Кучер остановил карету у края рощи. Илларион Петрович первым ступил на траву. Доктор выбрался следом, поставил возле колеса кожаный футляр и прикрыл рот ладонью, подавил зевок. Я вышел последним. Сабуров ждал возле экипажа. Тёмный военный сюртук был застёгнут до воротника, сапоги блестели, руки поручик держал за спиной. Его брови сходились над переносицей. Прежняя разговорчивость осталась в субботнем зале. Там Николай Аркадьевич располагал вниманием дамы, музыкой и несколькими свидетелями. В роще присутствовали только два секунданта, доктор и я. Для пафосной речи состав оказался неблагоприятным. Сомов стоял у складного дорожного стула. На сиденье лежал плоский деревянный футляр.

Сомов шагнул навстречу князю и поклонился.

— Ваше сиятельство.

— Павел Дмитриевич.

Сабуров приветствовал Иллариона Петровича, затем повернулся ко мне.

— Алексей Николаевич.

— Николай Аркадьевич.

На этом мы исполнили утренние обязанности вежливости. Сабуров отошёл к экипажу и посмотрел на деревья. На меня он больше не глядел. Секунданты остановились в стороне. Илларион Петрович говорил негромко и делал паузу после каждого предложения. Сомов выслушал до конца.

— Частное объяснение при нас обоих, — сказал князь. — Алексей Николаевич подтверждает отсутствие намерения оскорбить и выражает сожаление о резкости замечания.

— Поручик Сабуров оставил прежнее требование без изменения.

— Он требует публичного извинения?

— Да, ваше сиятельство.

— Других полномочий у вас нет?

— Нет.

Илларион Петрович задал ещё два вопроса. Сомов ответил теми же словами, только порядок их изменил. Переговоры пришли к месту, где дальнейшая точность уже ничего не улучшала.

Князь вернулся к нам.

— Господа, я обязан в последний раз предложить примирение. Алексей Николаевич готов подтвердить, что его взгляд не содержал намеренного оскорбления и не выражал пренебрежения к военной службе. Он выразит сожаление о резкости слов относительно вина. Объяснение останется между присутствующими.

Сабуров повернул голову.

— Этого недостаточно, ваше сиятельство.

— Вы настаиваете на публичном извинении?

— Да.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

— Алексей Николаевич?

— Мой ответ прежний, ваше сиятельство.

Князь подождал несколько секунд.

— Примирение невозможно. Приступаем.

Сомов поклонился. Сабуров отошёл к своему экипажу. Публичное извинение сохранило все слова, зато владельцы слов теперь могли перейти к пистолетам.

Секунданты направились в глубину рощи. Возле дороги земля шла под уклон. Дальше над травой выступали корни. На участке между берёзами нашёлся муравейник. Илларион Петрович указал на него тростью, Сомов обошёл кругом, и площадку перенесли на несколько метров. Муравьям уступили без переговоров. Нам подобная любезность уже не полагалась.

Погода поддерживала мирные занятия. Солнце поднялось над деревьями, роса блестела на траве, птицы перекликались в ветвях. Доктор снова зевнул и взял футляр.

— Господа, прошу поторопиться, — сказал он. — Меня ждут больные.

Сомов остановился.

— Нам требуется ровная площадка.

— Требуется сухая, — ответил доктор. — Ровную вы всё равно испортите сами.

Илларион Петрович прошёл вперёд и тростью раздвинул высокую траву.

— Здесь, — сказал он.

Сомов осмотрел землю, поднял лежавшую между кочек ветку и отнёс её к кустам. Потом прошёл площадку до конца и вернулся.

— Место пригодно, ваше сиятельство.

Доктор поставил футляр у поваленного ствола.

— Благодарю, — произнёс он.

Доктор сел, снял перчатки и положил их на крышку. Птицы продолжали петь. Из всех присутствующих только они проснулись утром по собственной воле. Доктор вынул часы, посмотрел на циферблат и вздохнул.

