Ждать пришлось недолго. Меня провели в кабинет, где Илларион Петрович стоял возле письменного стола. У собора я видел его среди людей и потому прежде заметил положение. Здесь положение никуда не исчезло, но получило кабинет, домашний сюртук и раскрытую книгу, лежавшую поверх нескольких писем. Князь посмотрел сперва на меня, затем на каталог и снова на меня. Последовательность была правильной: личность, предмет, возможная связь между ними.

Я поклонился и приготовился начать с типографии. Илларион Петрович лишил меня этой возможности.

— Алексей Николаевич. Вчера я говорил о вас с братом.

Заготовленная фраза больше не требовалась. Князь сам открыл разговор моим именем, добавил Сергея Петровича и сообщил, что вчерашнее знакомство уже получило продолжение в семейном кругу. Лучшего вступления я не придумал бы (хотя утром честно пытался).

— Надеюсь, князь Сергей Петрович не ограничился моими недостатками. Для первого разговора их было бы слишком много, пришлось бы задержать вас до обеда.

Уголок рта Иллариона Петровича слегка поднялся.

— Сергей умеет быть кратким, когда говорит о недостатках других.

— Редкое качество. Обычно эта тема придаёт людям красноречие.

— Вы нашли с ним общий язык? — спросил князь.

— Мы нашли несколько слов, значения которых понимали одинаково. Для первого знакомства это уже успех.

Князь указал на кресло и сел сам.

— Брат сказал, что вы вернулись из Америки с весьма самостоятельными представлениями о здешних порядках.

— Значит, он был ко мне добр. Мои представления пока значительно самостоятельнее моих знаний.

— Вы охотно это признаёте.

— Знания легче приобрести, когда окружающим не приходится сперва доказывать, что они у тебя уже есть.

Илларион Петрович задержал на мне взгляд. Я получил первую настоящую реакцию князя: он ожидал либо оправданий, либо американской бесцеремонности, а услышал признание, которое не принижало говорящего. Приём был старый и надёжный. Отобрать у собеседника очевидное возражение следовало раньше, чем он успеет придать ему собственную формулировку.

Князь посмотрел на каталог.

— Алексей Николаевич, поставьте его на стол. Иначе наш разговор закончится раньше по причине вашей физической усталости.

— Каталог исполняет сразу две обязанности: представляет американскую печать и внушает уважение к её объёму.

Я положил книгу на указанное место. Стол принял её с глухим стуком.

— Вторая обязанность исполнена, — сказал Илларион Петрович.

Князь провёл ладонью по переплёту, но открывать каталог не стал.

— Михаила Андреевича я помню хорошо. Он долго служил при моей матери. Для нас с Сергеем он никогда не был просто одним из людей дома.

Тон изменился едва заметно. Исчезла светская проверка, но не точность. Илларион Петрович не произносил положенных слов о преданном слуге; он вспоминал конкретного человека.

— Михаил Андреевич говорил мало, — продолжил князь. — Зато после его слов обычно становилось понятнее, что следует делать. В юности подобное качество замечаешь позднее, чем следовало бы.

— Дядя почти ничего не рассказывал мне о службе у вашей матери.

Ответ оставался правдой и не требовал чужих воспоминаний.

— Это на него похоже, — сказал Илларион Петрович. — Он никогда не торговал доверием прежних хозяев.

— Значит, торговые способности в семье достались мне.

Князь перевёл взгляд на каталог.

— Алексей Николаевич, вы быстро освоились с наследством.

— Илларион Петрович, пока я освоился с необходимостью платить жалованье. Всё остальное пришлось поставить ему на службу.

— И память о Михаиле Андреевиче тоже?

Вопрос был задан по-прежнему вежливо, но князь уже проверял цену моей предприимчивости. Я мог немедленно отступить и заверить его в чистоте намерений. Именно это сделал бы посетитель, которому требовалось благосклонное мнение. Мне требовался сам Илларион Петрович.

— Нет, ваше сиятельство. Память о дяде открыла мне дверь. Удерживать вас в разговоре она не обязана.

Князь слегка откинулся в кресле.

— Вы уверены, что сумеете? — спросил он.

— Вы ещё не велели меня проводить. Пока расчёт оправдывается.

Теперь он улыбнулся уже открыто.

— Сергей не преувеличивал.

— Это относится к недостаткам или к самостоятельным представлениям?

— Я ещё не решил.

— Тогда каталог прибыл вовремя. Он позволяет отложить решение под видом делового интереса.

