Обратно я ехал без каталога. Колени впервые за утро ничем не были заняты, обе руки лежали свободно, и только правая перчатка по-прежнему находилась в кармане. Я обнаружил это уже на половине дороги. Возвращаться ради восстановления симметрии не имело смысла: князь мог решить, что американское воспитание требует наносить каждый деловой визит дважды.

Заказа я не получил. Не было ни текста, ни тиража, ни цены, ни срока — ничего, что Климов согласился бы внести в производственную книгу. Зато Илларион Петрович оставил у себя каталог, собирался изучить его вечером и пожелал лично осмотреть типографию. В прежней жизни такой результат назывался бы продолжением переговоров. Здесь он пока считался отсутствием каталога и неизвестной датой княжеского визита.

Главное состояло в том, что желание приехать высказал сам Илларион Петрович. Я не просил его посетить мастерскую, не назначал удобного часа и не оставлял приглашения, от которого воспитанный хозяин дома мог избавиться вместе с прочей корреспонденцией. Князь сам решил увидеть типографию после разговора. Значит, разговор сделал больше, чем мои утренние приготовления, хотя ни одна из подготовленных фраз так и не получила права на существование.

С Илларионом Петровичем следовало быть осторожнее. Он замечал направление беседы, позволял провести себя несколько шагов, а затем спокойно называл дорогу, по которой мы шли. Для большинства слушателей достаточно было незаметно подвести мысль к нужному выводу. Князь предпочитал сначала обнаружить руку на собственном локте, потом решить, стоит ли продолжать движение. Это усложняло задачу и делало её интереснее.

В качестве возможного жениха Илларион Петрович прошёл первую проверку лучше, чем я ожидал. Титулом он не прикрывался, умную женщину неудобством не считал и на вопрос о превосходстве жены не потребовал немедленно защитить честь всего мужского пола. Более того, князь умел слушать, замечал чужую мысль и не путал возражение с непочтительностью. Для Анфисы Парамоновны это было существенно: рядом с ней мужчина без подобных навыков быстро превратился бы либо в молчаливую мебель, либо в громкую помеху.

Недостатки у князя тоже имелись. Илларион Петрович слишком привык видеть скрытую цель раньше, чем собеседник успевал придать ей приличный вид. Жизнь рядом с таким мужем требовала точности даже за завтраком. Кроме того, князь хорошо сознавал собственное положение и слегка тяготился им, но привычка к уступкам всё равно оставалась привычкой. Я пока не знал, способен ли он отказаться от неё там, где одного умного ответа недостаточно. Однако вычёркивать его имя было рано. Кандидатура заслуживала продолжения — формулировка осторожная, но после одного разговора даже брачные проекты не следовало продавать с пожизненной гарантией.

Извозчик остановился возле ворот. Я расплатился, вышел и только тогда снова заметил свободные руки. Утром каталог мешал открывать двери, садиться в дрожки и сохранять достоинство. Теперь его отсутствие казалось доказательством результата. Не самое дорогое имущество предприятия осталось в княжеском доме, зато единственное, способное само привести князя обратно.

В типографии звенели литеры. Через открытую дверь мастерской доносился скрип пресса. Работа продолжалась в том же порядке, в каком я её оставил, и уже одним этим требовала осторожного сообщения. Утром я объявил Иллариона Петровича будущим заказчиком. Возвращаться со словами «он ничего не заказал» было честно, но не обязательно. Правда не обязана начинаться с наименее полезной своей части.

Я вошёл в мастерскую. Егор поднял голову первым и сразу посмотрел на мои руки.

— А каталог где? — спросил он.

Климов перестал разбирать форму. Рогов повернулся от пресса. Вопрос о результате визита был задан раньше, чем я успел снять шляпу.

— Каталог остался у князя, — сказал я.

— Забыли? — спросил Егор.

— Князь выбирает.

Эта формулировка произвела именно то действие, ради которого была выбрана. Егор посмотрел на Климова. Климов — на меня.

Рогов вытер пальцы о ветошь и спросил:

— Что выбирает?

