Самолёт был небольшой, белый и «без очереди». Адам в своем возрасте уже знал, как люди летают. Он уже летал два раза в Варшаву к бабушке и один раз с родителями на большое море. Сначала стоишь в очереди, где всем нельзя ничего, потом человек в полицейской форме смотрит на тебя строго, как будто ты можешь оказаться не ты, потом долго идёшь по рукаву, похожему на кишку.

Здесь ничего этого не было. Машина подъехала прямо к трапу, и никто перед посадкой не проверил ни одной бумажки, как будто самолёт был не самолётом, а просто продолжением автомобиля.

— Это потому, что мы прячемся? — спросил Адам, устраиваясь в кресле, которое было размером почти с их домашнее, только пахло по-другому.

— Это потому, что нас тут не должно быть, — ответил Тарик. — Есть люди, которых пытаются схватить на границах. А есть груз, который не видим, если правильно заплатить. Сегодня мы «груз».

Адаму понравилось. Быть грузом было интереснее, чем пассажиром. Обычным пассажиром он уже быть пробовал.

Первые два часа он смотрел в окно и считал облака. Потом он понял, что облака не сосчитать, но можно считать дырки в облаках. Потом, когда стемнело, он переключился на города внизу. Города считались легко, поскольку они виделись в темноте, как жёлтые кляксы. Ещё он посчитал, сколько раз Амели прошла по салону и сколько из них она посмотрела на него.

После шестого раза она села напротив и положила на столик мандарин.

— Умеешь чистить одной лентой? Чтобы кожура не порвалась?

— Нет.

— Смотри.

Она чистила медленно, и лента шла спиралью, не разрываясь, и это было похоже на фокус, только без обмана. У неё были быстрые сухие пальцы.

— У вас есть дети? — спросил Адам.

— Был, — ответила Амели. И ушла в хвост самолёта.

Адам съел мандарин и решил пока не запоминать этот разговор.

С Тариком они разговаривали после ужина, когда самолёт летел уже над другой ночью. Адам знал от папы, что, если лететь на восток, ночь приходит быстрее, и это подтверждалось. Внутренние ощущения Адама показывали вечер, а за окном была самая настоящая, глубокая ночь, вторая за день. Он вёл им счёт отдельно.

— Ты обещал объяснить, — напомнил Адам. — Про Форму. Только не как маленькому, но словами, которые я знаю.

— Это трудное условие. — Тарик отложил свои бумаги. — Попробую. Что бывает, когда очень-очень нужно, а сделать нельзя? Когда мама болеет, а врачи не помогают. Когда человек тонет, а никто не умеет плавать. Что делают люди?

— Просят.

— Кого?

— Ну, не знаю… — Адам подумал. — Кого-нибудь. Бога. Или просто вслух. Или внутри.

— Верно. Люди просят. Все. Просят всегда на протяжении тысячи лет. И почти всегда им никто не отвечает. Но иногда, — Тарик поднял палец, — иногда отвечают. Тихий голос спрашивает у них о том, что они готовы отдать? И если человек говорит «отдам всё, что угодно», а он почти всегда так говорит, потому что «очень-очень нужно» не умеет торговаться, то сделка заключена. Мама выздоравливает. Утопающего выносит на берег. Чудо. Только слова «отдам всё, что угодно» не исчезают. Они записаны в специальном месте.

— Как обещание?

— Как обещание, которое помнит не человек, а… то, кому обещали. Человек может забыть, умереть, его внуки могут вообще ничего не знать. Тогда это обещание висит на всей семье, как верёвочка. Так получилось, что я могу видеть эти верёвочки, Адам. На очень многих людях. Форма — это сказочное существо, которое держит все верёвочки сразу. Все обещания всех людей за тысячи лет.

Адам смотрел в тёмный иллюминатор. Там, внизу, спала какая-то страна. Появлялись и исчезали очередные редкие жёлтые кляксы. Он представил как от каждой, если Тарик не врёт, вверх уходили верёвочки, которых не видно.

— А коридор? — спросил он.

— Коридор намного сложнее объяснить. Я думаю, что он является местом, где хранится всё заплаченное людьми. — Тарик проговорил это ровно, но медленнее. — Когда по обещанию приходит срок, Форма что-то забирает. Иногда деньги, иногда удачу, иногда… человека. Целиком. Думаю, что те, кого забрали целиком, не исчезают. Они стоят… или заперты там. Ты сам видел.