Илларион Петрович, наконец, открыл книгу. Он перелистнул несколько страниц, не обращая внимания на закладки, и остановился на листе, который я показывать первым не собирался. В этом тоже имелась проверка: князь не желал следовать маршруту, приготовленному неизвестным владельцем типографии. Я не стал поправлять его выбор. Человек охотнее изучает предмет, когда уверен, что нашёл нужную страницу сам.

— Вы принесли его, чтобы предложить мне услуги типографии? — спросил князь.

— Да.

— И не опасаетесь, что американские образцы скорее покажут недостатки вашей мастерской?

— Опасаюсь, ваше сиятельство. Поэтому принёс их лично. Бумага не умеет вовремя изменить тему.

— А вы умеете?

— Это одна из немногих работ, для которых мне пока не требуется Климов.

— Кто такой Климов?

— Работник типографии, который не позволит мне продать вам то, чего типография не сможет напечатать. Набором заведует он, прессом — Степан Лукич Рогов. Я отвечаю за намерение заказчика.

— За намерение? Поясните.

— Техническую возможность они установят без меня. Гораздо труднее понять, ради чего человеку понадобилось размножить одну мысль в сотне экземпляров.

— Чтобы её прочли.

— Это расход бумаги, а не цель, — сказал я.

Князь поднял взгляд от страницы.

— Вы отделяете чтение от цели печати?

— Разумеется, ваше сиятельство. Никто не печатает приглашение ради того, чтобы приглашённый познакомился с текстом. От него ждут появления в определённом доме, в определённый час и желательно в подходящей одежде. Объявление печатают не ради чтения, а ради покупки. Письмо — ради ответа. Книгу — ради того, чтобы чужая мысль получила больше одной жизни.

— Последнее звучит слишком возвышенно для владельца мастерской без заказов, — сказал князь.

— Владельцу мастерской с заказами пришлось бы говорить о сроках и цене. Нужда пока оставляет мне свободу рассуждать о бессмертии.

Илларион Петрович рассмеялся негромко и снова посмотрел на страницу.

— Сергей сказал, что в Америке вы приобрели необычные привычки.

— В Америке, ваше сиятельство, приобрели привычку приписывать мне всё, чему здесь не сразу находят объяснение.

— Удобная страна.

— Чрезвычайно удобная. Она далеко, велика и не имеет возможности возражать.

— Однако вы там прожили пять лет, — сказал князь.

— Настоящего американца это убедило бы лишь в моей неопытности, — ответил я. — Здесь же пяти лет достаточно, чтобы ожидать от меня сведений обо всём континенте.

— Я как раз намеревался вас расспросить.

— Тогда постараюсь сохранить репутацию континента, не сообщив о нём ничего окончательного.

Князь закрыл каталог на заложенном пальце.

— Чем вы занимались в Америке, Алексей Николаевич?

Вопрос добрался до опасного места быстрее, чем я рассчитывал. Прямой ответ требовал чужой памяти. Неуверенное молчание сообщило бы об этом князю. Оставалось выбрать правду, которую нельзя было уличить в недостатке подробностей.

— Наблюдал, как люди убеждают друг друга расстаться с деньгами, временем и предубеждениями, — ответил я. — Первое удаётся легче всего.

— Вы были торговцем?

— Отчасти.

— Чем торговали?

— Уверенностью, что решение принято покупателем самостоятельно.

Илларион Петрович не улыбнулся. Он рассматривал меня уже без помощи каталога.

— Это опасный товар, — сказал он.

— Только для продавца, ваше сиятельство. Покупатель почти всегда уверен, что принёс его с собой.

— И теперь вы намерены продавать его через типографию?

— Я намерен печатать то, после чего человек делает следующий шаг. Иногда покупает. Иногда отвечает. Иногда приходит туда, куда без хорошего приглашения прийти не собирался.

— А иногда женится?

Вопрос прозвучал слишком естественно. Илларион Петрович мог просто продолжать перечень человеческих действий. Но разговор впервые приблизился к моей настоящей задаче без единого усилия с моей стороны.

— Иногда, — сказал я. — Хотя в подобных случаях типографии благоразумнее отвечать только за приглашения.

— Почему?

Князь приподнял брови.

— Потому что неудачный шрифт можно заменить до печати. С выбором супруга или супруги общество почему-то предпочитает действовать в обратном порядке.

Илларион Петрович снова открыл каталог.

— Ваш американский взгляд становится занимательным.

— Это ещё русский взгляд, ваше сиятельство. Американский начинается там, где я предполагаю на нём заработать.

Илларион Петрович задержал палец между страницами каталога.

— А до этого вы чем занимались?

