Князь занял принесённый стул. Я сел за стол, отодвинув хозяйственную книгу и расчёты. Теперь Илларион Петрович увидел, чем именно я занимался до его приезда: несколько перенесённых на бумагу сумм, чистый лист с вопросительными знаками и перо, которым владелец типографии пытался привести наследство в состояние, пригодное для дальнейшей жизни.

— Какие детали вы хотели обсудить? — спросил князь.

Я мог назвать страницы каталога, возможности мастерской или отсутствие конкретного заказа. Все три темы уже выполнили свою работу в присутствии работников. Илларион Петрович знал это не хуже меня.

— Те, ради которых вы приехали, — ответил я.

— Алексей Николаевич, вы уверены, что каталог не был достаточной причиной? — спросил князь.

— Для возвращения каталога достаточно ученика. Для осмотра типографии — четверти часа. Вы провели здесь больше.

Он положил перчатки на колено.

Произнёс:

— Скажите, Алексей Николаевич, вы получили билет на субботний бал?

Вопрос застал меня не врасплох, а без необходимых сведений. Это было значительно удобнее: отсутствие сведений можно исправить, тогда как врасплох обычно заставали уже после того, как человек успевал ответить.

— Нет, ваше сиятельство.

— Тридцатого августа губернатор и губернский предводитель дворянства дают бал по случаю тезоименитства государя наследника. В залах Благородного собрания.

— Моё неведение приобретает официальный размах, — сказал я.

— Вход по именным билетам, — сообщил князь.

— Ваше сиятельство, даже это не помогло мне догадаться, что один из них должен принадлежать мне.

Илларион Петрович слегка улыбнулся.

— Списки составлялись до вашего, Алексей Николаевич, возвращения. О вас могли просто не знать.

Я кивнул.

— Приятно получить объяснение, в котором общество не отвергло меня, а лишь не успело заметить.

— Это недоразумение нетрудно исправить.

Князь произнёс фразу спокойно. В прежней жизни за подобным спокойствием обычно стояли должность, знакомство либо помощник, которому через минуту предстояло обнаружить, что его рабочий день только что изменился. Здесь Иллариону Петровичу хватало имени. Оно открывало списки не хуже ключа и, вероятно, требовало меньше усилий при повороте.

— Я поговорю с губернским предводителем, — продолжил он. — Ваш билет доставят.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Князь сощурился.

— Алексей Николаевич, вы слишком легко согласились.

Я развёл руками.

— Я семь дней в городе. Пока рано отказываться от общества, которое ещё не успело составить обо мне окончательного мнения.

— Оно составит его на балу, — заявил князь.

— Значит, билет даёт не только право войти, — сказал я, — но и возможность лично присутствовать при изготовлении собственной репутации.

За неплотно прикрытой дверью звякнули литеры. Работа в мастерской продолжалась, хотя отдельные звуки временами становились подозрительно редкими. Щель оставалась слишком узкой для Егора, но слуху она ничем не препятствовала. Хорошо, что разговор перешёл к балу уже в конторе. К вечеру город всё равно мог узнать о моём билете, однако предпочтительно было сначала его получить.

— Алексей Николаевич, вы танцуете? — спросил князь.

— Надеюсь установить это до того, как потребуется доказательство.

— В Америке танцы не входили в ваше образование?

— Америка отвечает уже за слишком многое. Не станем возлагать на неё ещё и мои ноги.

— На губернском балу их придётся предоставить отечеству.

— Отечество переживало и более тяжёлые испытания, — сказал я.

Илларион Петрович негромко рассмеялся. Предложение билета уже прозвучало, вопрос считался решённым, и князь мог перейти к каталогу, хозяйственным книгам или отъезду. Мне требовалось воспользоваться открытой дверью до того, как светская любезность её закроет.

— Ваше сиятельство, — сказал я, — раз вы намерены исправить одно недоразумение, позвольте проверить, насколько широко простирается ваша власть над ними. Мне понадобятся ещё два приглашения.

