Мужчина передо мной шагнул, перенёс вес на другую ногу и плавно двинулся вперёд. Я повторил движение с небольшим опозданием. Следующие два шага пришлись уже в музыку, зато третий вышел длиннее требуемого и приблизил мой сапог к краю юбки Анфисы Парамоновны. Анфиса слегка отвела подол и продолжила движение, сохранив руку на моей ладони.

— Шаг короче, Алексей Николаевич.

— Принято.

— Голову поднимите. Пара впереди видна и без подробного изучения сапог.

Я поднял голову. Мужчина, назначенный мной руководителем танцевальной подготовки, уже поворачивал вслед за общим рядом. Пришлось догонять рисунок, а не его каблуки. Анфиса Парамоновна чуть изменила положение руки, обозначив нужное направление. Движение оказалось яснее объяснений: вперёд, лёгкий поворот, ещё три шага, поклон встречной паре. От меня требовались внимание и умеренная длина ног. Первым я располагал в достатке; второе приходилось регулировать на ходу.

Пока мы стояли у стены, зал представлялся множеством отдельных лиц, платьев и разговоров. Полонез собрал всё в одно движение. Губернатор вёл первую даму вдоль дальней стены, за ними тянулась цепь пар, огибала середину зала и возвращалась к окнам. Свет от люстр падал на пол широкими жёлтыми пятнами. Сотни свечей горели над головами, в настенных канделябрах и возле зеркал; воск уже стекал по высоким стержням и собирался возле металлических чашечек. Между окнами висели большие зеркала, удваивавшие ряды гостей, пламя и белые плечи дам. Губернское общество получило второй экземпляр самого себя и, судя по частым взглядам в стекло, считало копию вполне достойной.

Полированный пол скользил сильнее, чем обещал его спокойный блеск. Воздух успел нагреться от свечей, людей и плотной одежды. Пахло воском, духами, пудрой, кожей перчаток и тканью, долго пролежавшей в закрытых шкафах перед торжественным выходом. От оркестра доносились скрипки, глубокий бас и духовые, которые придавали каждому повороту государственную значительность. Музыка шла плавно, с тяжёлым первым ударом. Даже человек, впервые слышавший её, понимал, в какую секунду полагалось поставить ногу и показать окружающим, что именно это место он выбрал заранее.

По сторонам зала сидели старшие дамы. Одни следили за дочерьми и племянницами, другие занимались всем обществом сразу. Веера раскрывались и закрывались, головы склонялись друг к другу, отдельные фамилии переходили от кресла к креслу быстрее музыки. Молодые девушки в светлых платьях шли рядом с офицерами и чиновниками, стараясь сохранять разговор и осанку одновременно. Мужские мундиры отличались цветом воротников, шитьём, эполетами и количеством знаков, значение которых я пока понимал приблизительно. Чёрные фраки встречались реже и среди яркой формы выглядели почти вызывающе скромно. Каждый чин был пришит к одежде, каждая степень богатства отражалась в ткани, драгоценностях и уверенности лакея, оставшегося внизу.

На прежней сцене аудитория сидела лицом ко мне. Здесь она двигалась вокруг, проходила навстречу, оказывалась за плечом и смотрела через отражение в зеркале. В первых рядах бывшего зала я различал десятки реакций; на балу требовалось следить сразу за партнёршей, музыкой, соседними парами и краем чужой юбки. Технически задача была сложнее выступления. К тому же зрители могли наступить мне на ногу и продолжить оценку с более близкого расстояния.

Ряд повернул к середине. Я последовал за мужчиной впереди, выдержал три доли и на четвёртой начал поворот раньше него. Анфиса Парамоновна удержала мою руку.

— Ещё шаг вперёд.

Я сделал шаг.

— Теперь поворачивайте.

На этот раз мы вошли в фигуру вместе с остальными. Пары разошлись на две длинные линии, обогнули свободное пространство и снова встретились ближе к оркестру. Навстречу прошли губернатор, князь Сергей Петрович, несколько пожилых сановников и молодые офицеры, прекрасно знавшие, куда ставить ноги. Один из них успевал кланяться дамам, разговаривать со своей спутницей и рассматривать следующую пару. Многозадачность существовала задолго до компьютеров и уже тогда использовалась главным образом для светских знакомств.

— Вы часто танцевали? — спросила Анфиса Парамоновна, когда линия снова выпрямилась.

