Проснулся я от металлического звона. Несколько секунд лежал с закрытыми глазами, пытаясь определить источник этого звука. Звон повторился, за ним раздался короткий стук. Из мастерской. Работники уже пришли.

Я открыл глаза. Правый сапог оставался на ноге. Левый стоял возле кровати, аккуратно и совершенно отдельно от остального костюма. Сюртук за ночь смялся на боку, галстук съехал к плечу. Голова при попытке подняться отозвалась тяжёлым ударом где-то за лбом. Левый сапог выглядел единственным участником вчерашнего вечера, который вовремя остановился.

Я сел. Комната слегка изменила положение, потом вернулась на место. За стеной снова звякнули литеры. В двадцать первом веке похмелье хотя бы позволяло обвинить бармена, качество алкоголя или последний коктейль. Здесь рейнское было хорошим, шампанское настоящим, а компания приятной. Ответственность приходилось нести лично, что заметно ухудшало лечебный эффект жалоб.

Я стянул второй сапог, умылся холодной водой и некоторое время держал мокрые ладони на лице. Вода помогла ровно до того момента, когда пришлось наклониться за чистой рубахой. К появлению в мастерской я снова имел два сапога, застёгнутый сюртук и выражение лица, пригодное для ведения дел.

Пахло краской, железом и сухой бумагой. После ресторана запах производственного помещения казался почти нравственным наставлением. Я прошёл в контору. На столе разложил хозяйственную книгу, несколько чистых листов, чернильницу и рукопись Анфисы Парамоновны. Книгу открыл слева, рукопись положил перед собой, перо — справа. Получилось убедительно.

Из мастерской хозяин типографии был виден сидящим за столом, среди бумаг, с пером под рукой. С расстояния в десяток метров никто не мог определить, что уже третью минуту он читает одно предложение о владельческой записи в старой книге и всякий раз теряет его смысл возле последней строки.

Я перевернул страницу. Анфиса писала разборчиво. Чернила не расплывались, поправки были понятны, поля оставались достаточно широкими. Ни одного из этих достоинств моя голова сегодня не ценила. Через полчаса я обнаружил, что палец лежит на одном и том же абзаце. К полудню я прочёл несколько листов. По количеству перевёрнутых страниц результат выглядел прилично. По количеству понятых мыслей он уступал даже вчерашнему пению корнета.

Прасковья Ивановна позвала к столу. После горячей еды, чая и примерно получаса, проведённого без книг, цифр и громких офицеров, я постепенно вернулся к реальности. Боль в голове отступила, свет перестал раздражать глаза. Я поднялся из-за стола и прислушался к собственному организму.

Двадцатипятилетнее тело справлялось с последствиями ночных развлечений заметно быстрее прежнего сорокалетнего. Раньше бы после такого вечера я к обеду только начинал заключать перемирие с желудком и переносил серьёзные решения на вторую половину следующего дня. Здесь же организм уже требовал продолжать работу. Молодость, как оказалось, была не только состоянием души, а еще и обладала очень полезной скоростью восстановления.

Я вернулся в контору и снова открыл рукопись. Теперь дело пошло лучше. Анфиса не пересказывала подряд всё, что находила в отцовском собрании. Она сравнивала, сомневалась, возвращалась к прежним записям, отмечала расхождения. В одном месте несколько строк были зачёркнуты целиком, рядом мелким почерком помещалась новая версия. На другой странице вопросительный знак стоял возле собственного вывода. Это я понимал.

Содержание старых изданий оставалось для меня чужой территорией, зато способ работы был знаком. Анфиса искала подтверждения, различала факт и предположение, исправляла сама себя. Для человека, которому рукопись предстояло вернуть с каким-нибудь осмысленным замечанием, это уже давало надежду.

Проблема начиналась там, где требовалось определить, права ли она. Я мог увидеть, что доказательство построено аккуратно. Проверить само доказательство мне было нечем. Названия старых книг, годы изданий, особенности печати и владельческие пометки существовали для меня только в её тексте. Анфиса могла сделать блестящий вывод или блестяще ошибиться — в обоих случаях я с одинаковым уважением дошёл бы до точки.