— Пока образцы. Если вечер пройдёт удачно — услуги типографии.

Климов положил литеру в нужное отделение.

— Заказа нет?

— Ещё нет.

Я снял шляпу и положил её рядом с конторской дверью.

— Зато Илларион Петрович изъявил желание лично осмотреть мастерскую.

Егор выпрямился.

— Сюда приедет?

— Для осмотра типографии это удобнее, чем везти к нему пресс.

Рогов оглянулся на машину. Княжеское любопытство не изменило ни железа, ни винта, ни необходимости чистить нажим. Он снова взял ветошь.

— Когда? — спросил Климов.

— Не сообщил.

— Сегодня? — сказал Егор.

— Возможно.

Егор произнёс:

— Завтра?

— Тоже возможно.

Егор посмотрел на дверь, проверяя, не стоит ли князь уже во дворе. Яков Осипович перевёл взгляд с разобранной формы на кассы, затем на пресс. Ни одного срочного распоряжения он не произнёс. Это было разумно: мастерская должна была выдержать княжеский осмотр потому, что работала, а не потому, что за пять минут до его приезда получила новое распоряжение.

— Продолжаем в обычном порядке, — сказал я. — Яков Осипович, подберите два оттиска, за которые нам не придётся оправдываться. Степан Лукич, князю следует увидеть исправный пресс, а не результат испуга перед его титулом. Егор Никитич, пока никому не сообщайте о визите.

— Даже матушке?

— Особенно матушке. Иначе точную дату нам назовут на рынке раньше самого Иллариона Петровича.

Егор с некоторым сожалением вернулся к литерам.

— А каталог князь сам привезёт? — спросил он.

— Сам.

Климов снова взялся за форму.

— Значит, приедет.

— Именно, Яков Осипович. Когда — не сказал.

Я прошёл в контору, оставив дверь открытой. За спиной снова зазвенели литеры, а пресс ответил коротким скрипом. У типографии по-прежнему не было первого заказа. Зато князь уже «выбирал».

* * *

Во вторник князь не приехал. Утром это обстоятельство ещё не существовало. Илларион Петрович не назвал дня, следовательно, каждый новый час сохранял все возможности предыдущего. Я пришёл в контору раньше обычного, велел оставить дверь в мастерскую открытой и разложил на столе хозяйственные книги Михаила Андреевича. Со стороны всё выглядело именно так, как должно было выглядеть утро владельца действующего предприятия: перед ним лежали цифры, в руке находилось перо, а выражение лица свидетельствовало о решениях, которые пока не требовалось принимать.

Хозяйственные книги для этой цели подходили превосходно. Человек, склонившийся над толстой тетрадью, всегда казался занятым, даже если уже четверть часа пытался понять, почему одна и та же сумма стояла сперва в расходе, затем на полях и ещё раз написана внизу страницы. Михаил Андреевич вёл записи аккуратно, но для себя. Он знал происхождение каждого рубля, назначение каждой покупки и причину, по которой некоторые фамилии были подчёркнуты, а другие обведены дважды. Мне достались только чернила и уверенность покойного владельца в том, что объяснять очевидное нет необходимости.

Я сравнивал даты, переносил отдельные суммы на чистый лист и постепенно устанавливал устройство прежнего хозяйства. Бумага покупалась не тогда, когда становилась дешёвой, а когда заканчивалась. Ремонт производился после появления поломки. Деньги выдавались в дни, когда их требовалось выдать. В этом имелась строгая система, основанная на последовательном наступлении неприятностей. Современное управление отличалось главным образом тем, что неприятностям заранее присваивали названия, сроки и ответственных.

За стеной работали Климов, Рогов и Егор. Ожидание князя никто не обсуждал. Оно проявлялось иначе. При каждом стуке колёс Егор замедлял движения. Рогов продолжал заниматься прессом, но один раз протёр уже чистую часть второй раз. Климов положил отобранные оттиски на край стола, откуда их можно было быстро достать, и больше к ним не прикасался. Типография вела себя совершенно обычно, только это обычное поведение было заранее приведено в порядок.