Князь посмотрел на меня внимательнее.

— Вы быстро освоились с губернским гостеприимством, Алексей Николаевич. Минуту назад не знали о бале, а теперь уже составляете собственный список.

— Ваше сиятельство, хорошее предложение следует развивать прежде, чем собеседник успеет вспомнить об ограничениях.

Князь на шутку не среагировал.

— Кого вы хотите пригласить? — спросил он.

— Парамона Ильича Хлудова и его дочь, Анфису Парамоновну.

Имя прозвучало впервые в наших разговорах. Илларион Петрович не переспросил, но небольшая пауза появилась. Князь уже слышал фамилию Хлудова, знал самого купца; в губернском городе большое состояние редко обладало полной тайной.

— Хлудов купец, — сказал он.

— Да, ваше сиятельство.

— Благородное собрание всё же является собранием дворянства. Купеческие семьи туда приглашают не по обычному порядку.

— Обычный порядок и создал недоразумение, с которым я к вам обращаюсь.

— Вы полагаете отсутствие Хлудова недоразумением? — спросил князь.

— Отсутствие Анфисы Парамоновны, — уточнил я.

Илларион Петрович откинулся на спинку стула.

— А её отец?

— Необходимое сопровождение.

Князь усмехнулся.

— Вы предлагаете пригласить дочь и прилагаете к ней отца? — спросил он.

— Именно, ваше сиятельство. Для меня Парамон Ильич в данном случае будет приложением к дочери, а не наоборот. Но таковы нравы: приложение придётся поставить первым и напечатать более крупным шрифтом.

Улыбка Иллариона Петровича стала заметнее.

Князь поинтересовался:

— Алексей Николаевич, почему Анфисе Парамоновне необходимо быть на этом балу?

— Ей не необходимо. Я хочу, чтобы у неё была возможность решить самой.

— Она просила вас о приглашении?

— Нет, — признался я.

— Она знает, что вы его добываете?

— Тоже нет.

Я покачал головой.

— Тогда вы несколько свободно распоряжаетесь её возможностями, — заявил Илларион Петрович.

— Возможностью нельзя распорядиться за другого, ваше сиятельство. Её можно только создать или не создать. Воспользоваться ею Анфиса Парамоновна сумеет без моей помощи.

Князь провёл пальцем по краю перчатки.

— Алексей Николаевич, вы часто занимаетесь созданием чужих возможностей?

— Значительно чаще, чем собственных. Чужие обычно обходятся дешевле.

— Но в данном случае вы просите князя вмешаться в списки губернского бала?

Князь посмотрел мне в глаза.

Я не отвёл взгляда.

— Я обещал Анфисе Парамоновне посетить первый достойный городской вечер вместе с ней.

— Вы уже успели давать ей обещания?

— Одно. Для недели знакомства это весьма умеренный тираж.

— И она его приняла? — поинтересовался князь.

— С условием, что вечер действительно окажется достойным, — ответил я.

— Вы уверены, что губернский бал удовлетворит её требованиям? — спросил князь.

— Нет. Поэтому хочу присутствовать при проверке.

— А если не удовлетворит?

— Анфиса Парамоновна скажет об этом раньше меня.

— Прямо? — удивился князь.

— Достаточно прямо, чтобы сомнений не осталось, — сообщил я. — Иногда вежливость после её слов сохраняется только благодаря хорошему воспитанию собеседника.

Илларион Петрович улыбнулся.

— Вы описываете её с явным удовольствием.

Вопроса в его реплике не было, но ответ ожидался. Словно Илларион Петрович проверял уже не необходимость приглашения, а моё место рядом с Анфисой Парамоновной. Спросить прямо, ухаживаю ли я за ней, означало бы придать знакомству вес, которого князь пока не имел оснований ему придавать. Поэтому он оставил вес мне.