Сомов открыл деревянный футляр. Там на зелёном сукне лежали два пистолета с длинными стволами и тёмными рукоятями. Рядом находились пороховница, пули, пыжи и шомполы. Князь взял первый пистолет, осмотрел замок и заглянул в ствол. Сомов проверил второй. Затем они поменялись оружием.

Я следил за их руками. На балу Сабурову понадобился длинный разговор, чтобы подготовить вызов. Для подготовки оружия хватило нескольких движений. Сомов отмерил порох. Илларион Петрович наблюдал за меркой. Свинцовая пуля исчезла в стволе, за ней вошёл пыж. Сомов вогнал заряд шомполом. Второй пистолет зарядили тем же порядком.

— Оружие готово, ваше сиятельство, — произнёс Сомов.

Князь достал из кармана белый платок и положил его на траву. От него он отсчитал пятнадцать шагов. Сомов прошёл то же расстояние обратно, остановился у первого платка и попросил передвинуть второй на половину ступни. Илларион Петрович исполнил просьбу. Нашей чести требовалась точность, недоступная вчерашнему разговору.

Сомов положил на дальнем месте свой платок. Пятнадцать шагов теперь существовали не в княжеском объяснении. Я видел каждый из них на влажной траве.

— Поручик Сабуров встанет там, — сказал Сомов.

Илларион Петрович указал мне ближнее место:

— Алексей Николаевич, ваше место здесь.

Сабуров снял шляпу и передал её секунданту. Из карманов он вынул часы, кошелёк и связку ключей. Всё легло в шляпу. Поручик расстегнул верхнюю пуговицу сюртука, поправил воротник рубахи. Сомов сказал ему несколько слов вполголоса. Сабуров кивнул.

Князь подошёл ко мне.

— Освободите карманы от твёрдых предметов.

Я отдал ему деньги, ключи от дома и складной нож. Нож принадлежал Алексею. Его присутствие обнаружилось лишь теперь, когда воспользоваться им уже не разрешали. Илларион Петрович положил всё это в мою шляпу и передал её доктору. Доктор заглянул внутрь, придвинул шляпу к медицинскому футляру. Врачебный надзор над моими деньгами и ключами начался раньше надзора над телом.

Сомов достал из внутреннего кармана небольшую записную книжку, вырвал чистый лист и разделил его на две части. У одной бумажки он надорвал угол. Обе сложил несколько раз и передал князю. Илларион Петрович перемешал их в ладони.

— Господа, — сказал князь.

Сабуров подошёл первым и взял записку. Мне досталась вторая. На моей бумажке угол оставался целым.

Сомов развернул жребий поручика.

— Первый выстрел за Николаем Аркадьевичем.

Сабуров вернул бумагу. Ни его брови, ни рот не дрогнули. Право первым стрелять с пятнадцати шагов не улучшило поручику настроения. Мне досталось ожидание, и оно тоже не вызвало благодарности.

Доктор поднялся с поваленного ствола, подошёл к середине площадки и открыл часы. Сомов занял место в стороне от Сабурова. Илларион Петрович принял у него пистолеты и ещё раз проверил замки.

Первый он отнёс поручику. Второй вложил рукоятью в мою правую ладонь.

— Ствол вверх, Алексей Николаевич, — сказал князь. — До команды место не оставляйте.

Я поднял оружие. Тяжесть пистолета отозвалась в кисти. Указательный палец я держал снаружи скобы. При обычных обстоятельствах это правило сопровождалось бы безопасной площадкой, инструктором и мишенью из бумаги. Нынешняя мишень носила военный сюртук и уже получила право стрелять первой.

Илларион Петрович отошёл.

— Господа, условия вам известны, — сказал он. — Расстояние пятнадцать шагов. Оба остаются на местах. Каждый имеет один выстрел. Поручик Сабуров стреляет первым. После его выстрела Алексей Николаевич располагает одной минутой. По окончании минуты я прекращу поединок. Вопросы есть?