После обеда я продвинулся значительно дальше. На полях появились мои карандашные отметки: вопрос, непонятный термин, место, которое стоило перечитать. Возле нескольких страниц я поставил короткие черточки. К концу рабочего дня рукопись уже перестала казаться сплошной стеной учёности. В стене появились двери. Правда, большая часть дверей вела в помещения, где я по-прежнему ничего не узнавал.

В мастерской Климов начал складывать использованные инструменты. Рогов протирал металлическую часть пресса. Егор собирал с верстака обрезки бумаги. Со стороны парадной двери раздался быстрый стук. Через несколько секунд дверь распахнулась, и в мастерскую вошёл Сабуров.

Ножны с саблей ударились о косяк. Николай Аркадьевич придержал их ладонью и сразу направился ко мне. На нём был мундир, сапоги покрывала дорожная пыль, в руке он держал перчатки. Кот, сидевший возле тёплой стены, поднялся и пошёл ему навстречу. Сабуров на ходу подхватил его. Кот устроился на предплечье поручика с быстротой, которую в отношении меня по-прежнему считал излишней.

— Алексей Николаевич, спасайте, — выдохнул Сабуров. — Сто приглашений. К понедельнику. Я уже обещал.

Я положил карандаш на рукопись.

— Добрый вечер, Николай Аркадьевич.

— Добрый. Теперь выслушайте. Ужин офицерский, большой. Позовут около восьмидесяти человек, может больше. Поэтому хотят сотню: часть испортят, пока подпишут, кого-нибудь вспомнят в последний день, кто-нибудь вернётся в город. Имя вписывают рукой. День, час, место и кто приглашает — печатать.

Он положил перчатки на стол, достал из внутреннего кармана сложенный лист и развернул передо мной.

— В прошлый раз звали через знакомых и служителей. Одному передали семь часов, другому восемь, третий явился к девяти и уверял, что именно так ему сказали. Сами понимаете. До первого тоста это ещё недоразумение. После второго уже вопрос чести. Теперь решили раздать карточки.

Кот у него на предплечье замурлыкал.

Сабуров ткнул пальцем в середину текста.

— Здесь имя приглашённого. Оставьте места щедро. У военных фамилии иногда длиннее послужных списков.

Палец спустился ниже.

— День отдельно. Час отдельно. Чтобы господину для понимания приглашения не требовались свеча, терпение и штабной писарь. Бумага нужна хорошая, плотная. Рамка строгая. Без цветов. Если такую карточку по ошибке положат рядом с приглашением барышне, разница должна обнаружиться без свидетелей.

Климов у касс поднял голову.

Сабуров повернулся в его сторону.

— И все сто одинаковые. Это обязательно.

— Здесь вам повезло, — сказал я. — Типография умеет повторять однажды сделанную вещь.

— Прекрасно. Значит, половина дела уже готова.

Я прочёл принесённый текст.

— Что именно вы успели пообещать?

Сабуров ответил сразу:

— Настоящее американское качество.

Я поднял глаза.

— В каком выражении?

— Почти в этом. Сказал: «Ветров напечатает по-американски. Увидите разницу сразу». После этого мне велели самому ехать к вам и договариваться.

— А разницу в чём обещали?

— Алексей Николаевич, если бы я знал, я бы вам сейчас объяснил.

Он погладил кота.

— Должно быть лучше здешнего. Берёшь карточку — и видно, зачем вы пять лет прожили за океаном.

Американская командировка продолжала приносить результаты, происхождение которых Сабуров уже не мог объяснить.

Я встал, снял с полки каталог и положил его перед поручиком.

— Николай Аркадьевич, посмотрите образцы. Покажите, что вы продавали.

Сабуров взглянул на каталог. Задача его нисколько не смутила. Он усадил кота удобнее и принялся листать страницы. На третьей странице задержался.

— Слишком нарядно.

Перевернул ещё две.

— Это похоже на надгробие. У нас ужин, Алексей Николаевич. Желательно пригласить господ до того, как пригодится такой лист.