Первый экипаж проехал мимо. Второй остановился у соседнего дома. Третий задержался возле наших ворот, и Егор успел выпрямиться прежде, чем с улицы донёсся голос торговца, спрашивавшего дорогу. К полудню мастерская научилась различать княжеский визит по отсутствию князя.

Я не выходил даже во двор. Илларион Петрович мог приехать именно в ту минуту, когда владелец типографии отправился пройти несколько саженей ради независимости от собственного ожидания. В прежней жизни для таких случаев существовали администраторы, секретари и телефоны. Здесь предприятие располагало Егором, но поручить ему встречу князя означало заранее подготовить Иллариону Петровичу объяснение, что хозяин отлучился на пять минут и просил подождать. Пять минут обладали неприятным свойством становиться особенно длинными в присутствии знатного посетителя.

К обеду хозяйственные книги перестали сообщать мне новые сведения и начали повторять уже известное: денег было мало, расходов много, а почерк Михаила Андреевича не улучшался от моего внимания. Я закрыл последнюю тетрадь и достал английскую книгу из вещей Алексея. «The Pathfinder; or, The Inland Sea» выглядела достаточно иностранно, чтобы оправдать моё пребывание за столом, и достаточно серьёзно, чтобы никто не принял чтение за безделье.

Я положил книгу чуть левее чернильницы, где её было видно из мастерской, и открыл примерно на середине. Американская биография нуждалась в постоянном подтверждении. Документы действовали на чиновников, каталог — на князей, английская книга — на всех остальных. Алексей предусмотрительно привёз целый отдел общественных доказательств, хотя вряд ли догадывался, что однажды они будут работать вместо него.

Читать я на английском языке действительно умел. Вот только современный английский держался уверенно до тех пор, пока Купер не начинал описывать предмет, исчезнувший из повседневной жизни задолго до моего рождения. Тогда фраза оставалась понятной, отдельные слова узнавались, но вместе они обозначали устройство лодки, часть снаряжения или действие, о котором автор не счёл нужным сообщить читателю из другого века. Приходилось возвращаться к началу абзаца и строить догадку по последствиям. Чтение напоминало разбор хозяйственных книг, только Михаил Андреевич хотя бы не отправлял своих должников через леса к Великим озёрам.

Около двух часов во дворе снова остановился экипаж. В мастерской стих звон литер. Я не поднял головы и дочитал предложение до конца. Колёса вскоре загремели дальше. Так прошла большая часть дня. Я читал, делал пометки на отдельном листе и время от времени перелистывал хозяйственные книги, поддерживая необходимое сочетание иностранной образованности и местной деловитости. Ни одно из занятий не требовало моего постоянного присутствия в конторе. Именно поэтому я не покидал её ни на минуту.

Ближе к вечеру ожидание стало заметнее оттого, что все старались его не показывать. Егор перестал смотреть на ворота первым, но всякий раз видел их последним. Рогов установил на место снятую деталь пресса, проверил нажим и принялся складывать ветошь. Климов убрал отобранные оттиски в ящик не вместе с остальными, а положил их сверху. Князь ещё мог приехать завтра, поэтому лучшие образцы не возвращались в общий порядок. Они просто перестали ждать на виду.

— На сегодня всё, — сказал, наконец, Климов.

Егор посмотрел в сторону двора. Там никого не было.

— Всё, — повторил он и принялся закрывать кассы.

Ни князя, ни каталога, ни заказа типография во вторник не получила. Зато мастерская была вычищена лучше, чем утром, хозяйственные книги разобраны на несколько страниц дальше, а моя американская репутация подкреплена половиной главы из романа Купера. День нельзя было назвать потерянным. Для этого пришлось бы признать, ради чего именно мы его берегли.

