До конца следующей страницы я не добрался. Дверь конторы открылась, и в мастерскую вышел Сомов. Фуражку он уже держал в руке, перчатки успел надеть. Штабс-капитан остановился возле порога, поклонился мне.
— Алексей Николаевич.
— Павел Дмитриевич.
Больше он ничего не сказал. Я проводил его до наружной двери, подождал, пока он спустится с крыльца, и запер замок. Понаблюдал в окно, как у ворот Сомов сел в ожидавший экипаж. Лошадь тронулась без понукания, колёса прошли вдоль забора и скрылись за соседним домом. Ни по походке штабс-капитана, ни по продолжительности поклона я не определил, отправил ли он меня на дуэль или только закончил воскресный визит.
Илларион Петрович остался в конторе. Когда я вернулся, он стоял возле стола и застёгивал сюртук.
— Примирения не будет, Алексей Николаевич, — сказал князь.
Я сел на стул.
— Сабуров отверг объяснение?
— Все объяснения, кроме полного публичного извинения. Сомов получил на этот счёт ясное поручение и не имел права принять иного.
— Значит, поручик подготовился к переговорам, заранее исключив переговоры.
Илларион Петрович сел напротив. Говорил он без раздражения. Я заметил: неудача не удивила его и не требовала утешения — она лишь перевела дело к следующей части.
— Я предложил частное объяснение, — продолжил князь. — Затем сожаление о резкости ваших слов. Потом формулу, при которой ни одна сторона не признавала вины. Сомов отверг всё. Сабуров требует, чтобы вы при вчерашних свидетелях признали взгляд намеренным оскорблением, подтвердили, что слова о вине были обвинением в пьянстве, и просили прощения.
— Полк и русская армия остались в тексте?
— Сомов согласился ими пожертвовать.
— Первая уступка.
— Не Сабурова. Секундант исключил лишнее из изложения. На исход это не повлияло.
Я провёл большим пальцем по краю рукописи. Сабуров начал с одного взгляда, присоединил к нему мундир, армию, вино и публику, а затем отказался расстаться даже с той частью, которую придумал без моего участия. Для поручика, обвинявшего меня в чрезмерной выразительности, он располагал богатым запасом собственного содержания.
— Условия согласованы, — сказал Илларион Петрович. — Завтра, в шесть часов утра.
— Где?
— За городской заставой. В берёзовой роще возле старой дороги. От тракта её закрывает перелесок, от города ехать недолго. Для подобных дел выбирают места именно такого рода: достаточно близко для участников и достаточно далеко для любопытных.
— В шесть уже будет светло?
— Достаточно для пятнадцати шагов.
— Хорошо, что природа учитывает требования чести.
Князь не отозвался на замечание.
— Сомов настоял на раннем времени из-за службы Сабурова. Завтра поручик не стоит в карауле, но к утренним занятиям должен вернуться в полк. Если встреча окончится без задержек, он успеет.
Понедельник Сабурова был составлен плотно: сначала защитить честь выстрелом, затем проверить людей, лошадей и сбрую. Мне предстояло занять промежуток между рассветом и службой. Когда-то подобные окна в расписании я называл удобными для короткого совещания.
— Дуэль неподвижная, — продолжил Илларион Петрович. — Расстояние между местами — пятнадцать шагов. Сходить с места нельзя. Каждый имеет право на один выстрел.
Он говорил последовательно, не проверяя после каждого пункта, понял ли я. Я слушал и запоминал. Пятнадцать шагов утром выглядели менее отвлечённо, чем вчера за ужином. Даже моя мастерская позволяла отмерить такое расстояние, если убрать два стола и пожертвовать частью стены.
— Стрелять будете по очереди, — сказал князь. — Кто стреляет первым, решит жребий. После первого выстрела второй сохраняет право на свой, но должен воспользоваться им не позднее одной минуты.
— Минута после чужого выстрела кажется щедрым сроком.
— Только до попадания.
— А если первый промахнётся?
— Тогда минута покажется длиннее.
Князь произнёс это сухо. Он не старался придать условиям ни особой торжественности, ни утешительный вид. Пятнадцать шагов оставались пятнадцатью шагами независимо от того, каким голосом их назвать.
— Жребий бросают на месте? — спросил я.
— Да. Секунданты проверят оружие, отмерят расстояние и определят очередь. Перед началом мы ещё раз предложим примирение. Если Сабуров сохранит нынешнюю позицию, распорядитель объявит условия.
— Кто будет распорядителем?
— Решим утром. Это не меняет ваших обязанностей.
— Стоять на месте и не опоздать с выстрелом.