— Частота сохранилась в прошлом. Мне достался только её предполагаемый результат.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Вы говорите странно.

— Америка отнимает у человека множество привычек. Некоторые возвращаются позже других.

Объяснение прозвучало достаточно правдоподобно для зала, где никто не собирался проверять его во время полонеза. Анфиса Парамоновна приняла ответ и перевела взгляд на пару впереди.

— На следующем повороте держитесь ближе ко мне. Ряд станет уже.

— Вы ведёте танец значительно лучше губернатора.

— Он ведёт весь зал. Мне достался один спутник.

Мы подошли к окнам. В тёмных стёклах отражались свечи и движущиеся фигуры; за ними угадывался вечерний двор, где ждали кареты и лошади. Внутри музыка, шёлк и позолота старались убедить гостей, что город состоит главным образом из этого зала. За окнами оставались пыль, лавки, мастерские, долги и моя типография, где Климов, вероятно, уже закрыл ставни. Благородное собрание требовало от действительности парадной одежды и допускало её внутрь только после проверки билета.

Мы прошли мимо ряда кресел. Несколько дам поклонились мне, затем посмотрели на Анфису Парамоновну. Одни ограничились быстрым взглядом, другие задержались на жемчуге и платье. Пожилая женщина у колонны сказала что-то соседке, прикрыв губы веером. Соседка подняла брови и проводила нас глазами до следующего поворота.

— Вы уже составили мнение о вечере? — спросил я.

— Пока я составляю список людей, которые решили меня узнать.

— Он велик?

— Трое поклонились отцу ещё у входа. Двое сделали это после приветствия губернского предводителя. Одна дама только что вспомнила мою мать, хотя прежде обходилась без этого воспоминания много лет.

— Полезное наблюдение.

— Вы ради этого привезли меня сюда?

Вопрос прозвучал без прежней игры. Анфиса Парамоновна смотрела вперёд и следовала музыке. Я тоже выбрал прямой ответ.

— Я хотел, чтобы вы увидели общество сами. Чужой рассказ оставил бы за рассказчиком право выбрать подробности.

— Теперь подробности выбирает общество.

— Зато вы видите весь выбор.

Она промолчала несколько тактов. Ведущая пара направила «procession» вдоль противоположной стены. Цепь вытянулась, затем согнулась широким полукругом. Мне пришлось следить за расстоянием до впереди идущего мужчины. Первый танцевальный опыт уже научил меня одному: дворянская осанка мало помогает, когда сосед внезапно сокращает шаг.

— Здесь много людей, знакомых отцу, — сказала Анфиса Парамоновна. — В лавке или конторе они говорят с ним о товаре, поставках, деньгах. Здесь каждый сначала вспоминает, что он не дворянин.

— Обстановка напоминает.

Перед нами прошёл чиновник с золотым шитьём на воротнике. Он поклонился Анфисе Парамоновне, увидел её спутника и добавил поклон мне. Его дама улыбнулась, хотя знакомство между нами отсутствовало. Следующая пара прошла без всякого приветствия. Социальная арифметика выполнялась на ходу: титул, чин, фамилия, сопровождающий, место в ряду. В прежней жизни подобные вычисления скрывались за списками гостей и расположением мест. Здесь их производили глазами.

— Илларион Петрович подошёл к нам сам, — сказала Анфиса Парамоновна после паузы.

— Подошёл.

— Остальные это заметили.

— Для того и существует общество.

— Вы рассчитывали на его внимание?

— Рассчитывал, что князь соблюдёт собственную любезность. Направление своих шагов выбирал он.

Анфиса чуть повернула голову в сторону Иллариона Петровича. Князь находился у дальней стены и разговаривал с губернатором. Расстояние и проходящие пары позволяли рассмотреть только его профиль и светлую перчатку, лежавшую на спинке кресла.

— Он сказал, что вы его не обманули, — произнесла Анфиса Парамоновна.

— Для нескольких дней знакомства это хорошее начало.

— Значит, прежде вы описывали меня князю.

— Назвал красивой, образованной и способной говорить прямо.

— Последнее обычно употребляют после ссоры.

— Я представил это достоинством заранее.

Она посмотрела на меня.

— А недостатки?

— Оставил вам право сообщить их лично.

Анфиса Парамоновна отвела взгляд, однако угол рта чуть приподнялся. Разговор завершился сам: музыка стала громче, ряд разделился, и нам пришлось пройти между двумя встречными линиями. Улыбка исчезла раньше следующей пары. Анфиса Парамоновна поклонилась знакомой даме, затем негромко напомнила мне держать руку выше.

