Утром за домом на ногах Адам обнаружил лодку. Она казалась ему длинной и узкой, как карандаш, и сидеть в ней надо было друг за другом. Первым сел местный незнакомый проводник с лицом из коричневых морщин, потом Тарик, Адам, Марко, а замыкала цепочку Амели. Мотор тарахтел так, что разговаривать было нельзя, и это было даже хорошо. Адам занялся наблюдением за окружающей природой.

Река была цвета чая с молоком, только несладкого, и жила своей жизнью. Адам видел на ней улицы из воды, перекрёстки, дома на таких же ногах, как и их дом, и магазины прямо в лодках. Адам насчитал семнадцать встречных лодок. Потом дома кончились, и начались деревья.

Деревья здесь не стояли по краям, как во Франции, а нависали и смыкались над головой. Местами Адаму казалось, что лодка плыла в зелёном тоннеле, где пахло сразу землёй, цветами и чем-то гнилым, но не противным. С веток смотрели птицы. Одна была такая синяя, что Адам не поверил и оглянулся на Марко. Марко ему кивнул, подтверждая, что она правда синяя.

Через два часа лодка ткнулась носом в глину, и дальше они пошли пешком.

— Далеко? — спросил Адам.

— К полудню будем, — сказал Тарик. — Дорога старая. Ей тысяча лет, она немного заросла.

Под ногами, под слоем листьев и земли, иногда проступали плоские камни, уложенные кем-то очень давно и очень ровно. Адам наступал на них и думал, что по этим камням шли люди тысячу лет назад. Может быть, это были такие же мальчики, как и он. Шли гуськом: Тарик с Адамом впереди. Разговаривать на ходу оказалось удобно, поскольку не надо смотреть в глаза, слова просто улетают вперёд или в спину, а ответы назад прилетают через плечо.

— Тарик. А почему меня не «видно»?

Тарик отвечал ему не сразу и медленнее, чем взрослым. Сначала думал.

— Когда ты родился, — сказал он через плечо, — Она пришла к твоему отцу. Она всегда приходит, когда рождается ребёнок в семье, где раньше были сделки. Приходит и предлагает на выбор. В долг. Почти все соглашаются. Твой отец сказал «нет».

— И всё? Просто «нет»?

— Простого «нет» никогда в жизни не бывает, Адам. Это самое трудное слово из всех. — Под ногой Тарика хрустнула ветка. — Понимаешь, сделка — это как записать ребёнка в школу. Тебя вносят в журнал, и дальше ты есть. Учителя тебя вызывают к доске, ставят оценки, замечают. Твой отец не стал записывать тебя в Её журнал. Ты — единственный ребёнок за очень долгое время, которого нет в списках. Тебя не вызовут к доске. Никогда. Ни по плохому, ни по хорошему поводу.

Адам шёл и думал. Камни древней дороги проступали и прятались.

— Значит, папа «разорвал» верёвочку.

— Да, Адам. Твой отец разорвал «цепь», — сказал Тарик. — Свою, вашу, семейную нить, что тянулась от вас триста пятьдесят лет, от одного человека в Праге, которого, кстати, звали, как тебя. Адам. Он был первым в вашем роду, кто подписал. Твой отец стал первым, кто отказался. Круг замкнулся. Адам открыл, Адам… — Тарик вдруг замолчал.

— Что?

— Просто я впервые произнёс это вслух и услышал, как оно звучит. — Он покачал головой. — Неважно. Важно вот что, и я хочу, чтобы ты понял это до храма, а не после. Твой отец разорвал цепь, но цепи других остаются до сих пор. Все. Понимаешь? Твоя семья единственная из всех теперь свободна. Тебе повезло, и это везение не твоя заслуга, как и не твоя вина. Ты мог бы прожить с ним всю жизнь и не узнать. Я не имею права говорить тебе «ты должен». Никто не имеет. Запомни это, пожалуйста, если сегодня кто-нибудь скажет тебе слово «должен», не верь ему.

— А Ева? — спросил Адам. — Она же наша. Она из нашей цепи. Почему она тогда там, если папа всё разорвал?

Спина Тарика на секунду сбилась с шага.

— Потому что разрыв не открывает дверей, — сказал он тихо. — Он только не даёт вносить новых имен. Те, кого забрали до разрыва, остаются там. Ни одна плата не возвращается, Адам.