— Нет, ваше сиятельство, — ответил Сабуров.

— Нет, — произнёс я.

Доктор поднёс часы ближе к глазам.

— Я готов.

Илларион Петрович посмотрел сперва на Сабурова, затем на меня.

— Начинайте.

Сабуров опустил руку. Он сделал это одним движением. Чёрный круг ствола оказался напротив моего лица. Поручик слегка повернул корпус и поднял локоть. Его взгляд прошёлся по прицелу.

Дуло пистолета походило на объектив камеры, вот только под ним не горел красный огонёк. Теперь впереди меня находился чёрный круг. Один ствол, один поручик и один зритель с моей стороны.

Перед камерой требовалось сохранять правильное выражение лица. Перед пистолетом требовалось не сходить с платка. Второе задание содержало меньше пунктов и давалось мне труднее.

Я удерживал голову прямо. Воротник давил на шею. Левая рука сжала край сюртука, но я разжал пальцы. Потом возникло желание перенести вес на другую ногу. Я подавил это желание: не шелохнулся.

Сабуров целился.

За спиной у меня лошадь ударила копытом. Кучер тихо заговорил с ней. Птица над Сабуровым пропела ноту, затем вторую и резко замолчала.

Поручик выстрелил.

Грохот прошёл между деревьями. Дым закрыл Сабурову лицо. Справа от моей головы послышался свист. Я не успел понять, принадлежал ли он пуле или воздуху.

Я остался стоять.

Сначала проверил ноги. Не дрожат. Потом мне потребовался вдохнул. Воздух вошёл в лёгкие. Пальцы сжимали пистолет. Правое ухо заложило, во рту стало сухо, воротник затянулся ещё сильнее.

Я провёл ладонью по груди, словно стряхнул с ткани грязь. На сюртуке отверстия не нашлось. Боль всё не появлялась. Доктор не двинулся с места.

Сабуров опустил разряженный пистолет.

Дым уходил между берёзами. Поручик посмотрел на меня.

— Алексей Николаевич, ваша минута уже идёт, — сказал князь.

Я опустил руку и направил пистолет на Сабурова. Правая рука не дрожала. Удары сердца отдавались в горле и мешали спокойно дышать. Рукоять давила на ладонь.

Я поднял оружие выше и навёл мушку на тёмный сюртук. Сабуров стоял у своего платка. Правую руку с разряженным пистолетом он держал вдоль бедра. Левую убрал за спину. Расслабил плечи.

Мушка замерла немного ниже воротника. С расстояния в пятнадцать шагов я видел пуговицы, складку ткани возле плеча и белую полоску рубахи. За тёмным сукном находились рёбра, лёгкие и сердце. Доктор ждал возле дерева, приготовил инструменты для исправления последствий моего решения.

Я посмотрел Сабурову в лицо. Поручик встретил мой взгляд. Он не отвернулся и не поднял подбородок. В субботу я сумел прочесть его решимость раньше первых слов. Сейчас лицо ничего мне не сообщило.

— Сорок секунд, — сказал доктор.

Я снова посмотрел вдоль ствола. Палец вошёл в скобу и коснулся спускового крючка.

Передо мной стоял мужчина, который несколько мгновений назад целился мне в лицо. Теперь он ждал. Секунданты молчали. Птицы тоже замолчали после первого выстрела. Я слышал своё дыхание, удары сердца и тихий скрип лошадиной сбруи у дороги. Палец надавил на спусковой крючок, почувствовал сопротивление.

Я поднял руку — указал стволом пистолета значительно выше головы Сабурова и выстрелил. Отдача толкнула ладонь. Дым попал в лицо. На дальних ветвях зашевелились листья, птицы сорвались с деревьев и перелетели за рощу.