Ещё страница.

— Тут лучше. Только мелко. Пока дочитаешь час, ужин уже начнётся.

Он вернулся назад. Из каталога выскользнул лист и лёг на стол. Наш пробный оттиск приглашения. Сабуров прижал его ладонью.

— Вот!

Он взял образец и поднял его к свету.

— Вот это я им и обещал!

Он положил образец поверх принесённого текста и начал показывать пальцем:

— Имя отдельно. День отдельно. Час сразу находится. Текста мало. Бумага в руке чувствуется. Рамка есть, а похорон на ней нет. Сделайте так, Алексей Николаевич!

Сабуров ещё раз осмотрел лист.

— Даже лучше, чем я рассказывал.

Рекламная кампания впервые оказалась скромнее продукта.

Я положил рядом с напечатанным приглашением его текст.

— Этот придётся сократить и переставить.

— Делайте!

— Перед тиражом будет пробный оттиск.

— Прекрасно!

— Сто экземпляров к понедельнику. Сделаем всё возможное.

Сабуров посмотрел на меня поверх приглашения.

— Мне особенно нравится конец вашей фразы.

— Остальных заказчиков подвинем.

— Вот теперь нравится вся.

В мастерской звякнула литера.

Сабуров достал кошелёк.

— Алексей Николаевич, это аванс. Остальное получите после. На бумаге не экономьте. Всё же для офицеров. Если понадобится добавить — только скажете.

Монеты легли рядом с рукописью Анфисы. Первые деньги типографии, пришедшие не из моего кармана, наследства или обещаний о прекрасном будущем. На ощупь этот способ ведения дел нравился мне значительно больше.

Сабуров снова поднял приглашение.

— Значит, к понедельнику?

— Сделаем всё возможное. Остальные заказы отложим.

Он удовлетворённо кивнул.

— А пробу когда увижу?

Я посмотрел на принесённый текст.

— К пятнице.

— К пятнице?

— Получите первый оттиск. Посмотрите текст, бумагу, рамку. Если всё утвердите, останутся суббота и воскресенье на тираж.

Сабуров быстро пересчитал дни.

— Хорошо. В пятницу приеду. Утром?

— После обеда.

— После обеда так после обеда. Зато в воскресенье я смогу увезти всё?

— Если после пробы не появится желание переписать половину приглашения.

— Не появится. Текст уже согласован.

Он постучал пальцем по принесённому листу.

— Эти господа два вечера решали, писать «имеет честь просить» или «покорнейше просит пожаловать». Второй вариант победил большинством, потом всех убедили, что приглашение на ужин не прошение о помиловании, и вернули первый. Ещё одного обсуждения они не переживут.

Четыре офицера, две формулы вежливости и два вечера. Обычно этот процесс назывался согласованием рекламного текста и требовал присутствия юриста.

— Тогда к пятнице будет проба.

Сабуров протянул мне руку.

— Алексей Николаевич, вы меня спасаете.

Я пожал её.

— Пока только печатаю приглашения.

— Для вас разница есть. Для меня сегодня — никакой.

Он сунул перчатки под мышку и переложил кота.

— В пятницу после обеда. Сто штук к понедельнику. Плотная бумага, строгая рамка, имя вписывается рукой. Всё запомнил.

У двери он поставил кота на пол. Полосатый немедленно потёрся о его сапог. Сабуров провёл ладонью по его спине. И вышел. Дверь закрылась. Кот остался возле порога.

Я взял принесённый текст, пробное приглашение и аванс и повернулся к мастерской. Климов стоял у касс. Рогов держал ветошь возле пресса. Егор прижимал к груди собранные обрезки бумаги. Все трое слышали разговор.

— Господа, первый заказ. Сто экземпляров. Готовый тираж нужен к понедельнику. Первую пробу я обещал показать в пятницу после обеда.

Я положил перед собой принесённый Сабуровым лист и взял карандаш. Текст начинался с длинного уведомления о том, что устроители имеют честь обратиться к господину, чьё имя пока отсутствовало, с покорнейшей просьбой пожаловать в назначенный день к общему столу. До самого ужина оставалось добраться ещё через две строки. Я зачеркнул начало.