Я танцевал плохо. После нескольких кругов это уже стало установленным фактом, который можно было учитывать без ущерба для достоинства. Я делал шаг шире остальных, вступал в поворот на половину доли позже и один раз поклонился паре, предназначавшей поклон соседям. Никто не остановил музыку, губернатор не покинул зал, мундир оставался застёгнутым. После каждой ошибки я находил общий рисунок и продолжал движение. На сцене уверенность тоже редко означала полное отсутствие промахов. Публика быстрее замечала человека, который сам объявлял собственную ошибку бедствием.

Анфиса Парамоновна помогала без лишнего усердия. Она предупреждала о повороте, сокращала шаг возле колонн и один раз сильнее оперлась на мою руку, когда полированный пол увёл сапог в сторону. Благодарности она от меня не ждала; танец требовал совместного движения, и она выполняла свою часть. Через несколько минут я перестал смотреть вниз. Музыка распалась на понятные тройки, расстояние между парами стало предсказуемым, а повороты читались по движению первых рядов. До хорошего танцора мне оставалось чужое детство с учителем танцев. Для безопасного завершения полонеза хватало нынешнего вечера.

Когда цепь снова прошла возле зеркал, я впервые увидел нас целиком. Парадный мундир держал мою спину прямее привычного. Анфиса Парамоновна двигалась спокойно, светлая юбка расходилась при поворотах и собиралась возле её ног на прямом участке. Со стороны мои ошибки терялись среди десятков одинаковых движений. Отдельный участник танца мог колебаться при каждом шаге, но общий строй во время танца всё равно сохранял торжественность. Общество обладало той же способностью: оно поглощало частные затруднения и продолжало церемонию, пока никто не падал посреди зала.

Ведущая пара сделала последний проход. Музыка приблизилась к завершению, мужчины выпрямились, дамы приготовились к заключительному поклону. Я увидел движение впереди, дождался нужной доли и повернулся к Анфисе Парамоновне. На этот раз мы поклонились одновременно. Её платье пережило мой первый танец без повреждений, а Прасковья Ивановна получила бы обратно мундир с тем же числом пуговиц.

— Для человека, опасавшегося скорости, вы неплохо справились, — сказала Анфиса Парамоновна.

— Скорость оказалась милосердной. Повороты предупреждали заранее. Ценю такое обращение.

— Следующий танец потребует большего.

— Тогда сегодняшний успех следует использовать экономно и пока им не рисковать.

Она взяла меня под руку, и мы двинулись к прежнему месту у стены. Пары расходились по залу. Мужчины отводили дам к родственникам, новые кавалеры уже приближались, оркестранты перелистывали ноты. Разговоры вернулись сразу и заглушили последние звуки полонеза. После общего движения зал снова распался на небольшие кружки, каждый со своим центром, слушателями и человеком, уверенным, что именно здесь обсуждают самое важное.

Парамон Ильич оставался у противоположной стены. Знакомый дворянин удерживал его разговором, показывая что-то в сторону дверей. Хлудов увидел нас, проверил глазами дочь и продолжил слушать собеседника. Мы остановились возле свободного кресла. Анфиса Парамоновна раскрыла веер и сделала несколько движений у лица.

— Желаете сесть? — спросил я.

— Пока постою. После полонеза сидеть странно.

Я кивнул и заметил: к нам шёл молодой офицер. Он появился из группы у колонны и выбрал прямой путь, заставив двух мужчин отступить в стороны. На вид ему было лет двадцать восемь. Ростом он превосходил меня на полголовы, широкие плечи заполняли парадный гусарский мундир без лишней натуги. Грудь на мундире пересекали ряды шнуров, у бедра висела сабля, узкие рейтузы уходили в блестящие сапоги. Тёмные усы были аккуратно подстрижены; загорелое лицо сохраняло живость, которой официальный костюм лишь добавлял заметности. Офицер двигался торопливо, но каблуки ставил точно. Танцы явно входили в его образование в большем объёме, чем в моё наследство.

Офицер остановился перед Анфисой Парамоновной и поклонился. Сначала ей, затем мне.

— Поручик Николай Аркадьевич Сабуров, — представился он.

Затем ещё раз поклонился Анфисе Парамоновне.

— Сударыня, прошу простить меня. Мне требуется объясниться с господином Ветровым. Разговор займёт несколько минут и вас никоим образом не касается.