— Хороший собеседник вообще доставляет удовольствие, — сказал я. — Особенно если не позволяет повторять удачные доводы дважды.

— Она красива? — спросил князь.

— Да.

— Алексей Николаевич, вы ответили слишком быстро.

— Красота — самое простое из её достоинств. Для неё не требуется доказательств, достаточно только зрения. Всё остальное приходится замечать в разговоре.

Князь чуть повернул голову.

— И вы хотите, чтобы это заметили на балу? — спросил он.

— Я хочу дать балу шанс.

— Вы невысокого мнения о губернском обществе.

— Напротив, ваше сиятельство. Я настолько высокого мнения о нём, что прошу подвергнуть проверке.

Илларион Петрович взял со стола чистый лист, но пока не коснулся пера. Моё имя он обещал внести почти сразу. С Хлудовыми дело требовало большего. Богатство Парамона Ильича делало его известным, но не превращало Благородное собрание в купеческое. Князю предстояло не просто напомнить обо мне, а предложить устроителям исключение. Исключение всегда нуждалось в причине, даже когда причиной служила прихоть достаточно знатного лица.

— Губернатор может спросить, почему следует пригласить Хлудовых, — сказал князь.

— Скажите, что Парамон Ильич — один из заметных торговых людей города.

— Этого недостаточно. Заметных купцов больше, чем свободного места в залах.

— Тогда скажите правду.

— Какую именно?

— В городе живёт образованная молодая женщина, и сословный список не умеет этого учитывать.

— Это не довод для губернатора, — сказал князь.

— Для губернского предводителя?

— Ещё меньше.

— Значит, придётся воспользоваться вашим именем.

— Вы быстро нашли ему применение.

— Оно уже было крупно напечатано, — сказал я. — Я только определил целевую аудиторию.

Илларион Петрович улыбнулся, но покачал головой.

— Если я попрошу внести Хлудовых по личному желанию, решат, что я намерен оказать купцу особое внимание.

— Вы и намерены.

— По вашей, Алексей Николаевич, просьбе.

Князь взял перо.

— Вы довольно свободно распоряжаетесь и моей репутацией, — сказал он.

Илларион Петрович посмотрел на меня поверх пера.

— Как полностью зовут Хлудова? — спросил он.

— Парамон Ильич Хлудов.

— А дочь?

— Анфиса Парамоновна Хлудова.

Илларион Петрович записал оба имени. Почерк у него был ровный, без хозяйственной изобретательности Михаила Андреевича. Каждая фамилия находилась на одной строке и не пыталась продолжить существование на полях.

— Алексей Николаевич, вы сказали, что купец является приложением, — произнёс князь, не поднимая головы. — Но билет всё равно придётся выдать ему отдельно.

— Так даже лучше, ваше сиятельство. Парамон Ильич не любит зависеть от приложений.

— А дочь зависит от него?

— В вопросе появления на балу — да. В остальных вопросах зависимость постоянно обсуждается обеими сторонами и не всегда с одинаковым результатом.

— Он строгий отец?

— Практичный.

Илларион Петрович хмыкнул. Лист с тремя именами лежал между нами: «Алексей Николаевич Ветров, Парамон Ильич Хлудов, Анфиса Парамоновна Хлудова». Князь ещё не видел Анфису, но уже знал, что она образованна, красива, точна, требовательна к обществу и способна заставить вежливость собеседника обратиться к хорошему воспитанию за поддержкой. Для первого представления сведений было достаточно. Всё остальное ей следовало сообщить самой.

— Я поговорю с губернским предводителем сегодня, — сказал Илларион Петрович. — Ваш билет действительно является простым упущением. С Хлудовыми потребуется отдельное слово, но, думаю, вопрос решится.

— Благодарю вас, ваше сиятельство.

— От их имени тоже?

— Нет. Пока только от своего. Парамон Ильич предпочитает благодарить после получения результата, а Анфиса Парамоновна — после того, как решит, что результат ей нужен.