— Имя сюда.

Провёл черту ближе к верхней части листа.

— Ниже — приглашение. Одной строкой. Потом место. Отдельно число. Отдельно час.

Карандаш прошёл по бумаге ещё несколько раз. Два почтительных оборота исчезли, один переехал вниз.

— Господин должен взять карточку и за несколько секунд понять три вещи: куда его зовут, когда и во сколько. Почтение оставим, но прятать за ним ужин не будем.

Я повернул лист к работникам. Климов подошёл первым. Прочитал исправленный текст, потом взял наш пробный оттиск и приложил рядом.

— Набрать можно. Эта строка длиннее образца.

Я перечитал её и вычеркнул два слова.

— Теперь?

Яков Осипович прикинул длину по образцу.

— Войдёт.

— Рамка остаётся прежней. Здесь расширим место под имя.

Климов кивнул.

— Утром начну набор. До четверга чистую пробу дадим.

На этом литературная часть заказа закончилась. Яков Осипович забрал текст. Ему требовались буквы, а не мои рассуждения о внимании читателя. Рогов взял пробное приглашение, потёр край листа между пальцами и подошёл к стопе бумаги. Вытащил один лист, приложил к образцу.

— Эта.

— Сколько есть?

— На сто двадцать оттисков хватит.

— Прекрасно. С запасом.

Рогов положил лист возле пресса.

Егор всё это время рассматривал приглашение с другой стороны стола. Потом показал пальцем на пустую строку.

— Алексей Николаевич, сюда ведь имя пером впишут?

— Да.

— Тогда чернила у рамки могут оказаться. Если фамилия длинная.

Я посмотрел на расстояние и передвинул карандашную отметку левее.

— Дадим ещё место.

Егор довольно кивнул и отправился к стопке бумаги. Заказ был распределён меньше чем за пять минут. Климов получил текст. Рогов — бумагу и будущий тираж. Егор — подготовку листов. Мне оставались окончательная редактура. Мотивационная речь в первый рабочий день заняла значительно больше времени. Первый заказ оказался убедительнее.

Я положил аванс на край стола. Климов скользнул взглядом по монетам. Рогов уже отбирал листы. Егор считал их десятками, перекладывая готовые стопки на край длинного стола. Ещё четверть часа назад они собирались заканчивать день. Теперь в мастерской снова звякнули литеры.

Я вернулся в контору. На столе ждала рукопись Анфисы Парамоновны. Головная боль тоже дождалась. Я сел, раскрыл страницу с карандашными пометками и снова увидел названия старых изданий, даты, владельческие записи и выводы, построенные с неприятной аккуратностью.

С приглашением всё было просто. Я знал, чего должен добиться текст, и мог выбросить всё, что этому мешало. Здесь требовалось определить, верен ли сам вывод. Я прочёл отмеченный абзац ещё раз. Потом предыдущую страницу. Вернулся к абзацу. Красивое доказательство продолжало выглядеть красивым. Это было всё, что я мог о нём сообщить с профессиональной уверенностью.

В прошлом я такие ситуации решал довольно буднично. Находил специалиста, которому отдавал материал, задавал три правильных вопроса и получал заключение на две страницы вместо самостоятельного освоения чужой профессии.

Я посмотрел на рукопись. Мне требовался именно такой специалист. Человек, знающий старые книги, издания, владельческие записи и способный за разумное время объяснить, где Анфиса действительно нашла что-то важное.

* * *

За ночь я вспомнил, что князь Илларион Петрович любил книги. Об этом сначала говорил Хлудов, которому в подобных вопросах я доверял примерно на половину, а потом подтвердил и сам князь: американский каталог вернулся от него с переставленными закладками и следами настоящего чтения. Илларион Петрович сумел добраться до содержания после того, как прошёл интерес к обложке. Этого хватало, чтобы попросить у него совета.