— Это нечестно.

— Да.

— Нет, подожди. — Адам даже остановился. — Это по-настоящему нечестно. Как если бы в школе отменили дневники, а двойки, которые уже поставили, оставили навсегда. Так нельзя. Так даже мадам Дюбуа не делает, а она строгая.

Впереди, между деревьями серело что-то большое, неровное и не похожее на лес. Тарик остановился и повернулся к Адаму, и лицо у него было такое, как будто с него «сняли» все маски и оставили только правду.

— Вот поэтому мы здесь, — сказал он. — Вся моя жизнь, Адам, — это попытка опротестовать двойки, которые поставили не тебе, навсегда, в журнале, который никому не показывают. Ты первый, кто сформулировал это лучше меня. За тридцать пять лет.

Он отступил в сторону, и Адам увидел храм.

Храм «боролся» с окружающей природой. Так Адам понял это, когда они подошли к нему поближе. Когда-то, тысячу лет назад, люди построили из серых камней башни и стены, а потом пришёл лес, и теперь было не разобрать, кто кого «держит». Деревья росли прямо из стен, и корни толщиной с папу стекали по камням, как будто их налили сверху и они застыли. В стенах были вырезаны разные лица. Местами большие, спокойные, а кое-где с закрытыми глазами и гримасами. Время съело им носы и подбородки, но улыбки остались.

— Они улыбаются, — сказал Адам.

— Здесь верили, что тот, кто всё понял, улыбается, — сказал Марко. Он впервые за дорогу заговорил первым. — Тысячу лет назад.

— А сейчас здесь во что верят?

Марко не ответил. За него ответила тишина. Её Адам услышал сразу, ещё на подходе, и всё пытался понять, что с ней не так. В лесу было шумно от птиц, насекомых, потоков воды где-то. А в ста шагах от стен всё это кончалось. Звуки как будто отрезали единой линией. Птицы за неё не залетали. Даже комары, долетев до невидимой черты, поворачивали обратно. Внутри его самого что-то тихонько повернулось навстречу этой тишине. Словно ключ «попробовал» замок.

— Ты чувствуешь? — сказал Тарик.

— Тут очень тихо. Но не так, как когда никого нет. А как когда кто-то очень большой задержал дыхание.

Амели, шедшая последней, произнесла что-то на языке, которого Адам не знал, — коротко, как сплёвывают. Тарик глянул на неё, и она замолчала.

В храме, в среднем зале, где потолком было небо в дырке между корнями, уже ждали старик и двое молодых, из хранителей, как понял Адам, потому что кланялись они не Тарику, а стенам. На плоском камне в центре были расставлены семь плошек с водой, пучки сухой травы, белый мел и лампа, обычная туристическая лампа на батарейках, которая среди тысячелетних камней выглядела как двоечник на олимпиаде. Адам успел все пересчитать, пока они приближались к ним.

— Смотри и спрашивай, — сказал Тарик. — Сегодня можно всё. Завтра на рассвете будет нельзя не потому, что будет запрещено, а потому что будет некогда.

— Это как операция, — сказал Адам, разглядывая плошки. — Мама так говорила о своей, когда была в больнице. Врач всё объяснил накануне, потому что в день операции объяснять уже поздно, надо делать.

— Точно так.

— А что будете делать вы, пока я… там?

— Держать. — Тарик присел на корточки у камня и начертил мелом на нём круг, потом второй, внутри. — Видение — это дверь, которую приоткрывают, а не распахивают. Я, Амели, старик и Марко, если согласится, будем держать её приоткрытой. Чтобы ты мог войти и мог вернуться. В любую секунду, по одному слову. Твоё слово какое?

Адам подумал. Слово «остановитесь» было слишком стандартное, из мультиков. Слово «домой» связано с домашними животными.

— «Хватит», — сказал он. — Как мама говорит. Когда она говорит «хватит», всё правда заканчивается.

— Принято, — сказал Тарик серьёзно, как папа.

* * *

Дом на сваях отряд полковника Росси взял в шестнадцать сорок по местному времени. Он атаковал с воды и с суши, четырьмя группами. Все закончилось быстро и без единого выстрела, потому что стрелять оказалось не в кого.