Мелькнула мысль: «Если бы я прицелился, то попал бы?»

Илларион Петрович подошёл и принял у меня пистолет.

— Оба выстрела произведены, — сообщил он. — Поединок окончен, господа.

Сомов забрал оружие у Сабурова. Доктор закрыл часы и подошёл сперва к поручику.

— Ранены?

— Нет.

Доктор повернулся ко мне.

— Алексей Николаевич?

Я покачал головой.

— Нет.

Он осмотрел мой сюртук спереди, затем обошёл меня и вернулся к своему футляру.

— Превосходно, — сказал доктор. — Хорошее утро.

Сабуров направился ко мне. Хмурое выражение сохранялось на его лице пока он шёл по площадке. Возле моего платка поручик остановился, посмотрел на меня, затем на мою правую руку. Угол его рта поднялся.

— Алексей Николаевич, почему вы не выстрелили в меня? — спросил Сабуров.

Я ухмыльнулся.

— У меня нет к вам претензий, поручик. Ранняя побудка не стоит того, чтобы из-за неё портить ваш военный мундир.

Сабуров перевёл взгляд на мой сюртук.

— Вы приняли вызов. Я выстрелил первым.

— У вас был шанс, Николай Аркадьевич. Вы промахнулись.

Поручик усмехнулся и шагнул мимо.

Возле моего плеча он задержался и произнёс:

— Вы ошиблись, Алексей Николаевич. С пятнадцати шагов я никогда не промахиваюсь.

Сабуров продолжил путь. Объяснения от него не последовало. Он подошёл к Сомову, забрал свои вещи. Верхнюю пуговицу сюртука застегнул на ходу.

— Павел Дмитриевич, мы опаздываем, — сказал он.

— Да, Николай Аркадьевич.

Сомов уложил пистолеты в деревянный футляр, закрыл крышку и поклонился Иллариону Петровичу. Потом поклонился мне. Сабуров уже садился в экипаж. Сомов последовал за ним, кучер тронул лошадей, и колёса прошли по влажной траве к дороге.

Доктор подождал, пока экипаж скроется за деревьями.

Потом он поднял с земли медицинский футляр и обратился к князю:

— Господа, мы скоро поедем в город? Пациенты ждут.

* * *

Карета остановилась у моего дома. Я поблагодарил Иллариона Петровича поклоном. Князь ответил движением головы. Доктор приподнял два пальца, не выпуская из другой руки футляр. На обратной дороге он к ранениям не возвращался. Утро не предоставило ему нового материала, и медицина перенесла это разочарование достойно. Кучер тронул лошадей. Через несколько секунд карета скрылась за поворотом.

Я вошёл через парадную дверь. Прасковья Ивановна вышла из кухни с деревянной ложкой в руке. Тёмный передник был присыпан мукой, рукава платья закатаны. Она посмотрела на меня, затем на часы в передней и снова на меня. Я снял шляпу, положил её на сундук и обнял Прасковью Ивановну. Ложка осталась возле моего плеча. Второй рукой Прасковья Ивановна упёрлась мне в грудь, отстранилась и принюхалась: сперва к воротнику, потом наклонилась ближе к лицу.

— Прасковья Ивановна, как же я рад вас видеть!

Она ещё раз втянула носом воздух.

— Совершенно трезв, — заверил я.

Прасковья Ивановна осмотрела мои глаза, провела ладонью по рукаву, ощупала локоть и поправила воротник. Ткань везде оставалась цела. Затем она забрала ложку с моего плеча и вернулась на кухню. Моё возвращение было принято, причина объятий — отложена до появления более убедительных объяснений.

В мастерской я распахнул ставни. Солнечный свет лёг на наборные кассы, столы и железный пресс. Всё стояло на прежних местах. За время моего отсутствия мастерская не разорилась, не сгорела и не успела перейти к другому владельцу. Утро продолжало проявлять необыкновенную щедрость.