— Выяснял, стоит ли вам что-нибудь предлагать, — сказал я.

— Уже выяснили?

— Ещё нет, ваше сиятельство. Вы слишком быстро задаёте вопросы.

— Обычно мне ставят в заслугу обратное.

— Обычно от вас ждут согласия. Я же пока выясняю, на что именно вы соглашаетесь.

Князь хмыкнул. В его взгляде не появилось раздражения. Он скорее проверял, как далеко я готов зайти, пока вежливость сохраняет приличный костюм и не начинает размахивать руками.

— Вы приехали продавать услуги типографии и начали с оценки заказчика, — сказал Илларион Петрович.

— Плохой заказчик обходится дороже плохого заказа, — сообщил я.

— Чем?

— Он требует сделать невозможное, меняет решение после набора, считает собственные сомнения недостатком печатника и платит последним.

— Вы описываете князя или купца?

— Профессия здесь не зависит от сословия.

— Смелое утверждение в княжеском доме.

— В типографии титулы приходится набирать из одних и тех же литер.

Илларион Петрович посмотрел на каталог, затем на меня.

— Но крупнее.

— По желанию заказчика.

— Значит, равенство заканчивается у наборной кассы?

— Оно заканчивается раньше, ваше сиятельство. У желания увидеть своё имя крупнее соседского.

Князь улыбнулся. На этот раз просто учтиво: ответ явно доставил ему удовольствие.

— В Америке имена печатают иначе? — спросил он.

— Там охотнее печатают собственное имя, — ответил я.

— Здесь я тоже не замечал недостатка желающих.

— Здесь имя часто получает вес до появления на бумаге. В Америке бумаге приходится помогать ему с самого начала.

— Алексей Николаевич, хотите сказать: вы научились этой помощи?

— Я научился замечать, что люди редко покупают то, что им предлагают вслух.

— А что они покупают?

— Представление о себе после покупки.

Илларион Петрович откинулся в кресле. Я, наконец, увидел у него на лице то выражение, ради которого прежде приходилось полчаса разогревать зал. Собеседник уже не просто слушал ответ — он примерял его к знакомым лицам.

— Допустим, я заказываю у вас книгу, — сказал князь. — Кем я желаю себя представить?

— Это зависит от книги.

— Предположим: философский трактат.

— Человеком, которому недостаточно иметь мнение. Ему нужны свидетели.

— Стихи?

— Человеком, готовым простить себе искренность при условии хорошей бумаги, — ответил я.

— Родословная?

Я покачал головой.

— Тут типография бессильна, ваше сиятельство. Заказчик уже всё о себе решил.

Князь рассмеялся и покачал головой.

— А если молитвенник?

— Это зависит от того, для себя он его печатает или раздаёт другим.

— Вы находите тщеславие даже в молитве?

— Нет. Но оно иногда приходит вместе с переплётом.

— Алексей Николаевич, вам доводилось видеть много молитвенников в Америке?

Вопрос был произнесён легко, но вернул разговор туда, где у меня не имелось ни твёрдой почвы, ни памяти Алексея. Илларион Петрович не забыл первоначальной темы. Он просто позволил мне уйти от неё достаточно далеко, чтобы посмотреть, каким способом я стану возвращаться.

— Меньше, чем людей, готовых объяснить соседу правильный способ молиться, — сказал я.

— Это наблюдение или уклонение от ответа?

— Профессиональное обобщение.

— Вы всё превращаете в профессию.

— Она надёжнее воспоминаний. Воспоминания зависят от рассказчика, профессия — от результата.

— И всё же вы прожили там пять лет, — сказал князь.

— Так утверждают мои документы, ваше сиятельство. А ещё: загар и окружающие.

— А вы сами так не утверждаете?

— Я опасаюсь людей, способных подробно рассказать о пяти годах собственной жизни. Обычно после третьего года слушатель начинает расплачиваться за чужую память своим временем.

Князь постучал ногтем по переплёту.

— Алексей Николаевич, вы считаете моё время дорогим?

— Иначе не пришёл бы к вам с каталогом.

— Но вы пришли без приглашения.

— Приглашение позволило бы вам, ваше сиятельство, заранее решить, сколько минут мне уделить. Теперь решение приходится принимать во время разговора.

— Вы намеренно лишили меня удобства?

— Я предложил вам любопытство вместо расписания.

Князь хмыкнул.

— И уверены, что обмен выгоден?

Я повёл плечом и ответил:

— Ваше сиятельство, вы ещё не позвонили слуге.

Илларион Петрович бросил взгляд на шнур звонка. Тот находился совсем рядом с его рукой.