В среду ожидание князя уже не занимало отдельного места. Оттиски оставались в ящике у Климова. Пресс был исправен. Егор занялся литерами и реагировал на уличный шум только тогда, когда тот становился достаточно громким, чтобы отвлекать без ущерба для достоинства. Я снова открыл хозяйственную книгу, но теперь положил рядом обычный лист с расчётами. Английский роман остался на полке. Поддерживать американскую легенду два рабочих дня подряд одним и тем же способом значило превратить её в расписание.

Утро шло спокойнее. Я несколько раз выходил из конторы в мастерскую, расспрашивал Климова о старых записях, смотрел, как Егор делал уборку, и вернулся за стол без необходимости прислушиваться к скрипам и дребезжанию каждого экипажа. Илларион Петрович сказал, что приедет. Следовательно, существовали две возможности: он сдержит слово, или даст мне полезное основание пересмотреть первые выводы о его характере. Обе приносили результат. Вторая только хуже подходила типографии.

После полудня во дворе застучали колёса. Никто не остановил работу. За воротами послышались звуки мужского голоса, затем хлопнула дверца экипажа. Егор поднял голову, но не выпрямился. Климов продолжал читать строку старого оттиска. Рогов один раз повернул рукоять пресса и только потом посмотрел на вход. Я тоже остался за столом. После вчерашнего дня следовало хотя бы несколько секунд изображать владельца типографии, к которому князья приезжали в рабочее время без предварительного соглашения и иногда вынуждены были дождаться конца строки.

Шаги пересекли двор. Дверь мастерской открылась. Егор первым увидел вошедшего и сразу встал. Климов положил оттиск на стол. Рогов отпустил рукоять пресса. В дверях стоял Илларион Петрович. Каталог он держал под мышкой. Книга вернулась в типографию с князем. Для печатной рекламы это был результат, которого я сам ещё не умел обещать.

Я поднялся из-за стола не сразу. Илларион Петрович уже увидел меня в конторе, склонившимся над хозяйственной книгой, а работники увидели князя, приехавшего без напоминаний и державшего под мышкой наш каталог. Торопливый выход испортил бы обе картины. Я закончил строку, положил перо и только после этого прошёл в мастерскую.

За несколько секунд Климов, Рогов и Егор успели занять положения, которые считали рабочими. Егор стоял возле кассы, хотя ещё минуту назад сидел. Рогов держал руку на рычаге пресса, не поворачивая его. Климов поднял со стола оттиск, отложенный ещё в понедельник для княжеского осмотра. Мастерская продолжала работу с такой старательностью, что работа временно остановилась.

Илларион Петрович заметил это раньше меня. Он обвёл взглядом кассы, пресс, сложенную бумагу и троих работников, затем посмотрел на меня.

— Алексей Николаевич.

— Ваше сиятельство. Вы выбрали удачное время. Типография как раз упражнялась вас не ждать.

Егор опустил глаза к кассе. Климов сохранил полную серьёзность. Рогов передвинул ладонь по рукояти пресса и этим ограничил участие в общей оценке моей фразы.

— Значит, вчерашнее ожидание было заметнее? — спросил князь.

— Вчера мы ещё не знали, в какой день следует изображать безразличие.

Илларион Петрович взглянул на работников. Теперь они слушали уже совершенно открыто, хотя каждый продолжал держать при себе орудие труда. Князь мог решить, что я признаюсь в двухдневном ожидании. Работники могли решить, что приезд был запланирован именно на среду. Обе аудитории получили достаточно правды и не всю её сразу. Это обычно помогало разговору.

— Я не называл дня, — сказал Илларион Петрович.

— Поэтому мы подготовились ко всем.

— Практично.

— Несколько утомительно, — признал я, — зато безошибочно.

Я подошёл ближе и указал на каталог.

— Ваше сиятельство, вижу, американская печать пережила вечер в княжеском доме.

— Она пережила его лучше некоторых книг, — ответил Илларион Петрович.

— Не сомневался. Каталог не требует понимать автора целиком. Достаточно выбрать страницу.

— В этом его преимущество перед большинством авторов.