— Прабабушка Ева тоже?

— Да.

Адам подумал про свою прабабушку Еву, о том, как она стоит всегда на одном месте, как в игре «замри». Играть в «замри» дольше одной перемены не мог никто, даже Тео.

— А кто её сделал? — спросил он. — Кто сделал Форму? Верёвочки же кто-то придумал? Обещания сами не завязываются.

Тарик молчал так долго, что Адам успел досчитать до девятнадцати.

— Не знаю, Адам, — прервал он своё молчание наконец. — Я задаю этот вопрос всю жизнь. Его задавали люди умнее меня, за сотни лет до меня. Ответа нет ни в одной книге, Адам. Она была всегда. Так говорят те люди, кто хранит знания. Но я думаю, что «всегда» — это не ответ, это место, где устали спрашивать.

— Может, её никто не делал? — предположил Адам. — Может, она выросла? Как плесень на хлебе. Хлеб же никто не заражает специально, просто если долго лежит, то она заводится.

Тарик посмотрел на него странным долгим взглядом, каким папа смотрел иногда на старые документы.

— Сколько тебе лет, Адам Леван?

— Семь. Ты сам знаешь.

— Знаю, — отшутился Тарик. — Просто проверяю, помнишь ли ты сам.

В двадцать один ноль-ноль по Парижу Амели принесла планшет и напомнила про «время». Экран включился, и в нём появились мама и папа, как на фотографии, которую сняли слишком близко.

— Привет, — улыбнулся Адам. — У меня всё хорошо. Я видел две ночи за один день, съел мандарин и знаю, что такое Форма. А ещё я груз, только это секрет.

Мама на экране улыбалась и молчала. Она смотрела на него так, как Амели на салон. Адам понял, что она проверяет, что у него всё на месте. Глаза, уши, улыбка. Мама совершенно не слушала, в отличие от папы.

— Груз, значит, — недоверчиво пробурчал папа. — А охрана у груза как?

— Шесть «проходов» за три часа, — шутя отрапортовал Адам. — Я считал.

Папа кивнул серьёзно, как напарнику. Мама прижала пальцы к губам. Позади них Адам увидел кусок кухни и вдруг почувствовал то, чего не чувствовал весь день. Его дом далеко, и он становится дальше с каждой минутой, прямо сейчас, пока он смотрит.

— День первый, — просуммировал он, чтобы не молчать. — Осталось два.

— Осталось два, — повторил голос мамы. — Спи в самолёте, слышишь? Даже если вокруг интересно.

Когда экран погас, Адам ещё немного посидел, глядя в чёрное стекло планшета, где отражался салон и маленький он в большом кресле.

— Тарик, — позвал он. — А когда верёвочку отрезают… тому, кто держит, больно?

Из другого конца салона Тарик ответил не сразу.

— Скоро узнаем.

* * *

Операция «Пастырь» фактически захлебнулась через девятнадцать часов после старта, и Лоренцо наблюдал за этим со странным чувством человека, который тушит пожар и болеет за огонь.

Формально всё шло образцово. Региональная сеть Юго-Восточной Азии, лучшая у ордена после европейской, была поставлена для решения задачи за несколько часов. Были взяты под контроль аэропорты, частные полосы, пограничные посты, осведомители в трёх столицах. Борт, вылетевший из Ле-Бурже, вели через диспетчерские службы до Стамбула. В Стамбуле он дозаправился и исчез. План полёта, официально поданный на Коломбо, оказался пустышкой. Транспондер погас над Аравийским морем, и дальше у агентов ордена остались только вероятности, расходящиеся веером. Они могли появиться в Шри-Ланке, Мьянме, Малайзии, и еще на тысяче частных полос в джунглях, не отмеченных ни на одной карте.

— Он вёз ребёнка через Стамбул, — докладывал на утреннем совете полковник Росси, командовавший операцией. — Через город, где у нас сто сорок человек. Он показал нам маршрут намеренно, магистр. Это не бегство. Это приглашение бежать следом.

«Он тратит наше время, как богач тратит мелочь, — подумал Лоренцо. — У него трое суток, и он знает, что мы это знаем».

