Я посмотрел на Сабурова, потом опустил глаза. Кот прижимался боком к ботфорту сапог поручика и тёрся лбом о голенище. Я снова посмотрел на Николая Аркадьевича. Тот ждал. Фуражка оставалась под мышкой, на сапогах засохла дорожная пыль, волосы у висков примялись после головного убора. Утром я видел это лицо с пятнадцати шагов над пистолетным стволом. Вечером оно находилось по другую сторону моего порога и предлагало покаяние.

Кот поднялся на задние лапы и потянулся к руке Сабурова. Николай Аркадьевич подхватил его рукой под грудь. Полосатый устроил передние лапы на рукаве мундира, повернулся боком и сразу замурлыкал. До сих пор наши отношения с этим животным строились значительно медленнее.

— Алексей Николаевич, впустите меня. Хочу объясниться.

Я посторонился. Кот пересёк порог на руках у гостя. Я запер наружную дверь и повёл Сабурова через мастерскую. После рабочего дня здесь пахло краской, бумагой и маслом. На верстаке Рогова лежала сложенная ветошь. Возле касс остались обрезки пробных листов. В глубине мастерской темнел пресс, на железной раме поблёскивал свежий след масла.

В конторе горели две свечи. На столе лежали образцы, над которыми мы возились днём. Я собрал торговое объявление, книжный титул и приглашение, вложил их между страницами американского каталога, закрыл тяжёлую книгу и поставил её на полку. Сабуров проводил каталог взглядом. Возле стула он остановился.

— Позволите присесть?

— Прошу.

Поручик сел, придерживая кота локтем. Полосатый дважды переступил по его коленям, свернулся, свесил одну лапу поверх мундира и зажмурился. Через несколько секунд мурлыканье заполнило паузу в разговоре. Сабуров провёл ладонью по кошачьей спине.

— Коты чувствуют хороших людей, — сказал он.

Мурлыканье стало громче. Показания свидетеля выглядели убедительно. Особенно с учётом того, что подкупить его мне за всё время знакомства не удалось ни молоком, ни жильём. Я сел за стол. Сабуров ещё раз погладил кота и поднял глаза.

— Я скажу сразу, Алексей Николаевич. На балу я повёл себя недостойно. Поэтому и приехал. Просить у вас прощения.

Он чуть передвинулся на стуле.

— Накануне мы играли в карты. Засиделись допоздна. Сначала шли деньги. Потом кому-то пришло в голову поставить другое. Проигравший на ближайшем балу должен был добиться настоящей дуэли и принять выстрел с пятнадцати шагов.

Сабуров погладил кота большим пальцем между ушами.

— Проиграл я.

Пауза вышла совсем небольшой.

— Служба иной раз надоедает до зубной боли, — продолжил Сабуров. — Утром манеж. Потом бумаги. Потом лошади. Потом дежурство. На следующий день то же самое, только лошадь может быть другая. Вечером собираемся, играем, спорим, выдумываем разную дурь. В тот раз выдумали особенно удачно.

Он поморщился.

— Нет. Удачно — дурное слово. Выдумали и согласились. Я согласился тоже. Проиграл — исполняй.

Сабуров говорил быстро. Фразы временами налезали одна на другую, потом он останавливался на полуслове, выбирал другие слова и продолжал. Кот принимал изменения темпа без возражений.

— Алексей Николаевич, сами понимаете, первого встречного я вызвать не мог. Представьте. Стоит господин на балу, или танцует, или разговаривает, никого не трогает — а я лезу к нему с пистолетами. Это уже совсем дрянь. Мне нужен был противник настоящий. Такой, перед которым самому не стыдно встать. Понимаете?

Он поднял на меня глаза.

— Потом мне сказали про вас.

Моя рука замерла у края столешницы.

Сабуров этого не заметил.

— Я сразу понял: годитесь.

Поручик провёл пальцем по усам.

— Ну посудите сами, Алексей Николаевич. Я же понимаю. Другой континент. Леса. Охотники. Индейцы. Дикие звери. Там без оружия куда? Вы прожили так пять лет и вернулись целым. Значит, стрелять умеете. И, скорее всего, очень хорошо.

Я вздохнул. Америка в губернском пересказе становилась всё полезнее. За океаном Алексей уже успел выучиться торговле, приобрести необычные привычки, пережить индейцев и теперь оказался отличным стрелком. При таком темпе ещё несколько новых знакомств могли открыть во мне китобоя.

Сабуров продолжил вполне серьёзно:

— Я даже обрадовался. Наконец, подходящий противник. И не мальчишка, которого можно напугать первым требованием. Вы жили среди дикарей пять лет — вас нашим балом не удивишь. И дуэлью.