Я прошёл между столами и коснулся края пресса. Пистолет оставил возле большого пальца красный след. Ладонь сгибалась, ноги не дрожали, сюртук не требовал штопки. Доктор зря возил футляр, а я впервые за последние дни не жалел о бесполезной услуге.

Первым пришёл Климов. Он снял сюртук, повесил его в передней и прошёл к наборным кассам. Рогов появился следом, принёс завёрнутый в ткань инструмент и положил возле пресса. Егор вбежал последним, увидел меня и остановился у двери. Его взгляд прошёл по моему лицу, рукам и сюртуку. Потом он снял фуражку и аккуратно поставил её на полку.

Я дождался, пока все трое соберутся в мастерской.

— Господа, оставьте на минуту кассы и пресс.

Климов повернулся ко мне. Рогов положил инструмент. Егор подошёл ближе. В дверях жилой половины появилась Прасковья Ивановна с полотенцем в руках. Видимо, необычное поведение хозяина требовало наблюдения до полного выяснения обстоятельств.

Я встал у края наборного стола взмахнул рукой.

— Господа, сегодня утром я понял одну полезную вещь. Пятнадцать шагов — очень небольшое расстояние. На нём помещаются два человека и множество глупостей. Наша мастерская больше. Следовательно, здесь должно поместиться нечто разумное.

Климов перевёл взгляд на мою правую руку. Рогов нахмурился. Егор открыл было рот… но промолчал.

— Подробности моего утра работе не помогут, поэтому оставим их людям, у которых слишком много свободного времени. Поговорим о том, ради чего мы открываем эту дверь каждый день.

Я провёл ладонью по столу.

— Первый заказчик уже существует, господа. Он ещё не вошёл сюда и, вероятно, не считает себя первым. Сейчас он занят собственными делами: заканчивает письмо, спорит с управляющим, готовит объявление, приглашение или рукопись. Он знает, что текст ему понадобится. Он знает имя нового хозяина типографии. Он слышал, что здесь спрашивают не только о бумаге и числе страниц.

Я посмотрел на Климова, затем на Рогова и Егора.

— Через день, господа, через неделю или после обеда он откроет эту дверь. В этот миг мы не должны начинать становиться хорошей типографией. Поздно начинать. Он должен увидеть, что мы ею уже стали.

Я указал на наборные кассы.

— Пусть он увидит шрифт, подготовленный до его прихода. Не груду литер, среди которых требуется искать нужную букву, а выбор. Строгий — для объявления. Чистый — для приглашения. Спокойный — для книги.

Рогов повернул голову к прессу.

— Пусть он услышит от Степана Лукича не рассказ о том, почему машина сегодня не желает работать. Пусть он услышит срок изготовления заказа. Настоящий срок, за который можно отвечать. Пресс может скрипеть, требовать масла и иметь собственные взгляды на понедельник. Заказчик узнавать об этом не обязан.

Егор опустил глаза на стопу бумаги.

— Пусть он получит лист без пятен, загнутых углов и следов пальцев. Егор подаст его так, что даже самый скупой купец на несколько секунд почувствует уважение к собственному заказу. Этого времени будет достаточно, чтобы он согласился с ценой.

Прасковья Ивановна сложила полотенце. Климов замер возле открытой кассы, положив ладонь на её край.

— Господа, мы не будем встречать первого заказчика просьбой спасти мастерскую. Ему безразличны наши долги, трудности и героическая борьба с неисправным винтом. Он придёт спасать собственное дело. Мы покажем, что здесь оно получит форму, срок и достойный вид.

Я прошёл к прессу.

— Сегодня у нас есть редкая роскошь: можно исправить ошибку до того, как нам за неё заплатят. Завтра каждая неверно выбранная литера станет испорченным листом бумаги. Каждая задержка — чужим недоверием к нашей работе. Каждая наша небрежность обернётся рассказом, который разлетится по городу быстрее любого объявления и испортит нам репутацию. Значит, сегодня мы ошибёмся бесплатно и исправим всё, что сумеем найти.