— Возможно, я жду подходящей паузы, — сказал князь.

— Тогда мне следует говорить без остановки.

— Это было бы первое ваше средство, которое я счёл бы грубым.

— Значит, у меня сохраняется запас остальных.

Князь снова открыл каталог.

— Здесь много объявлений, — сказал он.

— Объявления кормят типографии чаще, чем книги.

— Печальное признание.

— Книги требуют от печатника уважения. Объявления — денег. Деньги приходят регулярнее.

— Вы предпочитаете объявления?

— Я предпочитаю типографию, которая дожила до следующей книги.

— Михаил Андреевич рассуждал иначе.

— Поэтому мне досталась типография без заказов.

Реплика прозвучала жёстче, чем я рассчитывал. Князь перестал листать. Память о Михаиле Андреевиче имела для него цену, и он не собирался позволять мне превращать её в коммерческий недостаток.

— Вы торопитесь судить о его делах.

— О его долгах, ваше сиятельство. С делами мне ещё предстоит разобраться.

— Это не одно и то же?

— Если бы было одним, богатые люди всегда оказывались бы правы.

Илларион Петрович медленно закрыл каталог. Я выдержал его взгляд. Отступить и объяснить, что не хотел задеть память о дяде, означало бы признать фразу случайностью. Она не была случайной. Мне требовалось понять, ценит ли князь согласие собеседника больше его мысли.

— Продолжайте, — сказал князь.

— Михаил Андреевич сохранил мастерскую, людей и имя, которому здесь доверяют. Денег не сохранил. Я не считаю это доказательством неудачи. Но повторять его путь из почтения к нему было бы странной формой благодарности.

— Вы намерены изменить типографию?

— Я намерен дать ей причину существовать.

— Печатать.

— Печать — действие пресса. Причина возникает раньше.

— У заказчика.

— У его читателя, — сказал я.

Князь чуть приподнял брови.

— Читатель ещё не знает о заказе, — сказал он.

— Поэтому о нём забывают чаще всего.

Я придвинул каталог ближе к себе, но не открыл его.

— Допустим, ваше сиятельство, вы решите напечатать обращение к городу. Можно подробно изложить всё, что вы считаете важным. Хорошая бумага, понятный набор, достойное имя внизу. Текст получится безупречным.

— И бесполезным?

— Не обязательно. Его прочтут люди, которым и без того хотелось с вами согласиться. Остальные найдут причину отложить лист после первой половины страницы.

— Что предложили бы вы?

— Сначала понять, какое решение должен принять читатель.

— Вы говорите об обществе, — сказал князь, — будто оно состоит только из покупателей.

— Покупатель расстаётся с деньгами. Общество расстаётся с привычкой. Второе обычно труднее.

— И вы, Алексей Николаевич, умеете продавать новые привычки?

— Иногда.

— В Америке?

— Везде, ваше сиятельство, где человек предпочитает считать решение собственным.

Илларион Петрович посмотрел на меня поверх каталога.

— Вы снова не ответили на вопрос, — сказал он.

— Я снова ответил на полезную часть вопроса.

— Полезную кому?

— Нашему разговору.

— Значит, вы, Алексей Николаевич, решаете, какая часть моего вопроса достойна ответа?

— Нет, ваше сиятельство. Я решаю, на какую часть способен ответить интересно.

— А как же правда?

— Правда без интереса остаётся непрочитанной.

Илларион Петрович сощурился.

— Это удобный принцип, — сказал он.

— Опасный, ваше сиятельство. Им пользуются и те, у кого нет правды.

Князь провёл пальцем вдоль края страницы.

— И типография служит всем одинаково?

— Пока заказ не нарушает закона и может быть оплачен — почти.

— Вас это не беспокоит?

— Меня беспокоит другое, ваше сиятельство: напечатанная ложь выглядит аккуратнее устной.

— И дольше живёт.

— Если хорошо составлена.

— Вы готовы хорошо составить ложь?

— Нет.

— Почему? — спросил князь. — Она принесла бы деньги.

— Потому что повторный заказ обычно дороже первого, а доверие выгоднее разовой оплаты.

— Даже нравственность вы, Алексей Николаевич, переводите в расчёт.

— Расчёт легче проверить, ваше сиятельство.

— А бескорыстие?

— Его слишком часто предъявляют без документов.

Князь усмехнулся и снова занялся каталогом. Он уже не пытался получить от меня американские названия, даты или описание городов. Теперь он проверял систему: насколько далеко я способен оправдать профессиональным расчётом то, что остальные называли убеждениями. В этом была его собственная хитрость. Илларион Петрович не спорил с принципом прямо. Он доводил его до места, где мне пришлось бы либо отказаться от него, либо показаться торговцем всем подряд.