Дом был пуст и прибран. Не осталось ни бумаги, ни забытой зарядки, ни волоса. Только в комнате с сетчатым окном, на подоконнике, лежали в ряд одиннадцать речных камешков, выложенные по размеру, от большого к маленькому, как будто кто-то маленький и очень методичный делал опись мира. Росси смотрел на камешки и думал куда идти дальше.

— Ушли утром, — доложил старший группы. — Соседи видели лодку. Вверх по реке. Там дальше на сорок километров ничего на картах не обозначено. Только старые храмы, джунгли и затерянные три деревни.

Росси вышел на связь с Римом в семнадцать ноль-ноль. Докладывал он магистру, но слышали его, как положено по новому регламенту совета, ещё шесть кабинетов, и полковник это знал.

— След уверенный. Прочёсывание квадрата для поиска начнём на рассвете. Ночью в этих джунглях мы слепые и шумные. К полудню планируем выйти к объекту.

— Только к полудню? — повторил в трубке голос магистра. И после паузы, которую Росси не понял, он добавил приказ: — Действуйте по инструкции, полковник. И помните, при любом виде контакта, безопасность ребёнка в приоритете. Это приоритет, отменяющий все остальные.

— Так точно.

Уже отключившись, Росси ещё раз посмотрел на подоконник. Одиннадцать камешков. У него самого росли внуки, и с каждым часом, с каждым таким подоконником что-то во всей этой операции нравилось ему всё меньше.

* * *

Вечерний звонок дня второго Антон принимал один. Агата час назад уснула в детской, на полу, среди книжек и конструктора. Впервые за двое суток, и он не стал её будить. Решил, что если разбужу, то только если что-то случится. И ему пришлось весь звонок держать это «если что» наготове, как держат огнетушитель.

Не понадобилось.

Сын был весёлый. Адам рассказывал о лодке-карандаше, о синей птице, про храм, который, как сказочный великан, ведет борьбу с дремучим лесом, про семь плошек с водой. Все его слова были обычные, адамовские, со счётом и подробностями. Но Антон, научившись за последние годы отлично «читать» сына, видел то, что скрывал Адам. Он рассказывал обо всём, кроме планов на завтра. Аккуратно обходил их, как тёмную плиту на тротуаре. У семилетних не бывает такой аккуратности. Она появляется, когда на завтра ожидается что-то «большое».

— Пап, — сказал Адам уже в конце, когда все лодки и птицы кончились. — А ты помнишь, как ты мне говорил, что во сне мозг не может нарисовать дверь, потому что он не видел никогда её?

— Помню.

— Ты тогда ошибся, но это ничего. Все ошибаются про то, чего не видели. — Сын посмотрел прямо в камеру, близко, так что весь экран стал его глазами. — Завтра я посмотрю и вечером тебе расскажу, как там всё по-настоящему. Ты только маме скажи… — он замялся, подбирая, и нашёл: — скажи ей, что я взял с собой все нужные детали. Она поймёт.

Экран погас. Антон долго сидел на кухне, в темноте, слушая, как капает кран, который он так и не починил.

«Завтра я посмотрю».

Он так не разбудил Агату. Это была последняя ложь из любви в их доме и единственная, о которой Антон жалел потом всю жизнь.

* * *

Всех разбудили ещё до света. Ночь пока не хотела уходить из храма, и это был единственный холодный час здешних суток, сказала Амели. Адам не боялся. Он «проверил» себя дважды, как учил «проверять» себя папа. Если боишься, то скажи об этом вслух. Внутри было другое. Как будто ты перед контрольной, к которой готов лучше всех. Тебя распирает желание, чтобы уже скорее всё началось.

В среднем зале горели все семь плошек. Огоньки лежали прямо на воде. Адам не понял, как огонь стоит на воде, и решил спросить потом. Меловые круги на камне за ночь кто-то обвёл заново, и в свете огоньков они казались не нарисованными, а прорезанными. Старик из хранителей сидел у края и держал в руках дымящийся пучок травы. Дым был белый, ленивый и пах, как пахнет в церкви.

— Марко, — сказал Тарик. — Я не вправе просить, но нас должно быть четверо.

Марко стоял у стены, под каменным лицом с полуулыбкой. Он посмотрел на Адама.

— Да, — сказал Марко. — Ради него, я помогу вам.