Рогов взял инструмент, но я поднял ладонь.

— Ещё минуту, Степан Лукич. Пресс от нас не уйдёт. Я проверял: тяжёлый.

Он оставил инструмент на столе.

— Мы сделаем несколько образцов. Не для красоты и не для того, чтобы любоваться собственной работой. Один лист должен заставить прочитать объявление до конца. Другой — принять приглашение всерьёз. Третий — показать автору книгу ещё до того, как она стала книгой. Когда заказчик возьмёт образец в руки, объяснять мастерство уже не потребуется. Объяснения часто начинаются там, где работа не справилась сама.

Я остановился возле Егора.

— И никаких ожиданий у окна. Заказчики не приходят быстрее оттого, что на улицу смотрят четыре человека. Когда дверь откроется, каждый из нас будет занят делом. Это производит лучшее впечатление и значительно меньше утомляет шею.

Егор опустил голову.

Я вернулся к столу, сказал:

— Нам не требуется верить в успех мастерской, господа. Вера удобна по воскресеньям, когда работники остаются дома. Сегодня понедельник. Сегодня нужны чистые кассы, исправный пресс, хорошие образцы и люди, знающие своё дело.

В мастерскую проникали уличные звуки, скрипели приоткрытые ставни.

Я продолжил:

— Господа, я не обещаю вам лёгкой рабочей недели. Лёгкие недели редко оставляют после себя работающие предприятия. Я обещаю другое: каждый вечер мы будем видеть, что изменилось за день. Сегодня подготовим образцы продукции. Завтра покажем их городу. Потом напечатаем первый заказ так, чтобы второй заказчик пришёл к нам по рассказу первого.

Я взял верхний чистый лист и положил его на середину стола.

— Сейчас это бумага. Через несколько часов она станет доказательством того, что типография вернулась к работе. Через несколько дней такой лист принесёт нам следующий заказ. А потом наступит утро, когда мы перестанем спрашивать, придут ли заказчики, и начнём решать, чей заказ ставить в работу первым.

Я поднял чистый лист.

— За работу, господа! Нам предстоит напечатать будущее раньше, чем город догадается его заказать.

Климов открыл соседнюю кассу. Рогов направился к прессу. Егор осторожно выровнял стопу бумаги. Прасковья Ивановна посмотрела на всех четверых, покачала головой и ушла в кухню. Через минуту там загремела посуда: домашнее хозяйство не нуждалось в мотивационной речи и приступило к будущему значительно раньше нас.

* * *

После ухода работников я перенёс образцы в контору и поставил на стол две свечи. Дневного света уже не хватало: мелкие буквы сливались, края оттисков терялись в вечерней серости, а американский каталог при слабом освещении получал незаслуженное преимущество. Его плотная бумага оставалась белее нашей и возвращала свет лучше. Америка выигрывала сравнение ещё до знакомства с содержанием.

Климов оставил три чистых оттиска и несколько испорченных проб с исправлениями. Первым лежало торговое объявление: крупный заголовок, две строки о товаре, цена и место продажи. Раньше весь текст занимал середину листа одним плотным прямоугольником. Климов считал такую форму удобной для набора. Я считал её удобной для заказчика, желающего спрятать цену от покупателя. После третьей переделки цена оказалась в отдельной строке, адрес поднялся выше, а два почтительных оборота исчезли совсем.

Утром Яков Осипович выслушал мои объяснения и спросил:

— Заказчик согласится вычеркнуть собственные слова?

— Сначала он увидит оба оттиска.

— Выберет длинный.

— Тогда мы получим деньги за длинный. Образец должен показать, что у него имелся выбор.

Климов посмотрел на перечёркнутые строки.

— Выбор прибавляет две пробы.

— Прибавим их стоимость к цене.