— Допустим, вам предложат напечатать письмо, способное погубить чужую репутацию, — сказал он.

— Заказчик принесёт доказательства?

— Он принесёт деньги.

— Тогда сначала заплатит за чтение доказательств.

— Их нет.

— Значит, письмо не попадёт в набор.

— Вы откажетесь от прибыли?

— Я откажусь от будущего суда, двух врагов и работника, который начнёт считать хозяина типографии подлецом.

— Мнение работника входит в ваши расчёты?

— Он остаётся со мной после ухода заказчика, — сказал я.

— А если князь потребует?

— «Потребование» не создаст доказательств, ваше сиятельство.

Илларион Петрович не отвёл взгляда.

— Вы всем князьям отвечаете так?

— Пока вы первый.

— И как вам первый опыт?

— У князей есть преимущество, — сказал я.

— Какое?

— Они реже слышат отказ. Поэтому внимательнее замечают форму ответа.

На лице Иллариона Петровича мелькнула улыбка.

— А содержание?

— К нему приходится возвращать, ваше сиятельство.

— Вы сейчас меня вернули?

— Я стараюсь.

— Не слишком почтительно.

— Зато без свидетелей.

Князь тихо рассмеялся. Формальная осторожность ещё сохранялась в обращениях, но разговор уже перестал быть визитом неизвестного владельца типографии. Илларион Петрович не отпускал меня потому, что я принёс американскую редкость. Ему нравилось находить в моих ответах второй смысл и проверять, имеется ли третий. Он остановился на странице с печатным приглашением. Лист был строгим, почти пустым: имя, день, час и несколько строк, оставлявших вокруг себя достаточно пустоты.

— Здесь удивительно мало текста, — сказал он.

— Приглашение не обязано объяснять гостю всю ценность вечера.

— А если ценность сомнительна?

— Тогда длинное приглашение только предупредит его заранее.

— Что же заставит прийти?

— Имя хозяина, — сказал я. — Имена остальных гостей. Любопытство. Обязанность. Надежда встретить нужного человека. Иногда — страх, что без него произойдёт нечто важное.

— А удовольствие? — спросил князь.

— Его обещают последним. Оно, ваше сиятельство, хуже поддаётся проверке.

— Вы и семейные вечера рассматриваете как торговое предложение?

— Любое приглашение просит человека отдать несколько часов жизни. Это дороже бумаги.

Князь покачал головой.

— Семья может просто позвать знакомых, — сказал он.

— Может, — ответил я. — Но тогда каждый знакомый получает собственную версию причины. К вечеру в гостиную приезжают двадцать человек, приглашённых на двадцать разных событий.

— И печать спасает семью от недоразумений?

— Нет, ваше сиятельство. Она делает недоразумение одинаковым для всех.

Илларион Петрович рассмеялся громче прежнего. Я позволил ему закончить и не стал сразу добавлять следующую мысль. Хорошая шутка открывала внимание, но слишком быстрая вторая превращала разговор в выступление. Князь должен был почувствовать, что сам задаёт направление разговора, хотя направление уже вело к нужной мне теме.

— Вы, кажется, невысокого мнения о семейных собраниях, — сказал он.

— Напротив, ваше сиятельство. В них особенно ясно видно, кто ради кого пришёл.

— И это полезно?

— Если хозяин умеет смотреть.

— А если не умеет?

— Тогда он весь вечер уверен, что гости пришли к нему.

Илларион Петрович провёл пальцем по напечатанному имени хозяина.

— Положение обязывает считать именно так, — сказал он.

— Положение даёт право не проверять.

— Вы полагаете, что это право утомляет?

Вопрос прозвучал спокойно, но впервые Илларион Петрович слегка приблизил разговор к себе. Он не жаловался и не искал сочувствия. Просто проверял, заметил ли я цену той лёгкости, с которой перед ним открывались двери и соглашались собеседники.

— Любое право утомляет, ваше сиятельство, если никто не решается им не воспользоваться, — сказал я.

Князь поднял глаза.

— Объясните, Алексей Николаевич.

— Если человеку постоянно уступают лучшее место, однажды он перестаёт понимать, где хотел сидеть сам.

— В Америке мест не уступают?

— Уступают. Но чаще требуют, чтобы владелец места сначала доказал его ценность.

— И вы предпочитаете доказывать?

— Я привык знать, за что мне аплодируют.