Князь сложил лист вдвое и убрал во внутренний карман сюртука.

— Если приглашения будут доставлены, вы сопроводите Хлудовых? — спросил он.

— Если Анфиса Парамоновна согласится, — сказал я.

— А если откажется?

— Тогда на балу будет одной умной женщиной меньше, и никто, кроме нас, не узнает причину.

Илларион Петрович поднялся. Я тоже встал. За дверью снова раздался скрип пресса, затем короткий стук. Работники терпеливо позволяли князю обсуждать детали, хотя ни одна из них пока не принесла типографии ни строки набора.

Илларион Петрович надел перчатки.

— Хорошо. Я исправлю недоразумение.

— Их три.

— Ваше уже исправлено. Хлудовы составляют ещё одно.

Я открыл дверь в мастерскую. Егор тут же опустил голову к кассе, хотя литера в его руке находилась над одним отделением подозрительно долго. Климов работал. Рогов тоже. Княжеский визит снова получил трёх свидетелей, но содержание последней части разговора осталось в конторе.

Илларион Петрович остановился возле каталога.

— Его я возвращаю окончательно, — сказал он.

— Жаль. Он хорошо справился с доставкой князей.

— Теперь вам придётся искать другой способ.

Князь посмотрел на меня, но уточнять не стал. В его кармане лежали три имени, одно из которых он знал, второе, вероятно, слышал, а третье уже успело его заинтересовать. Для среды этого было достаточно.

Он попрощался с работниками и вышел во двор. Егор дождался, пока шаги удалятся, затем посмотрел на меня.

— Заказал что-нибудь?

— Пока нет.

— А о чём говорили?

Я взял каталог со стола.

— О распространении печатной продукции среди избранной аудитории.

Климов поднял глаза.

— Что печатать?

— Три именных билета. Но, к сожалению, не у нас.

* * *

В четверг типография вернулась к обычной утренней суете. Климов разбирал старые формы, Егор раскладывал литеры, Рогов занимался прессом. После двух дней, проведённых в ожидании князя, стук колёс уже не заставлял мастерскую временно забывать о работе. Князь обещал поговорить с губернским предводителем, но не назначил ни срока, ни способа доставки результата. Билет мог появиться утром, вечером, на следующий день либо не появиться вовсе, если губернское гостеприимство внезапно вспомнит о правилах. Но я его ждал. Поэтому не выходил из дома с утра. После двух дней ожидания князя это уже начинало походить на новую систему управления: всякое значительное событие сперва лишало хозяина возможности покинуть собственное помещение.

После завтрака я открыл сундуки. Одежда Алексея уже успела распределиться по степени пригодности. Дорожные сюртуки сохраняли следы пути и годились для занятий, не предполагавших близкого рассмотрения. Тёмный сюртук, в котором я ездил к Хлудовым и Иллариону Петровичу, подходил для визитов и деловых разговоров. Имелись жилеты, рубашки с высокими воротниками, брюки, сапоги и перчатки. Отдельно висел парадный губернский мундир. За шесть дней мундир едва ли успел изменить размер или политические убеждения. На мне он сидел плотно, воротник держал голову в установленном государством положении, а пуговицы уже были вычищены. Если на билете потребуют парадное платье, вопрос решался без дальнейшего участия с моей стороны: губернское общество увидит тот же мундир, только на этот раз при музыке.

Сюртук был удобнее. В нём можно было свободно поворачивать голову, дышать без предварительного согласования с воротником и при необходимости покинуть помещение быстрее, чем того ожидал церемониал. Однако бал в Благородном собрании устраивали губернатор и губернский предводитель по официальному случаю. Появиться там в обычном сюртуке означало бы либо продемонстрировать американскую независимость, либо сообщить окружающим, что у меня нет подходящей одежды. Первая версия продержалась бы до первой встречи со знатоком формы. После этого общество получило бы вторую и распространило её значительно успешнее любой типографии.