Мне не требовалось изображать знание того, чего я не знал. Князь сообщал необходимые действия сам, поскольку отвечал за их соблюдение. Ни один вопрос о том, с какой стороны держать пистолет до команды и куда девать вторую руку, я задавать не собирался. До утра оставалось время выяснить это без ущерба для образа человека, за плечами которого Анфиса Парамоновна уже подозревала множество поединков.
Илларион Петрович взял со стола перчатки, но надевать не стал.
— У вас есть враги в городе, Алексей Николаевич?
Вопрос не относился к расстоянию или жребию. Я поднял глаза.
— Пока не успел завести.
— Я спрашиваю серьёзно.
— Известных мне врагов нет, ваше сиятельство.
Ответ был правдив в той части, за которую я мог отвечать. У Алексея враги могли иметься. Он оставил мне имя, тело, документы, долги и пять лет американской жизни, о которой окружающие знали больше нынешнего владельца. Отдельного перечня недоброжелателей среди бумаг не нашлось. Возможно, подобные списки дворяне держали в памяти; именно этой части наследства я не получил.
Князь провёл пальцами по перчатке.
— Я почти ничего не знаю о Сабурове, — сказал он. — Встречал его в обществе, слышал несколько рассказов. Этого недостаточно.
— Сомов не внёс ясности?
— Он исполнил поручение. О характере доверителя говорить отказался.
— Верность обязанностям?
— Либо отсутствие материала.
Я подождал. Илларион Петрович не торопился продолжать. Он несколько секунд смотрел на хозяйственную книгу, затем перевёл взгляд на меня.
— Сабуров может быть бретёром, — произнёс он. — Может искать поединки и пользоваться любым поводом. Но полный отказ от уступок заставляет допустить ещё одну возможность.
— Какую?
— Чужое поручение.
В мастерской снова стало слышно тиканье часов из жилой половины. Я не двинулся.
— Вы полагаете, меня хотят убить?
— Я полагаю, что человек, о котором мне почти ничего не известно, добивается встречи на пятнадцати шагах из-за взгляда. Пренебрегать лишней причиной было бы неразумно.
— Кто мог дать ему такое поручение?
— Потому я и спросил о врагах.
Я посмотрел на закрытые кассы за дверью мастерской. За одиннадцать дней город успел предоставить мне кредитора, князя, невесту для князя, приглашение на бал и дуэль. Враг вполне мог затеряться среди прочих приобретений, не успев представиться.
— В городе — никто, — сказал я. — По крайней мере, никто не объявлял себя моим врагом прямо.
— Враги редко начинают знакомство с этой части.
— Тогда круг подозреваемых становится слишком широк.
— Алексей Николаевич, не расширяйте его без необходимости. Я лишь предупреждаю.
— Ваше сиятельство, вы сами считаете версию вероятной?
— Я считаю её возможной. Между этими словами помещается большая часть человеческих неприятностей.
Он надел перчатки.
— Я постараюсь узнать о Сабурове больше до утра, — сказал князь. — Не обещаю результата. В воскресенье люди охотнее бывают дома, но хуже отвечают на вопросы.
— Особенно о дуэлях.
— Особенно о поручениях, которые могут ими закончиться.
Илларион Петрович поднялся. Я встал следом.
— Прошу меня извинить, Алексей Николаевич. Мне пора ехать. Сегодня у губернатора небольшой вечер, а мне ещё нужно переодеться.
— После переговоров о пятнадцати шагах общество должно показаться спокойным занятием.
— Вы мало знаете наше общество.
— Меньше двух недель.
— Этого достаточно для опасений, но недостаточно для выводов.
Он взял шляпу в передней. Я открыл наружную дверь. Карета по-прежнему ждала у ворот; кучер сидел неподвижно, поводья лежали на коленях.
— Завтра я заеду за вами, — сказал князь. — Будьте готовы до половины шестого.
— Буду, ваше сиятельство.
— И постарайтесь выспаться.
— Это входит в условия?
— Нет. Поэтому выполнить будет труднее.
Он поклонился и вышел. Я дождался, пока карета отъедет, затем закрыл дверь. Воскресенье освободило от работы Климова, Рогова и Егора. Иллариону Петровичу оно оставило переговоры о дуэли и вечер у губернатора. Разные положения давали разные способы отдыха. В конторе всё лежало на прежних местах. Рукопись Анфисы Парамоновны находилась возле чернильницы, под хозяйственной книгой выглядывали мои подсчёты.
К рукописи я больше не вернулся. Поужинал, проверил наружную дверь, поставил свечу возле кровати и лёг раньше обычного. Прикинул, что до шести утра оставалось достаточно времени для сна. Я решил не расходовать его на мысленную стрельбу из пистолета, которого ещё даже не видел.