Адама посадили в центр, в круг, на обычное, клетчатое одеяло. Камень отдавал холодом, и одеяло предложила Амели. Оно было как лампа среди древних камней, вещью из другого мира. Из мира, где мамы, дачи и багажники. Адам потрогал клетку пальцем. Ему стало чуть-чуть легче.

Четверо сели вокруг, по сторонам круга. Тарик напротив, старик справа, Амели слева, Марко за спиной. Адам его не видел, но слышал дыхание.

— Правила ещё раз, — сказал Тарик. — Ты ничего не должен. Ты смотришь и всё. Тебя никто не может там тронуть, взять, заставить. Если что-то попросят, то можно не отвечать. Если что-то предложат, то брать не обязательно. Одно твоё слово, и всё закончится. Адам, мы здесь, мы держим, мы тебя слышим. Какое слово?

— Хватит.

— Мы тебя слышим, — повторил Тарик. — Теперь самое главное. Дыши и считай вдохи. Не в уме где-то, а по-настоящему считай, как ты умеешь, как считаешь ступени. Счёт — это ты. Пока ты считаешь, ты помнишь, что ты Адам Леван, семь лет, Париж, мама и папа, и что ты в гостях, а не дома. Там очень легко забыть, что ты в гостях. Твой счёт играет роль нитки от варежки, понимаешь? Она протянута сюда, к нам.

— У меня не бывает варежек на нитке, — сказал Адам. — Я уже большой.

— Сегодня будут.

Старик начал тихо говорить не по-здешнему. Слова были круглые и постоянно повторялись, как повторяется вода. Дым становился гуще и опускался ниже, стелился по камню и заползал в меловые круги, оставаясь в них, как налитый. Огоньки на воде вытянулись вверх, все семь, одинаково, хотя ветра не было.

— Закрой глаза, — сказал голос Тарика, уже далеко. — Считай.

Один. Два. Три.

* * *

В Париже Агата проснулась и резко вертикально поднялась. Поднялась со сдёрнутым дыханием, как выныривают, оттолкнувшись от дна. Она уснула на полу в детской, среди конструктора, щекой на ковре и первые полсекунды не понимала, где она, а чувствовала только одно.

Началось.

Она села на детскую кровать, взяла с тумбочки деталь от башни и сжала в кулаке, сильно и до вмятины на ладони.

«Я держу, — произнесла она туда, в темноту, за шесть тысяч километров, тому, кто считал сейчас чьи-то невидимые ступени. — Слышишь? Мама держит».

Часов у неё не было, они остались лежать рядом с детскими, она сняла их вчера сама. Сняла непонятно зачем, просто чтобы по-честному, и поэтому не считала минуты. Она просто сидела и держала, пока за окном не начало сереть.

* * *

На семи тишина храма начала поворачиваться. Адам почувствовал это не ушами, а всем своим телом. Так поворачивается ключ в замочной скважине, когда он наконец подошёл к замку.

На одиннадцати под закрытыми веками стало светло.

На двенадцати он открыл глаза.

Коридор был настоящий.

Не сонный, не размытый по краям, а настоящий, в полный рост, со стенами из того, что не камень, не свет и не темнота, и он уходил в обе стороны без конца. Лица были на месте. Все. Много-много, ряд над рядом, с открытыми глазами, и все они смотрели на него. Однако теперь, наяву, Адам видел то, чего не видел во сне. Они все смотрели не как картины, а как в зале ожидания аэропорта. Вокруг были тысячи ожиданий, ряд за рядом, до самого верха.

«Четырнадцать, — посчитал Адам. — Пятнадцать. Я в гостях. Я Адам Леван, мне семь, я в гостях».

Он пошёл, как привык ходить все прежние ночи. Пошел вдоль лиц, по хорошо знакомому маршруту. Вон старик с бородой. Вон две одинаковые сестры. Теперь он чётко видел, что у них одинаково всё, кроме глаз. Одна смотрела с ожиданием, как все, а вторая — куда-то мимо, в какую-то свою точку. Дальше, через семь лиц, будет тётя Ева. Восемнадцать. Девятнадцать. Он знал её место лучше, чем свой класс. После сестёр, чуть ниже среднего ряда, солдатская одежда, запах дыма, глаза, которые хотят позвать.

Двадцать.

Адам остановился.

Место Евы было пустым.