То обстоятельство, что на обложке нынешней озадачившей меня рукописи стояло имя Анфисы Парамоновны, превращало разумный выбор ещё и в удачный. Двух зайцев я убивать не собирался. Мне требовался один специалист. Если второй заяц сам окажется поблизости — это уже проблемы зайца.

В среду после обеда я взял рукопись Анфисы Парамоновны и отправился к князю. Климов к этому времени уже собирал набор будущего приглашения. Первый настоящий заказ двигался без моего постоянного участия. Для владельца предприятия это было одновременно приятным открытием и лёгким оскорблением самолюбия.

До княжеского дома я дошёл пешком. День стоял ясный, на мостовой подсыхала грязь, возле лавок разгружали корзины и ящики. На углу спорили два извозчика. Один доказывал своё право на место происхождением, второй — громкостью. Побеждал второй.

В княжеском доме меня уже знали. В передней приняли шляпу и перчатки, слуга унёс моё имя и вскоре провёл в кабинет. Илларион Петрович сидел за письменным столом. Перед ним лежала раскрытая книга, поверх нескольких писем — нож для бумаги. На край стола падал свет из окна. В воздухе держался запах кожи, воска и старой бумаги.

Князь поднялся.

— Алексей Николаевич.

Я поклонился.

— Ваше сиятельство.

Его взгляд остановился на тетрадях.

— На этот раз без американского каталога?

— Сегодня я пришёл с просьбой.

Илларион Петрович указал на кресло.

Я сел и положил связку на стол.

— Ваше сиятельство, мне нужна ваша помощь. Автор этих рукописей — Анфиса Парамоновна Хлудова. Она дала мне эту работу прочесть и ждёт содержательного мнения. Я прочёл большую часть. Ход рассуждений понимаю. Проверить основания некоторых выводов не могу.

Я покачал головой.

Князь развязал тесьму.

— О чём работа?

— О старых книгах из частного собрания. Издания, владельческие записи, история отдельных экземпляров. Я способен оценить, хорошо ли построен аргумент. Если исходная дата ошибочна, моя оценка превращается в комплимент.

Илларион Петрович открыл первую тетрадь.

— А комплимент она у вас не заказывала?

— Напротив. Специально запретила.

Князь поднял глаза.

— Запретила?

— Попросила сначала задать вопрос. И только потом хвалить то, что я действительно понял.

Он снова посмотрел на страницу.

— Разумно.

— Очень. Особенно если заранее известно, что читатель любит производить хорошее впечатление.

Уголок его рта чуть дрогнул.

Я придвинул к князю тетрадь с первой карандашной отметкой.

— Вот здесь я остановился. Я понимаю её вывод. Не понимаю, достаточно ли для него того, на что она ссылается.

Князь прочёл взглядом абзац. Потом предыдущий. Вернулся к отмеченному месту.

— Ваш вопрос поставлен верно.

Это прозвучало слишком быстро для нескольких часов моих вчерашних мучений.

Илларион Петрович провёл пальцем по строке.

— Владельческая запись подтверждает присутствие книги у определённого владельца, но сама по себе ещё не даёт всей истории экземпляра. Здесь ей требуется дополнительное основание. Возможно, оно появится дальше.

Он перелистнул две страницы. Потом ещё одну.

— Вот.

Князь задержал палец возле строки ниже.

— Здесь она его приводит.

Я наклонился над тетрадью. Вчера это место прошло мимо меня с достоинством хорошо одетого мошенника.

— Значит, вопрос снимается?

— Этот — почти. Я бы спросил, почему она расположила доказательство именно в таком порядке. Читатель вынужден поверить выводу раньше, чем увидит обоснование.

Я посмотрел на свою карандашную отметку.

— Уже полезнее.

— Чем?

— Вчера я чувствовал, что здесь что-то не так. Теперь у этого ощущения появилась формулировка.

— Для этого обычно и читают книги внимательно.

— Я рассчитывал, что достаточно просто медленно.

Илларион Петрович перелистнул дальше. На нескольких страницах встретились мои черты и вопросительные знаки. Возле одной он остановился, вернулся назад и сравнил два места.