Раньше в моей жизни важные встречи нередко начинались утром. Ранние эфиры, переговоры и выступления требовали явиться с ясной головой, даже если вечером команда обнаруживала новую проблему (клиент менял половину условий или организаторы вспоминали о дополнительной репетиции). Я давно научился прекращать подготовку в установленный час. Телефон отправлялся подальше от кровати, будильник получал своё поручение, презентация оставалась до утра. Здесь телефона не было. Будильника тоже. От прежнего порядка сохранилось главное: после отбоя я переставал улучшать завтрашний день.
Ночью я проснулся один раз. Приподнял голову и прислушался. В доме было тихо (хотя я почти не сомневался, что по дому сейчас бродил кот). Часы в передней продолжали ходить, ветер за окном не шумел, дверь оставалась запертой. Я перевернул подушку, лёг на другой бок и снова уснул.
Встал с кровати до пяти. За окнами начинало сереть. Я умылся холодной водой (заодно и окончательно проснулся), оделся и несколько минут потратил на галстук. Галстук относился к предстоящей встрече серьёзнее владельца и требовал безупречного узла. Со второй попытки мы достигли соглашения.
В мастерской было темно. Я прошёл между кассами, открыл внутреннюю ставню и посмотрел на пустые столы. Климов, Рогов и Егор появятся значительно позже. Ранний поединок обладал по меньшей мере одним хозяйственным достоинством: уехать можно было до их прихода. После бала они ожидали заказов. Бал принёс несколько обещаний, один полонез, знакомство с поручиком и назначенную на шесть часов дуэль. Из всего списка только последнее имело точное время, место и вторую сторону, готовую исполнить обязательство. Печатное дело пока уступало светской жизни по качеству организации.
Если всё закончится быстро, я мог вернуться к началу работы и сообщить, что утро прошло на встрече. Эта формулировка оставалась правдивой и не требовала показывать работникам пятнадцать шагов, жребий и доктора (если он вообще будет — вчера я это не уточнил). Результаты встречи работникам всё равно пришлось бы оценивать по состоянию хозяина.
Я вернулся в жилую половину, надел сюртук и перчатки. Красная полоса на ладони от вчерашней палки почти исчезла. Подвижность пальцев сохранилась полностью; великие достижения вчерашней школы фехтования не оставили долговременных последствий.
Возле ворот застучали колёса. Карета остановилась, лошади фыркнули, затем послышался голос кучера. Я взял шляпу и вышел. Илларион Петрович уже поднимался на крыльцо. Он был выбрит, волосы лежали аккуратно, галстук сидел без единой уступки раннему часу. Вчерашний вечер у губернатора не оставил на нём следов, доступных моему наблюдению. Из кареты следом за князем вышел мужчина с небольшим кожаным футляром в руке. Он был старше князя, носил серый дорожный сюртук и при поклоне придержал футляр коленом.
— Доброе утро, Алексей Николаевич, — сказал князь.
— Ваше сиятельство.
Илларион Петрович оглядел мой сюртук, перчатки и лицо. Потом задержал взгляд на глазах.
— Вы спали?
— Да.
— Всю ночь?
— Почти всю.
Князь посмотрел на меня ещё несколько секунд. Ни похвалы, ни совета в продолжение не последовало.
— Доктор согласился сопровождать нас, — сказал он.
Доктор поклонился.
— Алексей Николаевич.
— Господин доктор.
Он перевёл взгляд с моего лица на руки, затем снова взял футляр за ручку.
— Жалоб на здоровье нет?
— До настоящего утра не было.
— Я спрашиваю о теле.
— Тело тоже не жаловалось.
Доктор принял ответ без улыбки. Он спустился к карете. Илларион Петрович остался на верхней ступени и снова посмотрел на меня.
— Вы готовы?
— С половины пятого.
— Почему так рано?
— Не хотел заставлять вас ждать.
— Меня или Сабурова?
— Ожидание Сабурова не входило в мои утренние планы.
Князь кивнул в сторону кареты.
— Поедем.
Доктор устроился рядом с Илларионом Петровичем и поставил кожаный футляр между сапогами. Я сел напротив. Кучер закрыл дверцу, лошади тронулись, и через несколько минут дом вместе с типографией скрылся за поворотом. Первое время мы молчали. Город ещё не успел проснуться окончательно. Ставни на лавках оставались закрытыми, возле домов подметали мостовую, из ворот выезжали телеги. У булочной разгружали корзины. Запах свежего хлеба проник в карету и напомнил, что значительная часть населения начинала понедельник без оружия.