Илларион Петрович задержал взгляд. Слово вырвалось из прежней жизни, но само по себе не выдавало ничего невозможного. Ораторам аплодировали и здесь. Опасным было другое: я ответил слишком лично.

— Вам часто аплодировали? — спросил князь.

— Достаточно, чтобы не доверять аплодисментам.

— А чему вы доверяете?

— Тому, что человек делает после них.

— Вы снова вернулись к последствиям.

— Я предупреждал.

— Нет, Алексей Николаевич. Вы отвлекали.

Я улыбнулся.

— Значит, безуспешно.

— Не совсем. Мне было интересно наблюдать.

— Это уже результат.

— Для типографии?

— Пока для меня.

Князь положил ладонь на открытую страницу.

— Вы приехали продать мне печать, а продаёте разговор.

— Разговор легче доставить без пресса, — сказал я.

— Но труднее повторить в сотне экземпляров.

— Поэтому хорошие разговоры остаются дорогими.

Илларион Петрович снова посмотрел на приглашение.

— А если речь идёт не об обществе, а о двух людях?

Тема изменилась почти незаметно. Семейные вечера сузились до двух участников.

Я не торопился. Слишком быстрый интерес выдал бы цель моего визита точнее прямого вопроса.

— Тогда печатное слово становится опаснее, — ответил я.

— Почему?

— Его нельзя исправить выражением лица.

— Зато можно обдумать прежде, чем отправить.

— Это преимущество для автора, ваше сиятельство, и неприятность для получателя. Он видит только окончательную версию и не знает, сколько других версий было уничтожено.

— Алексей Николаевич, вы советуете о важных вещах говорить только лично?

— Я советую сначала решить, требуется ли ответ.

— Например? — спросил князь.

— Просьбу лучше произнести. Обещание полезно написать. Извинение зависит от проступка. Отказ следует выбирать по тому, сколько достоинства вы намерены оставить другому.

— А признание?

Я встретил его взгляд.

— Признание печатают лишь тогда, когда больше боятся молчания, чем огласки.

Илларион Петрович не улыбнулся. Он медленно перевернул страницу.

— И женщины? — спросил он.

Вопрос относился к американской публике, но разговор наконец приблизился к предмету, ради которого я согласился таскать по городу книгу весом с небольшое наследство. Теперь следовало не проявить излишней радости. Собеседник, заметивший, что случайно открыл нужную тебе дверь, иногда закрывает её просто для восстановления порядка.

— И женщины, — ответил я.

— Под собственным именем?

— Если хотят.

— У нас даме иногда проще высказать мысль в гостиной, чем увидеть её напечатанной.

— В гостиной мысль быстро получает чужого автора.

Илларион Петрович перевернул страницу.

— Вы защищаете женское авторство? — спросил он.

— Я защищаю точность, ваше сиятельство. Если мысль принадлежит женщине, чужое имя делает текст неточным.

— Очень деловой взгляд.

— У типографии нет другого, пока не оплачен счёт.

— А если семья сочтёт такое имя нежелательным? — спросил князь.

— Тогда семье придётся объяснить женщине, почему её мысль хороша для домашнего разговора и опасна для бумаги.

— Вы уверены, что объяснение улучшит семейную жизнь?

— Нет. Но его отсутствие обычно улучшает её ещё меньше.

Князь положил локоть на подлокотник. Он не спешил соглашаться, но и не закрыл тему рассуждением о женской чувствительности и надлежащих занятиях дамы. Уже полезно. Анфиса Парамоновна не нуждалась в мужчине, который разрешит ей думать. Ей требовался мужчина, способный пережить последствия.

— Вы судите о семейной жизни уверенно, — сказал Илларион Петрович. — Вы женаты?

Я покачал головой.

— Нет.

— Тогда источник вашей уверенности становится интереснее.

— Я много лет работал с аудиторией, ваше сиятельство.

Слово выскочило прежде, чем я успел заменить его чем-нибудь менее точным. Впрочем, аудитории существовали и в этом веке. Опасность начиналась с численности, электрического света и людей, покупавших себе новую жизнь с экрана телефона.

— С людьми, — добавил я. — Достаточно долго, чтобы заметить: женщина почти всегда различает, обращаются к ней лично или сразу ко всем.

— Мужчина не различает? — спросил князь.

— Различает. Но чаще готов считать общее обращение личным, если его имя поставлено в начале.

— Вы невысокого мнения о мужчинах.

— Они удобная публика.

— А женщины?

— Более дорогая.

— Почему?

— Им требуется смысл.

Князь приподнял подбородок.