Я сидел напротив. Тишина продержалась несколько минут. В кабинете слышалось только шелест страниц и далёкий стук колёс с улицы. Князь придвинул тетрадь ближе к свету. Потом взял вторую.

Мне понадобился почти день, чтобы составить список сомнений. Илларион Петрович за несколько минут начал делить их на настоящие и на произведённые недостатком моего образования. Услуга приобретала всё более разумную цену, особенно потому, что цена пока равнялась благодарности.

Он перевернул ещё страницу.

— Здесь лучше.

— Почему?

— Автор отделяет предположение от того, что считает установленным. Это редкая дисциплина. Особенно у авторов.

— Вы говорите с опытом.

— Я читаю с опытом.

Речевые привычки князя снова оказались экономнее моих.

Он прошёл ещё несколько страниц и остановился возле исправленного абзаца.

— Она переписала этот фрагмент.

— В первой версии вывод был жёстче.

— Вы сравнивали?

— Да.

— И?

— Вторая честнее.

Князь посмотрел на меня.

— Объясните.

Вот здесь помощь требовалась уже ему, и положение стало заметно приятнее. Я взял первую тетрадь и нашёл зачёркнутый вариант.

— Здесь она утверждала. Во второй версии оставила вероятность и добавила ещё одно обоснование. Текст стал слабее по тону и сильнее по смыслу.

Илларион Петрович перечитал оба места.

— Согласен.

Одно слово принесло мне неожиданно много удовольствия. В моей прежней профессии за согласие влиятельного слушателя обычно приходилось платить презентацией, кофе и тремя встречами. Девятнадцатый век временами работал быстрее.

Князь откинулся в кресле.

— Какое мнение у вас уже сложилось о работе? — спросил он.

Теперь вопрос находился в области, где мне не требовался запасной специалист.

— Анфиса Парамоновна умеет работать с собственной мыслью. Возвращается к выводам, исправляет их, оставляет сомнение там, где доказательства не хватает. Мне это нравится. О достоверности отдельных выводов я судить не берусь.

Илларион Петрович посмотрел на верхнюю тетрадь.

— Хороший предел.

— Я обнаружил его после нескольких страниц. Обычно мне требуется больше времени.

— Это полезное приобретение.

— Надеюсь сохранить.

Князь снова раскрыл рукопись. Он уже листал её не по моим отметкам. Остановился возле страницы, на которой следов карандаша не было, прочёл её целиком, затем вернулся на лист назад. Имя автора прозвучало в разговоре всего несколько раз. Этого оказалось достаточно. Рукопись справлялась сама. В рекламном деле такой материал считался подарком: продукт объяснял собственные преимущества без участия продавца и не требовал комиссии.

Илларион Петрович поднял голову.

— Это всё из собрания Парамона Ильича?

— Насколько я понял, в основном да.

— Собрание должно быть значительным.

— Парамон Ильич предпочёл бы услышать слово «дорогое».

Князь усмехнулся.

— Одно другому не мешает.

— В его системе оценки первое обычно доказывается вторым.

Илларион Петрович снова посмотрел в рукопись.

— А дочь, судя по всему, измеряет книги иначе.

Я слегка пожал плечами.

— Поэтому рукопись у вас, а счёт за книги остался у Парамона Ильича.

Князь тихо рассмеялся. Потом перелистнул ещё несколько страниц.

— Вы хотите получить от меня два вопроса?

— Два хороших. И предупреждение, если автор где-нибудь уверенно ошибается.

— Скромно.

— Я пришёл просить помощи, ваше сиятельство. В таких случаях полезно создавать впечатление умеренности.

— Только впечатление?

— Мы знакомы достаточно давно, чтобы не злоупотреблять откровенностью.

Князь посмотрел на меня поверх тетради. Несколько секунд лицо оставалось серьёзным, затем он усмехнулся и опустил взгляд к странице.

— Оставьте рукопись, Алексей Николаевич.

Я кивнул.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Илларион Петрович собрал тетради, выровнял их края и положил возле своей раскрытой книги.