Анфиса Парамоновна слегка наклонила голову. Сабуров повернулся ко мне всем корпусом. Стоял он прямо, широко расставив ноги, и говорил громче, чем требовало расстояние между нами.

— Алексей Николаевич, во время полонеза вы несколько раз смотрели в мою сторону. Последний ваш взгляд был настолько дерзок, что я требую объяснений. Возможно, в Америке подобная манера считается обычной. Здесь офицер вправе понимать её как намеренное оскорбление. Я предлагаю вам сейчас же, громко и при присутствующих, признать свою ошибку и принести мне извинения.

Он остановился лишь для вдоха.

— Кроме того, ваш взгляд выражал явное пренебрежение к военному мундиру. Прошу также признать прямо, что вы не питаете должного уважения к военным. Откровенный ответ я предпочитаю двусмысленности. После него решим, достаточно ли одного извинения или потребуются дополнительные объяснения.

Сабуров успел предъявить мне взгляд, Америку, мундир и всю русскую армию. Оставалось определить, в какой последовательности я должен просить у них прощения. Ещё одно обвинение картину не испортит.

— Поручик, советую вам меньше пить. Тогда чужие взгляды покажутся вам менее наглыми.

Анфиса Парамоновна опустила веер. Сабуров моргнул и сразу продолжил. Голос стал громче, темп сохранился.

— Теперь вы ещё и обвиняете меня в пьянстве. Я подошёл к вам спокойно, назвал себя, указал на оскорбление и предложил достойный выход. В ответ вы позволяете себе замечание, порочащее офицера при даме и перед всем залом. Я требую извинения уже за две вещи: за вызывающий взгляд во время полонеза и за слова о вине. Заодно прошу ответить на поставленный вопрос. Уважаете ли вы русских военных или считаете возможным обращаться с ними подобным образом?

За его плечом остановились двое молодых мужчин. Один поправлял перчатку уже дольше, чем требовала того перчатка. Второй повернулся к оркестру, оставив ухо Сабурову. Возле кресел стих один из разговоров.

Поручик снова заговорил:

— Господин Ветров, я допускаю, что за пять лет вы отвыкли от наших правил. Поэтому даю вам возможность закончить дело здесь. Произнесите ясно: «Поручик Сабуров, я посмотрел на вас дерзко, ошибся и прошу прощения». Затем извинитесь за намёк на опьянение. Я приму ваши слова во внимание и решу, считать ли объяснение достаточным.

Он составил для меня текст, назначил громкость и оставил себе право оценить исполнение. От меня требовалось лишь повторить. В прежней жизни за чтение чужого сценария хотя бы платили.

— Переходите сразу к делу, поручик. И не отвлекайте меня понапрасну от общения с дамой.

Сабуров умолк. Несколько секунд он смотрел мне в лицо, затем кивнул.

— Прекрасно. Итак, вы посмотрели на меня вызывающе, отказались извиниться, обвинили меня в пьянстве, уклонились от прямого ответа об уважении к военным и объявили моё требование пустой помехой вашему разговору с дамой. Я в последний раз требую полного и публичного извинения!

— К делу, поручик.

— Прекрасно. Господин Ветров, завтра к вам явятся мои секунданты. Назовите адрес.

— Дом при типографии Михаила Андреевича Ветрова.

— Я знаю, где это.

— Прекрасно.

Сабуров поклонился мне, затем повернулся к Анфисе Парамоновне.

— Сударыня, ещё раз прошу простить за разговор в вашем присутствии. Ни одно моё слово к вам не относилось.

— Я это поняла, поручик, — ответила она.

— Благодарю.

Он поклонился ей глубже, развернулся и направился через зал. Возле колонны Сабуров остановился рядом с другим офицером. Тот наклонился к нему, Сабуров сказал несколько слов. Оркестранты тем временем поднимали инструменты, мужчины подходили к дамам, распорядитель освобождал середину зала. Музыка получила право продолжаться.

Анфиса Парамоновна проводила поручика взглядом.

— Вы действительно на него смотрели?

— Во время полонеза я старался видеть всех, кто двигался мне навстречу.

— Он выбрал из них себя.

— У поручика решительный характер.

Она закрыла веер.

— А вы посоветовали ему меньше пить.

— Рядом стояла дама. Мне требовался ответ, который легко запомнить и трудно перепутать.

— Это у вас получилось.