Я отложил мундир, не вынимая его полностью, и занялся рубашками. Одна требовала привести в порядок воротник, у другой обнаружилась разошедшаяся нитка возле манжеты. В прошлой жизни подобные обстоятельства не доходили до моего сознания: одежда появлялась выглаженной, застёгивалась, исполняла публичную обязанность и исчезала после выступления. Здесь каждая рубашка требовала личного управленческого решения. Наследство постепенно знакомило меня с настоящей ценой независимости.

От остальных вещей практической пользы для бала было немного. Несколько платков, дорожные мелочи, щётки, письменные принадлежности и предметы, назначение которых я уже установил либо не собирался устанавливать до крайней необходимости. Американская книга могла подтвердить моё прошлое перед любознательным собеседником, но носить её с собой на бал было бы чрезмерно. Каталог уже доказал, что печатная продукция способна открыть дверь княжеского дома. Требовать от романа Купера приглашения на танец значило злоупотреблять литературой.

К полудню я выбрал рубашку, отложил жилет и сапоги, а затем вернул вещи на места. Окончательное решение зависело от билета, которого у меня пока не было. Вполне могло оказаться, что я подготовил наряд для вечера, куда меня никто не пригласил. Такое занятие называлось либо предусмотрительностью, либо самонадеянностью; разница устанавливалась после получения конверта.

Я перешёл в контору и занялся хозяйственными книгами. Дверь в мастерскую оставалась открытой. Не ради посыльного (днём она почти всегда стояла так), а потому, что Климов время от времени отвечал на мои вопросы о прежних расходах. Михаил Андреевич записывал суммы аккуратно и объяснял их экономно. Иногда возле покупки стояло одно слово, понятное ему и бесполезное наследнику. Особенным доверием пользовалось обозначение «нужно». Под ним могли скрываться бумага, ремонт крыши, новый инструмент или решение, стоимость которого покойный владелец предпочёл не обсуждать даже с собственной книгой.

После полудня в калитку постучали. Егор вышел во двор. Я не поднялся сразу. За последние дни к типографии приходили торговец бумагой, мальчишка с поручением для Прасковьи Ивановны, и мужчина, который перепутал наши ворота с соседскими. Губернское общество пока не отличалось от них особенным способом стука. Из двора донёсся незнакомый голос. Егор ответил, затем появился в двери мастерской.

— Алексей Николаевич, к вам служитель из канцелярии губернского предводителя дворянства.

Теперь я положил перо. Вслед за Егором вошёл молодой канцелярский служитель с плоским пакетом. Климов перестал перебирать литеры. Рогов выпрямился у пресса. Они не знали ни о бале, ни о просьбе Иллариона Петровича, ни о трёх именах, записанных князем в конторе. Они увидели лишь официального посланца, прибывшего в типографию и спросившего хозяина.

Я вышел ему навстречу.

— Алексей Николаевич Ветров?

— Да.

— Из канцелярии господина губернского предводителя дворянства.

Он подал пакет. Моё имя было выведено на лицевой стороне разборчиво и без сокращений. Приглашение ещё не существовало для меня окончательно, но уже произвело впечатление на мастерскую. Егор рассматривал пакет с большим вниманием, чем иной заказчик рассматривал готовый оттиск.

— Благодарю, — сказал я.

Служитель поклонился.

— Ответа не приказано.

Я не стал вскрывать пакет в конторе. Содержание относилось ко мне, но обстоятельства вручения уже превратили его в небольшое публичное событие. Уходить с ним за закрытую дверь означало оставить работникам возможность придумать объяснение самостоятельно. Егор справился бы особенно успешно.

Я разрезал край бумаги ножом и достал именной билет. На нём стояли моё имя, субботняя дата, адрес залы Благородного собрания и указание явиться в парадном платье. Утренний спор завершился официальным решением. Мундир победил, не покидая сундука.