— За пару вечеров я прочту внимательнее.

Он провёл ладонью по верхней обложке.

Сказал:

— В пятницу я сам привезу рукопись в типографию. Скажем… за час до полудня.

* * *

В четверг после полудня Климов появился в дверях конторы с полоской бумаги в руке. Я как раз разбирал счета за бумагу и постепенно приходил к выводу, что у типографской краски есть замечательное свойство: она пачкает пальцы сразу, а деньги — несколько позже. Яков Осипович положил передо мной полоску. На ней стояли строки будущего приглашения. Пока без рамки и окончательного расположения — чистый набор, снятый для проверки отдельных строк.

— Текст собран, — сказал Климов. — Исправления внесены. Рамку я поставил. Можно закрывать форму и снимать пробу.

Я прочёл строки. Ничего особенно торжественного в них не было. Имя, приглашение, место, день, час. Два дня назад этот текст занимал почти вдвое больше места и начинался с выражения почтения, после которого приглашённый рисковал забыть, зачем вообще к нему обратились. Теперь всё помещалось на небольшом листе.

— Степан Лукич готов?

Климов повернул голову к мастерской.

— Спросите его.

Правильно. Я опять попытался получить у одного специалиста справку за другого. В мастерской Рогов стоял возле пресса. Рядом на доске лежали приготовленные листы бумаги. Он проверял край одного из них пальцами.

— Степан Лукич, пробу сегодня снять можете?

Рогов положил лист обратно.

— Могу.

На этом вопрос для него закончился.

— Краска?

— Готова.

— Пресс?

Рогов посмотрел на станок.

— Работает.

Три ответа, и ни один не пытался улучшить мне настроение. За такую степень деловой честности консультанты из будущего брали почасовую оплату. Егор стоял возле верстатки и следил за разговором. На рукаве у него появилась свежая чёрная полоса, происхождением которой он, судя по всему, ещё не интересовался. Климов положил ладонь на край набранной формы.

— Можно снять первый лист после обеда. Посмотрите, исправим. Завтра утром будет чистая проба.

Первый лист. Я посмотрел на форму. Потом вспомнил вчерашний разговор с князем. «В пятницу я сам привезу рукопись в типографию. Скажем… за час до полудня».

До этого момента две линии существовали отдельно: князь вёз рукопись, работники готовили первый заказ. Теперь между ними оставалось расстояние примерно в один день. У меня возникло искушение назвать это удачным совпадением. Опыт подсказывал, что удачные совпадения особенно хорошо работают после небольшой организационной помощи.

— Первый оттиск перенесём на завтра, — сказал я.

Климов посмотрел на меня.

— Набор готов сегодня.

— Я вижу.

— Исправления тоже.

— Тем лучше.

Яков Осипович подождал продолжения. Ему требовалась причина производственного решения, а не загадочность владельца. За последние дни я уже начал различать эту разницу.

— Так нужно, Яков Осипович.

Климов перевёл взгляд на форму.

— До утра набор постоит, — сказал он.

— Работе это не повредит?

— Нет. Форму закрою сегодня. Утром проверим ещё раз.

Рогов вытер пальцы о ветошь.

— Краску тогда открою утром.

— Прекрасно.

Климов взял свою полоску.

— Во сколько снимать?

Вот здесь начиналась приятная часть.

— Утром. Чтобы к одиннадцати проба уже лежала в конторе.

— Тогда начнём после десяти.

Он произнёс это без любопытства. В этом отношении Климов обладал качеством, чрезвычайно редким среди знакомых мне профессионалов: чужая жизнь интересовала его меньше правильно закреплённой формы. Климов забрал полоску и вернулся к верстатке. Рогов накрыл приготовленную бумагу доской. Егор задержался.

По его лицу было видно, что перенос срока создал у него гораздо больше вопросов, чем у старших работников. Шестнадцать лет были возрастом, когда производство уже требовало внимания, а чужая жизнь ещё сохраняла конкурентное преимущество. Я избавил его от необходимости выбирать.

— Егор Никитич.

— Алексей Николаевич?

— Понадобится сбегать с запиской.