Последнее предположение было особенно несправедливым… к балу.

— Дальше требовался повод, — сказал он. — Я увидел ваш взгляд и прицепился к нему. Ну… вы помните. Потом начал тянуть мундир, службу, извинения. Вы ответили про вино. Тут уже всё пошло само.

Он опустил глаза на кота.

— Алексей Николаевич, я прекрасно понимал, что никакого оскорбления во взгляде не было. И что русскую армию вы в тот вечер не собирались унижать. Мне требовалось довести дело до вызова. Вот. Я довёл.

Мурлыканье стихло. Кот открыл глаза и положил подбородок Сабурову на запястье.

— Вот это и было мерзко, Алексей Николаевич. Не карта. За карты отвечаю я. Не пари. На него я согласился сам. А то, что вы ничего об этом не знали. Я заставил вас защищать свою честь из-за моего проигрыша.

Поручик убрал ладонь со спины кота.

— Стрелять в вас я не собирался. Моей частью пари был ваш выстрел. Моя ставка, мой риск. Поэтому утром свою пулю я отвёл. Вы должны были получить настоящее право выстрелить в меня. И получили.

Теперь Сабуров посмотрел на меня.

— А вы подняли ствол.

Он помолчал.

— Ответ про мундир был хороший. Очень хороший. Но я ведь видел, куда вы сначала целились.

Кот ткнулся лбом в его неподвижную ладонь.

— Алексей Николаевич, вы могли меня убить. Имели право. Должны были! Вы ведь ничего обо мне не знали, кроме того, что я сам устроил ту ссору и только что выстрелил в вас. И всё равно отвели пистолет.

Сабуров выпрямился.

— Я не умею просить прощения красиво. Да и красиво здесь получится хуже. Я поступил с вами подло. Признаю. Вы со мной — благородно. Простите меня, Алексей Николаевич.

В конторе потрескивал фитиль свечи. Из мастерской пахло свежей краской. На полке за плечом Сабурова стоял каталог, набитый чужими образцами хорошей печати. Кот снова ткнулся носом в ладонь поручика.

Я посмотрел Николаю Аркадьевичу в глаза.

— Принимаю ваши извинения.

Сабуров кивнул.

— Благодарю.

Ладонь снова прошлась по кошачьей спине. Через несколько движений руки вернулось мурлыканье. Николай Аркадьевич посидел ещё секунду, затем хлопнул свободной рукой по колену.

— Теперь второе, — сказал он. — Я вас сегодня угощаю. В ресторации при гостинице. Наши собираются вечером. Поедемте со мной, Алексей Николаевич!

Сабуров чуть подался вперёд.

— Там кормят прилично. Нормальная еда. Горячая. Есть отличный ростбиф, пироги, рыба. Хозяин достаёт хорошее рейнское, а если повезёт — шампанское. И никакой церемонии: сел, ешь, пьёшь, говоришь.

Сабуров оживлялся с каждой фразой.

— Будет человек шесть, может восемь. Наши офицеры. Все нормальные! Почти все.

Он поднял палец.

— Штабс-капитан Сомов поёт. Вот это беда, предупреждаю сразу. После второй бутылки уверен, что у него тенор. После третьей убеждает в этом остальных. Зато знает такие истории про Кавказ, за которые в приличном доме его выставили бы после первой. В ресторации обычно дают договорить.

На лице Сабурова появилась улыбка.

— Карты наверняка будут. Играть вас никто не тянет. Я сегодня сам за вами прослежу. Часам к девяти начнут спорить о лошадях. К десяти выяснится, что каждый присутствующий служит в лучшем полку империи. Потом обязательно вспомнят начальство. Тут я советую слушать внимательно: люди после второй бутылки сообщают о своих командирах сведения, которых не найдёте ни в одном официальном документе.

Кот приоткрыл глаза. Сабуров почесал ему подбородок.

— А главное — там весело! Без дам, без поклонов через зал, без необходимости стоять возле стены и следить, кому вы уже представлены. Захотели — спорите. Захотели — пьёте. Захотели — молчите и едите. У нас, правда, молчать долго никому не удаётся.

Он перевёл дыхание и добавил уже серьёзнее:

— Поедемте, Алексей Николаевич. Я хочу познакомить вас со своими. Нормально познакомить. Не через пистолет.

Сабуров тут же продолжил:

— И сегодня всё за мой счёт. Ешьте сколько хотите. Пейте что хотите. Если Сомов запоёт — можете уйти.

Я взглянул на полку. Из каталога на несколько линий выступал край плотного листа. Приглашение?