— Пномпень. Через шестьдесят часов он объявится в аэропорту Пномпеня сам, это условие семьи. Стяните людей туда. Досмотр, коридор, врача. Необходимо организовать прием ребёнка по всем правилам.

— А до того?

— А до того ищите, полковник. — Лоренцо закрыл папку. — Ищите так, чтобы совет видел, что мы ищем.

Росси был солдатом старой школы. Он услышал ровно то, что было сказано, и не стал додумывать того, что не было сказано на самом деле.

Настоящий поиск Лоренцо вёл между выступлениями на совете, и его результаты накапливались в двух папках, которых не существовало.

Первую он завёл на Витторио Скарпа. За сорок лет в ордене не было зафиксировано ни одного настоящего проступка. Образцовая семья из Салерно, образцовая карьера, образцовые банковские счета. Лоренцо ночь просидел над тем, к чему имел доступ, и не нашёл ничего, кроме безупречности. Безупречность и была уликой. За сорок лет жизни в доме, где каждый носит свой камень в кармане, Скарпа не сутулился ни разу.

«Дверь мальчику уже снилась?»

Про дверь не знал никто из людей. Значит, либо Скарпа не человек, а в это Лоренцо, повидавший всякое, всё же не верил, либо ему донес эти знания тот, кто не человек. А Форма никогда не говорит бесплатно. Она вообще ничего не делает бесплатно. Это единственный закон, который Форма за тысячу лет не нарушила ни разу.

— Бартоломео, — попросил Лоренцо, спустившись в архив на вторую ночь. — Мне нужна родословная. Полная, собранная по нашей внутренней методике, до шестого колена. Семья Скарпа, Салерно.

Старик поднял глаза от бумаг. Ничего не спросил — только снял очки, протёр их и пробурчал:

— Шестое колено? Да, это неделя работы. Тебе на когда?

— На вчера.

— Все вы одинаковые, магистры. — Бартоломео придвинул чистый лист. — Приходи через два дня. И, Лоренцо… если там то, что ты думаешь, — что ты будешь делать? Устав не судит за сделки предков. Половина ордена вступала сюда замаливать чужие подписи.

— Если там то, что я думаю, — подумал вслух Лоренцо, — то подпись не чужая.

Вторую несуществующую папку Лоренцо открыл в ту же ночь, и она была существенно тоньше первой. Личное дело Марко Валенти. Верхним документом в папке был необычный документ. Это была расшифровка последнего донесения. Ему не давала покоя фраза из него: «кажется, я нашёл того, кто за этим стоит. Они ждут». Под ней рукой Лоренцо, вчерашней ночью, были приписаны частота и ключ старого личного канала связи. Он не собирался вносить эти данные ни в какой протокол. Это был канал, который они с Марко условились держать на самый крайний случай в обход всех регистров ордена. Марко, упрямый мальчик, спросил тогда: «А если однажды я не смогу доверять людям из ордена?». Лоренцо, старый дурак, похвалил его тогда за паранойю и согласился.

Канал молчал одиннадцатый день. Лоренцо посмотрел на часы и поправил себя с архивной точностью. Уже — тринадцатый. Он придвинул ламповый, смешной передатчик, из тех времён, когда шифр был ремеслом, а не программой, и долго сидел, положив пальцы на ключ. То, что он собирался отстучать, не было приказом. Приказов Марко больше не выполнял. Это Лоренцо понимал теперь ясно. Это было письмо. Три фразы, без позывных, без грифа:

«Мальчик у него. Совет сорвался с цепи, в совете чужие уши. Если ты жив и если ты всё ещё тот, кем я тебя знал, то посоветуй мне, что мне делать».

Магистр ордена, шестьдесят лет отдававший распоряжения, впервые за жизнь спрашивал совета у пропавшего агента двадцати девяти лет. Он отправил и стал ждать, глядя на лампу передатчика, не надеясь получить обратную передачу. Канал был мёртв тринадцать дней, Марко, скорее всего, давно выбросил ключ, а может, и сам лежит где-нибудь в меконгской глине…

Лампа мигнула через четыре минуты. Ответ был короткий, намного короче вопроса. Лоренцо расшифровал его дважды, не веря тому, что руки еще помнят, как это делать:

«Жив. Тот. Мальчику здесь ничего не грозит. Операция „Пастырь“ в опасности. Отзови агентов, если сможешь. Скарпа не трогай. Ты копаешь у Неё на виду. Жди меня. М.»