Он мгновенно оживился.

— Сейчас?

— Сейчас.

Егор посмотрел на Климова.

Яков Осипович уже работал над формой.

— Куда? — спросил Егор.

— К Хлудовым.

Он кивнул.

— Записку кому передать?

— Анфисе Парамоновне.

На этот раз пауза вышла заметнее. Егор всё же обладал воспитанием и сохранил открытие при себе.

— Ответ ждать?

— Если дадут сразу — возьмёте. Если попросят прийти позже, возвращайтесь сюда. У нас сегодня есть работа и для ваших ног.

— Я быстро.

— Вот поэтому и посылаю вас.

Егор уже повернулся к двери.

— Сначала записка.

Он остановился.

— Да, Алексей Николаевич.

Скорость требовала иногда напоминать о существовании груза. Я вернулся в контору. На столе лежала чистая бумага. Я подвинул чернильницу, обмакнул перо и написал: «Анфиса Парамоновна». Затем остановился. Приглашение на презентацию обычно решало несколько задач: сообщало повод, давало причину прийти, обещало интерес и аккуратно умалчивало обо всём, что организатор предпочитал показать уже на месте.

Сто восемьдесят лет разницы в датах почти ничего здесь не меняли. Кроме бумаги. Бумага была дороже и не позволяла три раза переписывать неудачное начало без чувства финансовой ответственности. Я написал: «Завтра за час до полудня мы покажем первый пробный оттиск первого заказа типографии».

Посмотрел. Слишком официально. Похоже на извещение от учреждения, которое уже приготовило книгу для жалоб. Взял другой лист. «Анфиса Парамоновна, завтра за час до полудня будет готов первый пробный оттиск нашего первого заказа. Как и обещал, приглашаю Вас взглянуть на результат и решить, заслуживает ли он хотя бы части моих прежних речей о типографии. Если время Вам удобно, буду рад видеть Вас в конторе. Алексей Ветров».

Я перечитал. В записке имелась одна приятная особенность: каждое слово было правдой. Первый заказ существовал. Оттиск будет готов. Обещание я действительно давал. Анфиса действительно могла оценить результат. Имя князя отсутствовало исключительно потому, что к печатному делу отношения не имело. Иногда манипуляция отличалась от хорошей организации только числом участников, которым сообщили расписание целиком.

Я отложил перо. Последнюю мысль лучше было вообще не переводить на язык девятнадцатого века.

Егор появился в дверях.

— Готово?

Я сложил лист вдвое. Конверт для короткой городской записки показался излишней роскошью. Я подписал снаружи имя Анфисы Парамоновны и протянул Егору.

— Передадите в доме. В руки кому положено, а не через половину улицы.

— Понял.

— Содержание тоже оставьте внутри.

Егор чуть покраснел.

— Алексей Николаевич, я чужих записок не читаю.

— Прекрасная привычка. Берегите её. С возрастом вокруг вас появится больше людей, которые сочтут её недостатком.

Он спрятал сложенный лист во внутренний карман куртки.

— Если ответ будет, принесу сразу.

— Идите.

Егор вышел через мастерскую. Через несколько секунд хлопнула наружная дверь. Я остался у стола. На нём лежали счета, хозяйственная книга и черновик первой записки, слишком официальной даже для меня. Я разорвал его пополам.

Князь назначил пятницу «за час до полудня» сам. Анфису на тот же час пригласил я. Оба имели собственную, совершенно приличную причину прийти в типографию. Подобное называлось организацией полезного контакта. Иногда для этого снимали отдельный зал, нанимали ведущего и заказывали кофе. Мне понадобились один пробный оттиск, один шестнадцатилетний курьер и способность подсчитывать время.

Я открыл хозяйственную книгу и возле пятницы написал: «Утро — первая проба». Имена гостей туда не попали. Хозяйственная книга отвечала за работу типографии. Всё остальное пока помещалось у меня в голове. За стеной Климов щёлкнул замком формы. Рогов убирал бумагу под доску. На кухне позвякивала посудой Прасковья Ивановна.