Князь передал мне книгу. Я принял её обеими руками и сразу почувствовал знакомый вес. Каталог вернулся без повреждений, закладки остались в нём, но две из них были переставлены. Илларион Петрович не ограничился отмеченными мною образцами и составил собственный порядок. Владелец книги получил обратно не только имущество, но и следы внимательного чтения. Для первого ответного визита этого было больше, чем обещанный заказ, и значительно полезнее в присутствии работников.

— Ваше сиятельство, вы изучили его основательно, — сказал я.

— Настолько, насколько можно изучить каталог за один вечер, — ответил Илларион Петрович. — Он составлен разумнее многих книг, претендующих на большее.

— У каталога честная цель. Он не собирается менять убеждения читателя. Ему достаточно, чтобы читатель захотел заказать следующий лист.

— Вы уверены, что одно не связано с другим?

— После хорошего каталога человек начинает верить, что ему всегда недоставало именно той вещи, о которой вчера он не знал.

Илларион Петрович посмотрел на открытую мастерскую.

— В таком случае ваша книга опаснее, чем кажется.

— Поэтому я принёс её к вам закрытой. Вы открыли сами.

Уголок его рта дрогнул. Егор перевёл взгляд с князя на меня. Ему было шестнадцать лет, но устройство публичного успеха он понимал быстро: утром хозяин типографии сидел без заказов, а теперь князь приехал обсуждать американскую книгу и улыбался его ответам. Для Егора дальнейшие доказательства могли уже считаться излишеством. Климов, вероятно, ждал текста, тиража и предоплаты. Рогов — бумаги, краски и возможности выполнить обещанное. У каждого слушателя имелась собственная мера триумфа.

Илларион Петрович подошёл к ближайшей кассе. Климов отступил ровно настолько, чтобы не заслонять её, но не оставил князя без объяснений.

— Это рабочий набор? — спросил Илларион Петрович.

— Разбираем прежнюю форму, ваше сиятельство, — ответил Климов.

Князь посмотрел на литеры в его руке.

— Значит, текст уже напечатан.

— Давно.

— И теперь перестаёт существовать.

— Литеры пойдут в другую работу.

Илларион Петрович перевёл взгляд на меня.

— В каталоге этого не показывают, — сказал он.

— Каталоги предпочитают начинать с готового результата, ваше сиятельство. Вид разобранного обещания плохо способствует торговле.

— Однако типография большую часть времени занимается именно этим?

— Приводит чужие мысли в порядок, печатает их, а затем разбирает на части. Если бы подобное можно было делать со всеми произнесёнными словами, семейная жизнь стала бы значительно тише.

Егор улыбнулся прежде, чем успел скрыть улыбку. Князь заметил и его.

— Вы ученик?

— Егор Никитич Синицын, ваше сиятельство.

— Давно учитесь?

Егор посмотрел на Климова.

— Учился прежде у Михаила Андреевича. Теперь снова работаю.

Ответ прозвучал короче обычного. Присутствие князя отняло у Егора значительную часть разговорчивости. Илларион Петрович не стал расспрашивать дальше и повернулся к прессу.

Рогов убрал руку с рычага.

— Он исправен? — спросил князь.

— Исправен.

— Алексей Николаевич говорил о нём с большой надеждой.

— Прессу надежда не нужна.

Илларион Петрович посмотрел на Рогова чуть внимательнее.

— А что нужно?

— Хорошая бумага, ровный набор и чтобы не торопили.

— Последнее обычно труднее достать?

— От заказчика зависит.

Князь перевёл взгляд на меня.

— Теперь я понимаю, почему вы не обещаете сроки без совета, — сказал он.

— Степан Лукич считает время по работе пресса. Заказчик — по собственному нетерпению. Моя обязанность состоит в том, чтобы эти две меры встретились до ссоры.

— И часто встречаются?

— У нашей типографии пока не было случая проверить.

Я произнёс это спокойно. Заказов действительно не было, скрывать очевидное перед людьми, получавшими от меня жалованье, и князем, стоявшим посреди пустой мастерской, не имело смысла. Уверенность, построенная на отрицании факта, годилась только до первого вопроса. Гораздо выгоднее было забрать факт себе и придать ему нужное направление.