* * *

Дом «стоял» на ногах. Так Адам определил его для себя, когда они приехали. Дом на деревянных ногах, по колено в тёплой темноте, и под полом у него жила вода. Не река, не лужа, а что-то среднее, что дышало и шевелилось всю ночь. Здесь всё было наоборот. Холод остался далеко с самолётом, а снаружи стояла жара. Ступеньки лестницы, ведущей в дом, Адам успел посчитать. Одиннадцать. Хорошее число. Он его любил. Оно не делилось ни на что, кроме себя.

На веранде их ждал человек. Адам увидел его раньше, чем тот пошевелился. Он выглядел моложе отца. Человек встал, когда Тарик поднялся. Его лицо. Адаму оно показалось знакомым, хотя он никогда его не видел. Оно очень напоминало ему маму за весь последний год. Это было лицо человека, который держал внутри что-то тяжёлое и боялся расплескать.

— Ты тоже гость? — обратился к нему Адам вместо здравствуйте.

Человек долго смотрел на него сверху вниз прежде, чем отреагировать.

— Почему ты так решил?

— Ты сидел с краю, и у тебя ботинки городские. Все здешние ходят в сандалиях.

— Марко, — ответил человек и протянул руку по-настоящему, как взрослому. — Ты прав, я гость. Я тут уже… — он усмехнулся чему-то, — четырнадцатый день. Я гость.

Рука у него была твёрдая и немного холодная, несмотря на жару.

За ужином подали рис с чем-то сладким и острым сразу. Адам съел всё и удивился своему аппетиту. После ужина был звонок, Адам рассказал им про дом на ногах, а про Марко почему-то умолчал. Не потому, что решил не рассказывать, а просто слово не пришлось к слову. Спать его уложили в комнате с сеткой вместо окна. Сквозь сетку дышала вода под полом, и Адам уснул на четвёртой ступеньке обратного счёта.

И — ничего.

Он понял это среди ночи, когда проснулся сам. Не было коридора, лиц, Евы. Впервые за месяц ему не приснилось ничего вообще. Внутри было тихо и пусто, как в классе на каникулах. Те же парты, та же доска, но никого нет, и от этого стало странно. Он лежал и слушал пустоту в себе. Пустота не была хорошей. Адам вдруг понял, что скучает по стене, по коридору, по лицу Евы, которое хочет позвать и не помнит имя. Разве можно скучать по страшному? Оказалось, можно.

Он встал попить и услышал с веранды голоса. Говорили тихо, но дом передавал звуки через пол, через сваи, через тёплую воду внизу. Адам остановился в темноте у сетчатой двери и узнал говорящих. Двое. Тарик и Амели.

— … четвёртый раз за ночь проверяю, — говорила Амели. — Спит. Ровно. Ни слова, ни движения. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

— Месяц, каждую ночь, как по часам, а в первую же ночь здесь, в шаге от узла, ничего не происходит. Она отпустила его, Тарик. Может, всё проще, чем мы думали? Может, она отступилась?

Тарик ответил не сразу.

— Амели. Когда рыбак перестаёт дёргать леску, то это не значит, что он отпустил рыбу. Это значит, что рыба плывёт к нему сама и дёргать больше незачем. — Скрипнула доска. Наверное, он встал. — Она перестала тратить силы на сны, потому что сны своё сделали. Он здесь. Он идёт к ней. Зачем звать того, кто уже в пути? Теперь она будет ждать его там. Внутри. У самой двери.

— И что будем делать?

— То же самое, что мы пообещали мальчику и его семье. Покажем правду под нашим контролем, с остановкой по его слову, и будем молиться за тот исход, в который каждый из нас ещё верит.

Адам беззвучно вернулся в комнату и лёг. Вода под полом дышала. Где-то очень далеко, за две ночи полёта отсюда, мама сейчас, наверное, смотрела на деталь от башни.

«Она будет ждать меня там».

Ему было не страшно, как будто кто-то внутри него, не спросив, уже согласился прийти.

День первый кончился.

Оставалось два.