— Согласен, Николай Аркадьевич. Я составлю вам компанию.

Сабуров расплылся в улыбке. Кот замурлыкал у него на коленях, словно тоже согласился.

* * *

Ресторан занимал первый этаж гостиницы. Через переднюю, где уже висело несколько шинелей и военных плащей, мы прошли в зал с тремя окнами на улицу. На подоконниках стояли подсвечники, ещё две свечи горели на длинном столе. За стеклом было темно, и вся жизнь вечера помещалась между белой скатертью, рядами бутылок и раскрытой дверью, через которую слуга носил блюда.

Офицеров собралось семеро вместе с Сабуровым и Сомовым. Старший, плотный штаб-ротмистр с начинающей седеть бородой, занял место ближе к середине стола. Рядом сидел худой капитан с длинными пальцами; он всякий раз отодвигал бокал на ширину ладони после того, как пил. Два поручика расположились напротив. Молодой корнет сначала держался прямо, тщательно следил за старшими и через полчаса уже смеялся раньше всех.

Сабуров представил меня каждому, сообщил про Америку и ограничился этой частью биографии. После вчерашнего бала и сегодняшнего утра Алексей Ветров приобрёл среди местных офицеров достаточную известность без моего участия. Двое уже слышали про дуэль. Капитан слышал ещё и про пять лет среди индейцев. Источник второй новости сидел справа от меня и наливал рейнское с совершенно чистой совестью.

За первый тост выпили сдержанно. После второго переставили два стула. После третьего штаб-ротмистр расстегнул верхний крючок мундира, корнет начал рассказывать капитану о достоинствах молодой серой лошади, а один из поручиков отодвинул блюдо с рыбой и потребовал вернуть пироги.

Я узнавал порядок. Корпоративы проходили приблизительно те же стадии. Сначала отдел продаж держался возле отдела продаж, начальство сохраняло должностные лица, а молодой менеджер старательно вспоминал имена директоров. Через час люди менялись местами. Ещё через час обнаруживались певцы, философы и специалисты по вопросам, которыми в рабочее время занимались совершенно другие подразделения.

Здесь отделами служили чины и эскадроны. Вместо бейджей имелись эполеты. Караоке ещё предстояло изобрести. В остальном человечество к двадцать первому веку достигло удивительно скромного прогресса.

После горячего один из поручиков передал Сомову семиструнную гитару. Штабс-капитан поставил бокал, взял инструмент, подтянул две струны. Сабуров немедленно напомнил компании о теноре. Сомов посмотрел на него, ещё раз проверил верхнюю струну и начал петь.

Предупреждение Сабурова оказалось несправедливым к штабс-капитану. Сомов пел хорошо. Настоящая опасность появилась после первого куплета, когда остальные решили ему помочь.

Песня была солдатская, про ученья, командира, ранцы, амуницию и радости военной жизни. Припев заканчивался словами «Любо, братцы, жить!», и этой частью песни компания овладела сразу. Штаб-ротмистр вступал низко и на полтакта позже. Молодой корнет, напротив, спешил и старался компенсировать неточность громкостью. Сабуров держался посередине, зато отбивал ладонью ритм по столу и один раз едва не отправил собственный бокал на пол.

Сомов дождался окончания общего припева, поправил струну и продолжил с прежним выражением лица. В будущем за подобную стойкость звукооператору доплачивали.

После солдатской песни корнет попросил «Среди долины ровныя». Здесь желающих помогать стало меньше. Сомов пел спокойнее, гитара звучала негромко, и даже корнет сумел просидеть целый куплет, удерживая бокал обеими руками. Потом вернулись пироги, вино и разговоры, а инструмент остался возле Сомова, прислонённый к его стулу.

Сабуров вспомнил про мою типографию после того, как капитан заговорил о дороговизне книг. Николай Аркадьевич сразу повернулся ко мне и начал выяснять, много ли вообще можно заработать печатным делом.

Я объяснил ему разницу между работой типографии на заказ и издательством. В первом случае хозяин получал деньги за определённое число листов: набор, бумагу, печать. Сделал работу, получил плату, освободил станок для следующей. Издатель играл в другую игру. Он выбирал сочинение, договаривался с автором, вкладывал собственные деньги в бумагу и печать, затем продавал один тираж многим читателям. Один набор текста мог принести выручку сотни и тысячи раз, если книга находила покупателей.

