал. Вопросы он начал после первого блюда.

— Князь завтра во сколько будет?

— До секундантов.

— Они во сколько?

— Сабуров не сообщил.

Хлудов отрезал кусок птицы, поднял глаза от тарелки.

— Ешьте сейчас, Алексей Николаевич. Послезавтра может быть поздно.

Анфиса повернулась к отцу.

— Батюшка.

— Что? Разве я не правду сказал?

Хлудов вернулся к еде. Его забота принимала форму действия, которое можно было проверить: поесть, приехать вовремя, дождаться князя, держать дочь рядом. Сочувствие без распоряжения он, вероятно, считал плохо составленным документом.

Я воспользовался советом и занялся тарелкой. Еда оказалась хорошей, хотя горячее успело пройти длинный путь от кухни до нашего места и добралось уже без прежнего жара. В прошлой жизни на мероприятиях происходило то же самое. Разница состояла в том, что там организатор получал претензию от гостя, сфотографировавшего остывшее блюдо. Здесь гость ел молча и позже рассказывал знакомым о слабости кухни. Технология обратной связи была медленнее, зато окончательнее.

За ужином я впервые получил время подвести итог вечеру. Анфиса Парамоновна вошла в зал купеческой дочерью по редкому приглашению, а к столу пришла после вальса с князем и двух кадрилей с дворянами. Парамон Ильич лично поблагодарил Иллариона Петровича, увидел его рядом с дочерью и пока удержался от составления брачного договора на ближайшей салфетке. Типография прозвучала в нескольких разговорах. Один господин назвал количество объявлений, двое захотели посмотреть каталог, ещё трое обещали зайти. Заказа среди них пока не имелось. Для отчёта Климову материал подходил. Для выплаты жалованья — ещё нет.

Илларион Петрович стал моим секундантом. Эта часть вечера в первоначальную программу не входила. Зато князь получил дополнительную причину прийти в типографию, хотя рекламным успехом считать её было трудно: клиент обычно приходил с текстом и деньгами, секундант — с условиями поединка.

Я нашёл Сабурова за другим столом. Он сидел среди офицеров, ближе к краю, и слушал старшего по возрасту военного. Когда тот говорил, поручик держал бокал на столе и смотрел на него. Потом ответил — быстро, с жестом, но без прежнего нажима. Соседи засмеялись. Сабуров тоже улыбнулся, затем уступил проход слуге и сам подвинул стул, чтобы тот смог поставить блюдо перед пожилой дамой за соседним столом.

Позже к нему подошёл совсем молодой офицер. Сабуров поднялся, выслушал его, задал несколько коротких вопросов и указал на мужчину в конце стола. Молодой офицер поклонился и отправился туда. Поручик снова сел. Ни один жест не напоминал о том, что завтра его люди придут обсуждать моё возможное убийство.

За семнадцать лет выступлений и переговоров я видел достаточно подлецов и лицемеров. Их выдавали мелочи, которым сами они значения не придавали: обращение со слугами, удовольствие от чужого унижения, внезапная глухота перед человеком ниже положением, улыбка после сказанной гадости. Сабуров подал слуге пустой бокал в руки и поблагодарил, уступил место старшему, выслушал молодого офицера, и весь остаток вечера ни разу не посмотрел в мою сторону с торжеством. Вывод получался неудобный: поручик выглядел приличным человеком.

Я снова взялся за вилку. Приличный человек утром собирался прислать ко мне секундантов из-за взгляда во время полонеза. Противоречие требовало объяснения, а доступных фактов не хватало. Возможно, Сабуров действительно придавал офицерской чести форму, способную превратить любой взгляд в дело оружия. Возможно, выпитое добавило ему уверенности. Возможно, губернская жизнь нуждалась в происшествиях, и поручик исправно снабжал её материалом. Все три версии оставляли вопрос: зачем ему понадобился именно я?

Ответа за столом не нашлось. Сабуров разговаривал с офицерами, ел, один раз поднялся для поклона проходившей даме и снова сел. Вид у него был открытый. Вызов он сделал лично, прямо и при свидетелях. Уходить от последствий, судя по всему, тоже не собирался. Я привык замечать скрытые расчёты. Иногда замечал их даже там, где люди просто вели себя глупо. Сабуров мог оказаться именно таким случаем: смелость, прямота и недостаток паузы между мыслью и поступком. Набор качеств подходил кавалерийскому офицеру и плохо подходил соседу по бальному залу.