Илларион Петрович смотрел в окно. Несколько раз он переводил взгляд на меня. Вопросов не задавал, утешений не предлагал, рассуждать о храбрости явно не собирался. Поединок представлял для него дело, которое следовало провести без ошибок. Моё поведение, судя по этим взглядам, составляло дополнительную часть утренней программы.
Доктор прикрыл глаза. Я решил было, что он намерен воспользоваться дорогой для сна, но через несколько минут доктор заговорил. Начал он с молодого офицера, которому пуля раздробила обе кости предплечья. Рукав пришлось разрезать от манжеты до локтя. Из раны извлекли клочки рубахи и частицы сукна. Руку удалось сохранить, хотя два пальца после выздоровления сгибались плохо, а вилку офицер несколько недель держать не мог. Доктор назвал исход благополучным.
За окном закончились городские дома. Дорога пошла между полями. Над травой ещё держалась роса, в кустах перекликались птицы, на востоке поднималось солнце. Погода обещала превосходный день. Доктор начал с руки, но, судя по его обстоятельности, располагал сведениями и об остальных частях тела.
Следующий его пациент получил пулю в нижнюю челюсть. Несколько зубов исчезли сразу, ещё два пришлось удалить позднее. Раненый три недели питался жидкой пищей и объяснялся письменно. Каждый день он требовал зеркало и сердился, когда слуга приносил маленькое. Рана зажила, нижняя часть лица осталась перекошенной, а повод дуэли участники позднее пересказывали по-разному.
Илларион Петрович продолжал смотреть в окно. Я поступил так же. Доктор не нуждался в вопросах. Ему достаточно было дороги и слушателей, которые не могли выйти до остановки.
Он перешёл к ранениям в бедро. У одного господина пуля повредила сосуд. Секунданты перетянули ногу платком, но узел держался плохо, ткань быстро пропиталась кровью. Доктор наложил перевязку и оставался возле постели раненого до вечера. Больной прожил ещё несколько дней.
Другому повезло больше. Пуля прошла через мышцу, не задев кости. Через два месяца он уже ходил с тростью и рассказывал знакомым, что пострадал при падении с лошади. Семейство приняло эту версию. Лошадь к обсуждению не пригласили. Карета покачнулась на колее. Доктор придержал футляр коленями и продолжил.
Особенно опасными он считал ранения живота. Отверстие на сюртуке могло оказаться небольшим, крови снаружи почти не было, раненый разговаривал и уверял, что врач не нужен. Потом появлялись боли и жар. Один господин после выстрела сам сел в экипаж и всю дорогу бранил кучера за медленную езду. К ночи его удерживали в постели во время приступов. Через два дня он умер.
Доктор называл расположение ран, цвет крови, время появления жара и последние просьбы больных. Человеческое тело в его изложении обладало значительным терпением, но заранее сообщать свои пределы отказывалось.
Я посмотрел на небо. Оно оставалось ясным. Возле дороги пели птицы, над полями поднимался туман, воль дороги женщина несла к колодцу два ведра. Жизнь занималась обычными делами. Моё же утро отличалось наличием доктора, заранее подготовившего для него несколько вариантов продолжения.
После ранения живота он вспомнил простреленное плечо, затем ухо. Один дуэлянт лишился части мочки и впоследствии уверял знакомых, что пуля прошла в вершке от головы. Доктор не соглашался с таким способом измерения, но спорить с выздоровевшим не стал. Выздоровевшие дуэлянты охотно увеличивали меткость противника и собственное хладнокровие.
Лошади перешли на шаг. Рассказ дошёл до ранения в грудь. Доктор описал пенистую кровь, затруднённое дыхание, положение больного в постели и звук при каждом вдохе. Снижение скорости позволило мне услышать все подробности. Кучер, вероятно, не подозревал, какую услугу оказывает медицинскому просвещению пассажиров.
Илларион Петрович повернул голову, когда доктор упомянул пулю, оставшуюся возле лопатки.
— Её извлекли? — спросил князь.
— Нет, ваше сиятельство. Она легла глубоко. Попытка причинила бы больше вреда.
— Больной выжил?
— На третий день умер от воспаления.
Князь снова обратился к окну. Единственный заданный им вопрос заметно ухудшил исход рассказа. Я молчал. Доктор тоже ненадолго замолчал, но вскоре вспомнил ранение шеи. До результата этого случая мы не добрались. Кучер свернул с большой дороги. Колёса пошли мягче по влажной земле. Между деревьями показался экипаж, затем рядом с ним второй.
Илларион Петрович приподнял занавеску.
— Сабуров и его секундант уже приехали, — сказал он.
Доктор прекратил рассказ на середине предложения, взял футляр за ручку и посмотрел наружу. У пациента с ранением шеи появился шанс выжить хотя бы до обратной дороги.