Сабуров слушал очень внимательно. Я добавил главное ограничение. Бумага, которая лежит на складе, умеет превращать издателя в бедняка ничуть не хуже карт. Поэтому сначала следовало понять, кому нужна книга, сколько таких читателей найдётся, где они смогут её купить и согласятся ли подписаться заранее. Книжные лавки давали путь в другие города; подписка показывала спрос до выхода всего тиража. Удачное издание кормило издателя дольше разового заказа. Неудачное тоже кормило, только уже бумажного торговца, которому приходилось сбывать остатки.

Мне потребовалось ещё несколько минут, чтобы перечислить цензуру, стоимость бумаги, жалованье наборщиков, расходы на автора и необходимость найти хорошую рукопись. Сабурову хватило первой половины. Через минуту он уже пересказывал соседям мои осторожные рассуждения без единого «если». В его изложении я собирался печатать книги большими тиражами, продавать их по всей России и получать с каждого сочинения деньги во многих городах одновременно. Из моего плана исчезли цензура, склад, плохие продажи и автор, способный написать книгу, которую захотят купить. Осталась прибыль.

Я впервые наблюдал собственную презентацию после обработки человеком, полностью свободным от службы финансового директора. Штаб-ротмистр заинтересовался размером тиража. Капитан спросил, сколько нужно денег для начала. Молодой корнет хотел знать, можно ли напечатать книгу про лошадей и заработать больше, чем стоит хорошая лошадь. Разговор быстро ушёл от типографии к сравнительной доходности издательства, коннозаводства и карточной игры. Последнюю отрасль собравшиеся знали лучше остальных.

Сабуров в этом споре держался моей стороны. Он ссылался на Америку (хотя американскую модель издательского дела я ему вообще не описывал) и уверял остальных, что Ветров уже всё рассчитал. Я к этому времени успел рассчитать только количество выпитых бокалов и потерял точность после четвёртого.

Потом Николай Аркадьевич объявил, что скоро и сам станет богаче. Разговор вокруг него собрался сразу. Поручик рассказал о пожилой родственнице. Она тяжело болела и решила оставить ему небольшое наследство. За деньгами и бумагами позднее придётся ехать в Петербург. При упоминании родственницы Сабуров заговорил тише и смотрел в стол. Следующая часть рассказа касалась денег, и товарищи встретили её значительно бодрее.

Штаб-ротмистр предсказал новую лошадь. Один поручик отвёл лошади две недели и отдал первенство картам. Корнет считал, что Николай Аркадьевич способен совместить обе статьи расходов в один вечер. Капитан, который до сих пор участвовал в разговоре редко, назначил наследству срок жизни в месяц. Сабуров сперва посмеялся вместе со всеми. Потом поставил бокал возле тарелки.

— Смейтесь, господа. Эти деньги я действительно потрачу. Сразу. Только на другое.

За столом ещё улыбались. Николай Аркадьевич провёл ладонью по усам и заговорил дальше.

— Господа, у нас здесь ещё живут старики, воевавшие в двенадцатом году. Есть офицеры, есть нижние чины. Одних весь город знает. Других знают в доме, на своей улице, среди старых товарищей. Пока они живы, можно спросить. Можно вспомнить полк, сражение, поход. Потом старик умрёт. Сын ещё помнит. Внук уже скажет только: дед воевал с французами. Потом и этого не останется.

Улыбка исчезла с лица корнета. Сомов положил ладонь на гриф гитары.

— Мы каждый год говорим про двенадцатый год, — продолжал Сабуров. — Говорим про Москву, Бородино, Париж, государя, генералов. Всё это должно помнить. Только войну ведь выиграли многие тысячи. У каждого было имя. Наши земляки тоже там были. Я хочу собрать их всех. Всех, кого сумеем установить. Заказать большую доску, выбить имена и повесить её на главной площади.

Он оглядел стол.

— Пусть там стоит генерал, если был генерал. Пусть рядом будет штабс-капитан, поручик, корнет, рядовой. Мне всё равно, в каком порядке их напишут, лишь бы никого не потеряли из-за чина или бедности семьи. Мальчишки будут проходить через площадь и читать. Родные смогут привести детей и показать фамилию. Через двадцать лет останется доска, и город будет знать, кого он отправил на ту войну.

Сабуров положил обе руки на стол.

— Наследство небольшое. На имение его всё равно не хватит. На богатство тоже. Значит, пусть хватит на память. Я хочу потратить его на это.

Некоторое время слышались шаги слуги в соседней комнате и потрескивание свечей. Первым заговорил штаб-ротмистр. Он хотел знать, сколько фамилий придётся собрать. Потом капитан спросил, где Сабуров собирается проверять списки. Один из поручиков поинтересовался стоимостью большой доски. Вопрос о разрешении на главную площадь возник следом.