Служитель дождался, пока я просмотрю билет, и вышел. Егор проводил его до двери. Климов первым вернулся к работе, хотя теперь перекладывал одну и ту же литеру с места на место несколько медленнее. Рогов посмотрел на бумагу в моей руке.

— Что принесли?

— Разрешение провести субботний вечер среди губернского дворянства.

Егор вернулся из передней.

— На бал?

— На бал по случаю тезоименитства государя наследника.

Климов протянул руку.

— Позвольте взглянуть.

Я передал ему билет. Он прочёл текст, проверил ровность строк и плотность бумаги. Для Якова Осиповича приглашение на губернский бал прежде всего оставалось печатной работой. Общество могло делиться на сословия, чины и степени влияния; Климов делил его на хороший набор и плохой.

— Чисто отпечатано, — сказал он.

— Именно поэтому событие заслуживает нашего внимания.

— Какое событие? — спросил Егор. — Что вас пригласили?

— Это приятно мне. Для типографии важнее другое.

Я забрал билет и положил его на край наборного стола, чтобы все трое видели текст.

— Утром я оставался владельцем мастерской, которого на балу не ожидали. Теперь несколько строк на бумаге позволяют мне войти в Благородное собрание, представиться людям, принимающим решения, и весь вечер находиться среди будущих заказчиков. Бумаги ушло меньше листа. Последствия заняли целую субботу.

Рогов взглянул на билет.

— Без подписи не пустят.

— Разумеется. Печатное слово редко действует в одиночку. Ему требуются имя, печать и кто-нибудь достаточно влиятельный, чтобы распорядиться их поставить.

Я не назвал князя. Работникам незачем было знать, кто именно исправил отсутствие моего имени в списках. Для них приглашение пришло из канцелярии губернского предводителя, а хозяин типографии превратил его в деловой результат. Этой информации было вполне достаточно. Избыточные подробности вообще вредили хорошей рекламе: слушатель начинал понимать, какую часть успеха обеспечил не рекламируемый товар.

— Получается, билет тоже объявление? — спросил Егор.

— Значительно лучше, — ответил я. — Обычное объявление просит читателя прийти. Этот билет сообщает, что прийти разрешено только названному читателю. Ограниченный доступ всегда повышает интерес к помещению, даже когда внутри играют те же музыканты и подают тот же ужин.

— А типографии от этого что? — спросил Рогов.

— На балу будут люди, которым требуются приглашения, объявления, программы, частные письма и прочие доказательства общественной деятельности. Я намерен напомнить им, что типография Михаила Андреевича снова работает.

Климов вернул взгляд к кассе.

— Лишь бы не обещали лишнего.

— Я буду рекламировать наши возможности, Яков Осипович, а не собственную фантазию. Они пересекаются значительно реже, чем хотелось бы владельцу предприятия.

Я забрал билет и отнёс в контору. Положил его рядом с каталогом. Американская книга привела в мастерскую князя; губернский билет должен был вывести владельца мастерской к обществу. Ни один предмет пока не принёс типографии денег, но оба уверенно занимались привлечением аудитории. В прежней жизни за такую работу пришлось бы платить рекламному отделу. Здесь отдел состоял из двух печатных изделий и не просил жалованья по субботам.

На билете стояло только моё имя. О Парамоне Ильиче и Анфисе Парамоновне я из него ничего не узнал. Илларион Петрович мог добиться их приглашений одновременно с моим, мог заниматься ими отдельно или обнаружить, что купеческое происхождение сопротивляется княжескому влиянию успешнее, чем предполагалось. Мой билет не давал ответа ни на один из этих вопросов.

Я убрал его в ящик стола. Снова отметил, что мундир был выбран без примерки. Рекламная стратегия на субботу получила помещение и аудиторию. Оставалось выяснить, появится ли на этом балу Анфиса Парамоновна — и не придётся ли Парамону Ильичу впервые узнать, что в одном светском проекте он назначен приложением к собственной дочери.