— Зато, — продолжил я, — у нас нет ни одного просроченного заказа и ни одного недовольного клиента. Начало почти безупречное.

— Вам удалось превратить отсутствие дела в преимущество, — сказал Илларион Петрович.

— До появления первого клиента это единственный доступный товар.

Климов положил оттиск на край стола. Князь заметил движение.

— Вы хотели мне что-то показать?

— Алексей Николаевич велел подобрать две прежние работы Михаила Андреевича, — ответил Климов. — Простую и сложнее.

Илларион Петрович взял первый оттиск. Провёл взглядом по строкам, поднёс лист ближе к окну и посмотрел на оборот.

— Ровно, — сказал он.

— Ровно, — подтвердил Климов.

Похвала и согласие заняли два слова. Яков Осипович не стал объяснять князю, сколько в них содержится профессиональной ценности. В этом и не было необходимости. Илларион Петрович взял второй оттиск, задержался над ним дольше и вернул оба Климову.

— Каталог произвёл на меня двойственное впечатление, — сказал он уже мне. — Некоторые страницы разумны. Другие старательно доказывают, что печатник получил в своё распоряжение слишком много украшений и не нашёл в себе сил отказаться ни от одного.

— Американская умеренность требует большого выбора, чтобы человек мог лично отказаться от большей части.

— Вы намерены повторять эти образцы?

В мастерской стало тише, хотя до этого никто не работал. Вот теперь разговор приблизился к тому, что трое моих слушателей считали настоящим делом. Любая неосторожная фраза немедленно превратилась бы для князя в обещание, а для работников — в производственное распоряжение. Отвечать следовало сразу и точно.

— Нам нет смысла копировать их целиком, — сказал я. — Каталог показывает способы привлечь внимание. Мастерская должна применять только то, что способна исполнить без стыда и повторить без чуда.

Рогов едва заметно кивнул. Климов не изменил лица, но оттиски остались на столе, а не вернулись в ящик. Деловой владелец был признан условно годным ещё на одну реплику.

— Значит, вы привезли образцы того, чего не собираетесь печатать, — заметил Илларион Петрович.

— Я привёз чужие ответы. Польза каталога состоит в вопросах, которые после него возникают.

— У меня возникло несколько.

— Тогда он уже отработал дорогу из Америки.

— Например, почему на одних страницах свободное место выглядит достоинством, а на других — недостатком содержания?

— Потому что пустота тоже нуждается в намерении. Если её оставили ради внимания к нескольким словам, она работает. Если автору просто нечего было сказать, бумага сообщает это раньше читателя.

— И как вы отличаете одно от другого?

— По тому, знает ли заказчик, что должно произойти после чтения.

Илларион Петрович провёл пальцем по краю каталога, который я всё ещё держал в руках.

— Вы возвращаетесь к последствиям, Алексей Николаевич.

— Они оплачивают печать, ваше сиятельство.

— Но не всегда измеряются деньгами.

— Деньги удобны только тем, что их можно пересчитать. Остальные последствия часто важнее и значительно хуже помещаются в хозяйственную книгу.

Климов посмотрел в сторону открытой конторы, где на столе лежали тетради Михаила Андреевича. Князь проследил за его взглядом.

— Вы действительно ведёте книги сами? — спросил он.

— Пока пытаюсь понять те, которые достались мне от Михаила Андреевича.

— Успешно?

— Сегодня установил, что один и тот же рубль способен появиться на трёх страницах и всё равно отсутствовать в кассе.

Князь усмехнулся.

— Это свойство денег не зависит от страны, — сказал он.

— Утешительно. Значит, Америка не испортила мне расчёты окончательно.