— Вы говорите это, чтобы понравиться женщинам? — спросил он.

— Женщин здесь нет.

— Тем безопаснее.

Последнее слово прозвучало сухо. Князь не приглашал меня к комплиментам противоположному полу. Он проверял, не превращу ли я принцип в лесть при первой возможности. Анфиса Парамоновна поступала почти так же, только не считала нужным давать собеседнику время на исправление.

— Хорошая печать не должна льстить читателю, — сказал я. — Она должна дать ему причину продолжить чтение.

— А если читательница хочет лести? — спросил князь.

— Тогда она найдёт её без помощи типографии. Этот рынок, ваше сиятельство, никогда не страдает от недостатка предложений.

Илларион Петрович рассмеялся.

— Алексей Николаевич, вы предлагаете оставить лесть частным исполнителям?

— У них больше опыта и меньше расходов на бумагу, — сказал я.

— Однако семейная жизнь без лести, вероятно, стала бы слишком ясной.

— Ясность редко разрушает хороший союз. Она только быстрее обнаруживает плохой.

— Это уже опасная реклама.

— Для плохих союзов.

Князь закрыл каталог. Пальцы остались лежать на переплёте. Я не мог понять, задела ли его фраза или он просто решил отделить тему от американских образцов. Спрашивать было бы преждевременно. Илларион Петрович и без того выдавал ответы исправно; требовалось лишь не сообщать ему, какие именно.

— Вы полагаете, семья тоже нуждается в печатном представлении? — спросил он.

— Она уже представляет себя обществу, — сказал я. — Печать только делает это заметнее.

— Каким образом?

— Любой дом сообщает, кого принимает, кого избегает, чьё имя ставит рядом со своим, какое событие считает достойным огласки и о чём предпочитает молчать. До типографии эти решения передают через слуг и знакомых. После типографии остаётся экземпляр.

— И его можно предъявить.

— Или перечитать, — сказал я.

— Семья редко любит, когда её перечитывают, Алексей Николаевич.

— Поэтому семейные тексты требуют особенной осторожности.

— Что вы называете семейным текстом? — спросил князь.

— Всё, что один член семьи сообщает обществу от имени остальных.

Илларион Петрович повёл рукой.

— Муж, например?

— Чаще всего, — ответил я.

— А жена?

— Реже. Поэтому её слова замечают чаще.

— И что должен сделать разумный муж, если жена желает говорить от собственного имени?

Вопрос мог оставаться отвлечённым. Мог продолжать разговор об Америке. Мог быть простой проверкой моей уверенности. Илларион Петрович не снабдил его ни одной лишней подробностью, и я оценил вежливость: собеседник оставил мне возможность ошибиться самостоятельно.

— Сначала прочесть, — сказал я.

— А затем? — спросил князь.

— Если написано хорошо — не мешать.

— Если плохо?

— Сказать правду прежде наборщика. После набора она станет дороже.

— Вы оставляете мужу право возражать?

— Разумеется.

— Но не запрещать.

— Запрет не улучшает рукопись, — сказал я.

— Он может спасти репутацию семьи.

— Ненадолго. Городские разговоры печатаются без станка и расходятся быстрее.

Илларион Петрович провёл пальцами по каталогу.

— Значит, по-вашему, умная жена удобнее молчаливой? — спросил он.

— Умная жена удобной бывает не всегда, — сказал я.

— Наконец, вы перестали её рекламировать.

— Я не рекламировал удобство.

— А что?

— Союз, в котором оба знают, с кем живут.

Князь посмотрел на меня пристально.

— Вы допускаете, что жена может быть умнее мужа? — спросил он.

— Это происходит без моего разрешения.

— Разумный ответ.

Я пожал плечами.

— Практический.

— А муж когда об этом узнаёт?

— Обычно позднее, чем жена, — сказал я.

Илларион Петрович кивнул.

— Иногда последним.

Он произнёс это без горечи и без желания придать фразе личный смысл. Простое наблюдение, проверенное жизнью либо чужими ошибками. Для моей задачи разница была существенной, но выяснять её сейчас означало бы окончательно снять с визита вывеску типографского дела.

— Что ему остаётся? — спросил я.

— Слушать раньше.

Ответ последовал сразу. Князь не стал защищать мужское достоинство, устанавливать пределы женской свободы или объяснять, что в достойном доме подобные вопросы разрешаются иначе. Он назвал действие. Анфиса Парамоновна потребовала бы большего, но именно с такого ответа могла начать разговор.

Илларион Петрович откинулся в кресле.