После этого спор потерял для него значительную часть смысла. Яков Осипович признал новое правило печатного дела, когда оно получало место в счёте.

Вторым был книжный титул. Для проверки шрифта я предложил название «О пользе порядка в домашних делах». К вечеру оно приобрело неприятную убедительность. Под титулом оставалось место для имени автора, ниже стояли город и год. Американская страница из каталога выглядела свободнее: вокруг пяти строк сохранялось столько чистой бумаги, что местный автор наверняка потребовал бы поместить туда предисловие, посвящение и два отзыва знакомых. Наш оттиск получился теснее. Климов отказался уменьшать название ещё на одну ступень.

— Мельче можно набрать, — сказал он. — Читать станут при хорошем зрении.

— Автор захочет видеть название из другого конца комнаты, — возразил я.

Рогов, проверявший в тот момент нажим, поднял голову от пресса:

— На этой бумаге мельче нельзя. Краска забьёт середину букв.

Этим разговор закончился. Моё представление о красоте уступило бумаге, краске и человеку, отвечавшему за то и другое. В последние дни я привыкал к полезному свойству материального мира: он возражал без почтения к должности владельца.

Третьим лежало приглашение на обед. Именно его я придвинул ближе к свечам. На плотном листе стояло: «Н. Н. имеет честь просить господина», дальше шла свободная строка для имени приглашённого, «пожаловать к нему к обеду» «сентября ___ дня, в ___ часов». Внизу написано меньшим шрифтом: «О согласии просят уведомить».

Текст окружала тонкая прямоугольная рамка. Украшений Климов не добавил. У мастерской имелись завитки, виньетки и несколько наборных цветов, однако после американского каталога я уже знал, до какой степени печатник способен украсить приглашение, пока гость не забудет, куда его вообще звали.

Первую пробу Климов набрал иначе. Вверху стояло длинное почтительное обращение, затем следовало уведомление о намерении хозяина «иметь удовольствие видеть у себя» приглашённого, а день и час прятались возле нижнего края.

Я прочитал текст дважды и спросил:

— Что должен сделать получатель?

Егор ответил первым:

— Приехать к обеду.

— Когда?

Он снова посмотрел на лист и нашёл число не сразу.

— Вот здесь.

— Значит, число стоит не там.

Климов взял пробу у него из рук.

— Оно стоит после обращения.

— Получатель уже знает, что его уважают. Теперь ему нужно узнать день.

— Заказчик может пожелать больше почтения.

— Оставим ему место перед подписью. При желании он допишет ещё столько, сколько позволит время до обеда.

Егор улыбнулся. Климов поджал губы и вернул лист на верстатку. Через четверть часа появилась вторая проба. Имя приглашённого поднялось вверх, число и час заняли отдельные места, обращение сократилось. Егор приложил к свободной строке наборную линейку.

— Длинная фамилия войдёт? — спросил я.

Климов назвал число литер, которые помещались на строке. Егор выслушал, затем показал на собственное имя, написанное мною на краю первой пробы.

— А с отчеством?

Яков Осипович передвинул линейку и пересчитал.

— Впритык.

— Приглашать станут господ, — сказал я. — У господ встречаются родители. Оставим место для отчества.

Климов расширил строку. Для этого пришлось сузить поля. Рогов снял следующую пробу, осмотрел рамку и провёл пальцем возле нижнего угла.

— Тут нажим сильнее.

— Исправите?

— Исправлю.

Он не стал объяснять, каким способом. Я тоже не спрашивал. Каждый из нас сохранял право на собственную область тайных знаний: Рогов располагал прессом, я — уверенностью, что заказчик сначала смотрит на своё имя.

Теперь я положил рядом американское приглашение. На странице каталога было ещё меньше слов. Имя, день и час занимали центральное место, вокруг них оставались широкие поля. Бумага плотнее, шрифт тоньше, рамка собрана из мелкого орнамента, которого в наших кассах не имелось. Ставить два листа рядом ради состязания было рано. Американский образец выглядел дороже.