Илларион Петрович улыбнулся и ещё раз осмотрел мастерскую. Он увидел именно то, что я хотел показать: старое, но работающее помещение; троих людей, знающих собственное дело; владельца, который не притворялся печатником, зато понимал, что может предложить заказчику. Заказа всё ещё не было. Однако отсутствие обещания при трёх свидетелях выглядело уже не отказом, а отсроченным решением. Иногда хорошая презентация не закрывала сделку. Она делала дальнейшее молчание собеседника содержательным.

— В каталоге есть несколько решений, которые могли бы быть полезны и здесь, — сказал князь. — Не в том виде, в каком они напечатаны. Сам принцип расположения текста, мера свободного места, различие между частным сообщением и публичным объявлением. Вы правы: копирование было бы нелепо.

— Лишить американский образец американского усердия — уже значительная переработка.

— Некоторым страницам она необходима.

— Мы готовы оказать эту услугу, ваше сиятельство.

— Я ещё ничего не заказываю, Алексей Николаевич.

— Поэтому услуга пока бесплатна.

Егор снова улыбнулся. Климов опустил глаза к оттискам. Рогов повернулся к прессу, но не взялся за рычаг. Разговор продолжался на глазах у всех троих, и каждый слышал в нём своё. Князь не дал заказа. Хозяин типографии не просил его об этом дважды. Каталог был изучен, мастерская осмотрена, её возможности не преувеличены. Для публичной части визита результат получался почти образцовым: обе стороны сохраняли свободу, а свидетели могли рассказать, что князь приехал обсуждать печать и не нашёл причин закончить разговор у двери.

Теперь требовалось убрать свидетелей прежде, чем Илларион Петрович перейдёт от типографии к настоящей цели своего приезда (я сомневался, что его привели сюда мысли о работе типографии). Князь уже осмотрел пресс, поговорил с работниками и высказал мнение о каталоге. Оставаться в мастерской дальше означало либо продолжить экскурсию по кассам, либо дать Егору материал для семейного пересказа на несколько вечеров. Я положил каталог на стол рядом с оттисками.

Сказал:

— Ваше сиятельство, некоторые детали удобнее обсудить в конторе. Там хозяйственные книги, бумага и стулья. Последнее особенно способствует продолжительным деловым решениям.

— А здесь? — спросил князь.

— Здесь Степан Лукич может решить, что мы мешаем прессу.

Рогов посмотрел на нас.

— Мешаете.

Князь рассмеялся. Одно слово Рогова завершило публичную часть лучше любой моей формулировки.

— В таком случае не станем ставить разговор выше производства, — сказал Илларион Петрович.

— Яков Осипович, каталог пока оставьте здесь, — распорядился я. — Позднее вместе посмотрим отмеченные князем страницы.

Климов положил ладонь на переплёт.

— Посмотрим.

— Егор Никитич, принесите в контору ещё один стул.

— Сейчас.

Егор бросился к стене, где стояли два старых стула, выбрал менее потёртый, затем посмотрел на второй и, видимо, решил, что княжеское достоинство не улучшится от долгого сравнения мебели. Он унёс первый в контору. Я пропустил Иллариона Петровича вперёд, но князь задержался возле двери.

— Алексей Николаевич, — сказал он достаточно громко, чтобы слышали работники, — каталог оказался полезнее, чем я предполагал.

— Я предупреждал, ваше сиятельство, что без моих объяснений он потеряет часть преимуществ.

— Именно это я и проверял.

— И каков результат?

— Объяснения не обязательны.

Егор застыл со стулом в руках. Климов посмотрел на меня. Князь выдержал паузу ровно столько, чтобы трое слушателей успели получить удовольствие от моей неудачи.

— Но делают просмотр значительно занимательнее, — закончил он.

Егор внёс стул в контору. Климов вернулся к кассе. Рогов наконец повернул рычаг пресса. Илларион Петрович прошёл мимо меня, оставив победу аккуратно разделённой между каталогом и его владельцем. Я вошёл следом и прикрыл дверь: не до конца. Полностью закрытая дверь немедленно превратила бы деловой разговор в тайну, а открытая позволила бы Егору услышать новости раньше меня. Узкая щель сохраняла приличие и требовала от любопытных некоторого труда.