— Алексей Николаевич, теперь позвольте мне подвести итог вашему визиту, — сказал он. — Вы пришли предложить услуги типографии. За это время выяснили, помню ли я Михаила Андреевича, как отношусь к людям, состоящим у меня на службе, считаю ли титул достаточной причиной для внимания и способен ли муж признать ум жены. Замечу: Америка помогла вам выяснить всё это, не задав ни одного прямого вопроса.

Он перечислил маршрут точнее, чем мне хотелось. В прежней жизни хороший собеседник редко видел устройство разговора целиком: каждый замечал ту часть, которая относилась лично к нему. Илларион Петрович следил и за предметом беседы, и за причинами его перемещения. Управлять его вниманием можно было лишь до тех пор, пока он считал направление занимательным.

— Вы забыли каталог, — сказал я.

— Нет, — ответил князь. — Про каталог я как раз помню.

— Тогда мой визит прошёл удачно.

— Для кого?

— Для типографии, разумеется.

— Алексей Николаевич, вы опять уклонились.

— Я перевёл вопрос в профессиональную область.

Отрицать очевидное уже не имело смысла. Оставалось выбрать, кем выглядеть: предприимчивым владельцем мастерской или молодым человеком, явившимся без приглашения исследовать характер князя. Хитрый рекламщик по крайней мере имел понятную причину находиться в этом кабинете.

— Я пришёл к вам, ваше сиятельство, не только за заказом, — сказал я.

Илларион Петрович не шевельнулся.

— Мне требовалось понять, стоит ли предлагать вам услуги лично или достаточно прислать обычное рекламное объявление.

— И что же вы поняли? — спросил князь.

— Объявление вы бы прочли. Меня — выслушали.

— Значит, я удобный заказчик?

— Нет, — сказал я. — Удобный заказчик уже согласился бы сделать заказ из вежливости.

— А хороший?

— Хороший задаёт вопросы, замечает уход от ответа и не требует согласия ради своего титула.

— Алексей Николаевич, вы всё-таки продаёте мне типографию.

— Ваше сиятельство, — сказал я, — это безопаснее, чем признаться, что разговор оказался интереснее заказа.

Князь несколько секунд смотрел на меня, затем опустил взгляд на каталог.

— Вы умеете оставлять собеседнику приятное толкование, — сказал он.

— Обычно люди выбирают его сами. Я только не мешаю.

— В Америке это тоже считается ремеслом?

— О! Там за него берут деньги.

— А здесь?

Я улыбнулся.

— Здесь я пока работаю ради знакомства.

Илларион Петрович хмыкнул и снова открыл каталог. Теперь он не перелистывал страницы в поисках очередного повода для вопроса. Прочитал один лист, перевернул следующий и задержался на нём дольше. В моём присутствии книга служила реквизитом разговора. Без меня ей предстояло бы доказать собственную ценность, что было справедливо, но рискованно: каталог не обладал ни голосом, ни моей способностью вовремя изменить тему.

— Оставьте его, — сказал князь.

— Каталог?

— Да. Я просмотрю его вечером. Внимательно и без ваших объяснений.

— Без объяснений он потеряет часть преимуществ.

Князь кивнул.

— Вот я и хочу установить, какую, — сказал он.

— Боюсь, что значительную, — заявил я.

— Алексей Николаевич, вы слишком скромны для человека, приехавшего без приглашения продавать князю последствия.

— Скромность помогает назначать цену.

Илларион Петрович закрыл каталог и положил его рядом с письмами.

— Я верну его сам.

— Я пришлю ученика. Когда?

— Не нужно, — сказал князь. — Мне любопытно увидеть типографию Михаила Андреевича и узнать, что вы намерены с ней сделать. Кроме того, разговор у вас, вероятно, звучит иначе, когда вы сидите за собственным столом.

— Не уверен, ваше сиятельство. Стол тоже достался мне от дяди.

— Тогда проверим хотя бы помещение.

Князь позвонил. Слуга вошёл почти сразу.

— Проводите Алексея Николаевича.

Мы поднялись.

— Заказа я вам не обещал, — сказал князь. — Но каталог оставляю.

Илларион Петрович поклонился. В начале разговора его поклон точно обозначал разницу между хозяином дома и неизвестным посетителем. Теперь движение осталось столь же безупречным, но уже не завершало знакомство. Я ответил и вышел вслед за слугой.

В передней мне подали шляпу. Обе руки впервые за утро оказались свободны. Каталог остался в кабинете, и его отсутствие ощущалось почти как внезапное облегчение долгов: имущество по-прежнему принадлежало мне, но временно занимало чужой стол.