Список Сабуров изобразил ладонью над столом, проведя ею от графина до хлебной корзины. Размер будущей доски показал обеими руками. Для цены жеста уже не нашлось.

В будущем на этом месте появлялась бы презентация из сорока слайдов, смета и человек из юридического отдела с испорченным настроением. Сабуров располагал двумя руками, будущим наследством и главной площадью. По скорости запуска он превосходил большинство моих прежних команд.

Я спросил про источники имён. Тут разговор стал общим: вспомнили стариков, живших в городе, семьи умерших ветеранов, полковые сведения, бумаги в учреждениях. Через несколько минут штаб-ротмистр уже спорил с капитаном о том, кого считать земляком: родившегося здесь, жившего здесь после войны или служившего из этой губернии. Сабуров требовал брать всех и расширял круг каждым новым примером. Проект рос быстрее будущей доски. Я запомнил одну его фразу: у каждого было имя.

Дальше вечер снова вернулся к своему прежнему порядку. Сомову передали гитару. Корнет потребовал солдатскую песню ещё раз. Сабуров объявил, что американец обязан рассказать про Америку, поскольку компания уже достаточно выпила, чтобы слушать внимательно.

Здесь я оказался на знакомой территории. Проверяемые сведения о пяти годах Алексея у меня по-прежнему помещались в нескольких бумагах и чужих разговорах. Зато в голове сохранились Купер, школьная география, фильмы, книги и семнадцать лет сценической практики.

Я выбрал север. В моём пересказе Америка быстро обзавелась лесами, холодом, долгими дорогами, индейцами, охотниками и расстояниями, на которых ближайший сосед становится философским понятием. Точные города и даты я обходил. Зато хорошо работали снег, костры, следы, реки и необходимость принимать решение до того, как появится возможность собрать совещание.

Офицеры слушали. Сабуров слушал особенно жадно и время от времени пересказывал соседу последнюю подробность, успевая слегка её улучшить. Если я упоминал двухдневную дорогу, через несколько минут она занимала три дня. Встреченный в рассказе индеец к следующему кругу вина обзаводился ружьём. Одинокая зимовка постепенно приблизилась к экспедиции.

Мне оставалось лишь следить за ростом собственного американского прошлого. На корпоративах будущего эту функцию выполняли фотографии: к утру любое событие получало доказательства. Здесь доказательством служил Сабуров. Метод был менее точным и значительно быстрее.

После севера дошли до Аляски. Название вызвало вопросы, затем разговор перешёл к золоту. Золото окончательно победило издательское дело. Штаб-ротмистр потребовал объяснить, правда ли его там находят в реках. Корнет сразу заинтересовался, можно ли отличить золотой песок от обычного. Капитан заметил, что молодой офицер способен потерять жалованье и без поездки через океан, поэтому экономия на дороге уже делает Россию выгоднее Америки.

Сомов играл негромко, пока остальные спорили о золоте. Потом поручик вернулся к лошадям. Через несколько минут золото, кони и американские индейцы существовали в одном разговоре и уже никому не мешали. Обычно эта стадия корпоратива наступала ближе к полуночи. Общая тема исчезала, стол делился на три самостоятельных совещания, а каждый участник был уверен, что именно его разговор добрался до главного.

Здесь произошло то же. Штаб-ротмистр обсуждал с капитаном памятную доску. Два поручика выясняли достоинства разных пород лошадей. Корнет убеждал Сомова взять выше в следующей песне. Сабуров одновременно участвовал во всех трёх разговорах и ещё следил, чтобы мой бокал оставался наполненным. К концу вечера я начал подозревать, что дуэль была самой безопасной частью знакомства с гусарами.

Потом события стали располагаться в памяти крупными кусками. Сомов снова пел. Сабуров рассказывал мою американскую историю человеку, который сидел за тем же столом и слышал исходный текст час назад. Штаб-ротмистр требовал шинель. Корнет искал фуражку и обнаружил её на соседнем стуле. Передо мной появилось последнее блюдо, назначение которого я уже не установил.

На улице воздух оказался холодным. Меня усадили в экипаж. Сабуров сообщил кучеру мой адрес и велел ехать живее. По мостовой застучали колёса, фонари начали сменять друг друга за окном, а повороты губернского города приобрели значительно больше характера, чем им полагалось по дневному знакомству.

До дома меня доставили с ветерком. Я запомнил парадную дверь, тёмную переднюю и лестницу. Потом спальню. Я сел на край кровати, ухватил левый сапог обеими руками и стянул его. Поставил на пол, лёг боком, взялся за голенище правого сапога… и уснул.