Анфиса Парамоновна проследила направление моего взгляда.

— Вы опять смотрите на поручика.

— На этот раз изучаю его осторожно.

— Нашли объяснение?

— Пока только противоречие.

— Какое?

— Он держится достойно.

Она посмотрела на Сабурова. Тот в этот момент передавал блюдо соседу.

— Во время разговора он тоже держался прямо, — сказала Анфиса. — Говорил глупости, но верил каждой.

— Это и беспокоит.

— Ложь была бы удобнее?

— Понятнее.

Анфиса отпила воды.

— Алексей Николаевич, вы привыкли понимать людей сразу?

— Привык считать, что понимаю.

— А потом?

— Потом некоторые получали второй шанс меня удивить.

— Поручик получил дуэль.

Анфиса Парамоновна сказала это спокойно и занялась перчатками, проверяя одну из пуговиц.

Ужин продолжался. Блюда меняли, свечи укорачивались, разговоры становились громче. За соседним столом спорили о лошадях. Дальше обсуждали чью-то заграничную поездку. Несколько дам уже поднялись и направились обратно в зал. Мужчины задерживались возле бутылок дольше, но хозяева вечера постепенно возвращали гостей к музыке.

Илларион Петрович сидел ближе к губернатору. Рядом находился Сергей Петрович. Братья несколько раз обменялись короткими репликами. Потом Сергей повернулся к другому соседу, а Илларион посмотрел через столы в нашу сторону. Я слегка наклонил голову. Он ответил и вернулся к разговору.

После ужина мы вернулись в зал. Там снова играла музыка. Часть старших гостей осталась в соседних комнатах, молодые собирались для позднего котильона. Распорядители готовили первые фигуры, переносили несколько стульев и раздавали участникам ленты. Вечер становился свободнее, громче и заметно менее обязательным.

Парамон Ильич достал часы.

— Пора подавать карету, — сказал он.

Анфиса кивнула.

— Я готова ехать, батюшка.

Хлудов посмотрел на меня.

— Алексей Николаевич, вы с нами?

— Мы так и договаривались.

— Тогда ждите здесь.

Хлудов подозвал служителя и велел передать лакею приказ подать экипаж. Карету обещали вызвать по очереди: у подъезда уже собирались слуги других гостей. Парамон Ильич принял это как обычную задержку поставки и больше к вопросу не возвращался.

Мы остались ещё на несколько фигур. Анфиса отказалась от одного позднего приглашения, сославшись на отъезд. Кавалер поклонился и сразу отправился искать другую даму.

Перед уходом Парамон Ильич снова поблагодарил губернского предводителя. Анфиса простилась с двумя дамами, с которыми познакомилась во время кадрили. Я обменялся поклонами с несколькими гостями и получил последнее обещание «непременно» посетить типографию. Оно стало четвёртым или пятым; точный счёт уже не имел хозяйственного значения.

Илларион Петрович находился возле губернатора. Мы встретились взглядами. Князь поклонился Парамону Ильичу и Анфисе, затем мне. Отдельно подходить он не стал. Завтрашний визит уже был назначен, а общество получило достаточно материала от одного вечера.

Мы вышли в переднюю. Служители принесли мне шляпу, Парамону Ильичу верхнюю одежду, Анфисе — накидку. Лакей помог ей закрыть застёжку у горла. За дверями слышались голоса кучеров, скрип колёс и звон сбруи. Кареты подъезжали по одной, забирали гостей и освобождали место следующим.

Пока мы ждали, дверь из внутренних комнат открылась. В переднюю вошёл Сабуров. Поверх гусарского мундира он уже надел шинель, сабля оставалась при нём. Поручик увидел нас, подошёл и поклонился сперва Анфисе, затем Парамону Ильичу. Оба ответили. После этого Сабуров повернулся ко мне. Лицо его было открытым; вчерашней — точнее, сегодняшней — ссоры на нём уже не осталось.

Он улыбнулся и произнёс почти дружески:

— До встречи в понедельник, господин Ветров!