Наш лист выигрывал в другом. На нём сразу находились имя, день, час и просьба об ответе. Каждую строку можно было прочитать при свечах. Рамка держалась на одинаковом расстоянии от края, краска нигде не расплылась. Климов взял принцип из каталога и собрал его из собственных шрифтов. Рогов заставил этот принцип отпечататься на бумаге. Егор нашёл место, где длинное имя могло испортить всё предприятие ещё до обеда.

Утром я обещал, что первый заказчик увидит готовую типографию. К вечеру на столе лежало три доказательства. Денег они пока не приносили, однако их уже можно было положить перед гостем без объяснения устройства пресса, недостатка литер и моих сложных отношений с ремеслом.

Я придвинул приглашение к краю каталога и снова сравнил поля. Утром мне отмеряли пятнадцать шагов. Днём я требовал оставить вокруг четырёх строк несколько сантиметров свободной бумаги. К вечеру оба расстояния занимали меня всерьёз. Первое сохранило жизнь. Второе должно было принести заказ. Понедельник постепенно исправлял собственную репутацию.

Полосатый кот сидел на соседнем стуле и наблюдал за перемещением листов. В мастерской он появился незадолго до ухода Егора, обошёл кассы, заглянул под пресс и устроился в конторе. Молоко, оставленное Прасковьей Ивановной, осталось нетронутым. Кот пришёл по делам, содержание которых мне по-прежнему не сообщали.

Он поднялся на стол, переступил через торговое объявление и поставил передние лапы на американский каталог. Хвост лёг поверх книжного титула. Приглашение осталось свободным.

— Выбор понятен, — сказал я. — Торговля и литература вас пока не убедили.

Кот посмотрел на меня, потом сел на американский образец приглашения. Я осторожно потянул каталог к себе. Кот выпустил когти и удержал страницу. Пришлось остановиться. Печатная промышленность Соединённых Штатов получила защитника, не знакомого с её достижениями и совершенно равнодушного к моему мнению.

— Мне нужно сравнить листы.

Хвост дважды ударил хвостом по титулу.

— Это деловой разговор.

Кот повернул голову к окну. Я протянул руку, намереваясь снять его со страницы. Кот поднял переднюю лапу. Когти пока оставались спрятанными. Предупреждение выглядело достаточным.

Руку я убрал. Наши отношения сохраняли ясность: стол принадлежал мне до его появления, после его появления условия менялись. В этом отношении кот мало отличался от губернского общества, только сообщал правила заранее.

Я взял наше приглашение и поднял к свету. На обороте проступал слабый след нажима. Рогов предупреждал, что более тонкая бумага не годится. На этой бумаге оттиск держался хорошо. Для настоящего заказа следовало предложить заказчику два сорта: дешевле и плотнее. Цена принадлежала мне, расход и срок — Климову, качество — Рогову. Впервые разделение обязанностей не требовало дополнительной речи.

Кот спрыгнул со стола и прошёл к двери конторы. Я услышал стук с улицы — три сильных удара в парадную дверь. Для заказчика было поздновато. Для кредитора время подходило всегда. Для князя существовали слуги и более убедительные способы сообщить о визите. Я оставил приглашение возле каталога, взял свечу и вышел в переднюю.

Кот уже стоял у наружной двери. Уши были подняты, хвост тянулся вверх. При моём приближении он отступил на полшага и пропустил меня к замку. Я открыл дверь. На крыльце стоял поручик Сабуров. Фуражку он держал под мышкой. Кот проскользнул между моими сапогами, вышел на крыльцо и потёрся боком о его ботфорт. Николай Аркадьевич опустил на спину кота ладонь, затем посмотрел мне прямо в глаза.

— Алексей Николаевич, — сказал он, — я пришёл перед вами покаяться.