Папа не отвечал, и мне стало еще страшнее. Значит я точно сделал что-то не так. Что-то плохое. Но ведь это…просто растения! Мама тоже хотела их прорастить. Может, я их испортил?

Может, из них проросло не то, что должно было? Тогда почему он молчит?

— Папа?..

Папа тяжело вздохнул, присел на корточки и осторожно взял в руки кадочки. Одну — с семенами матери, вторую — с сорняками, которые я заставил расти. Он на них долго и молча смотрел. И мне этот взгляд совсем не понравился.

— Мама не видела? — наконец спросил он.

Я отрицательно покачал головой, чувствуя, как внутри рождается страх.

— Тогда хорошо, — произнес он, возвращая кадочки мне. — Спрячь. И никому не показывай. Вообще никому, понимаешь?

— Хорошо!

Папа не ругает, значит всё хорошо. Значит он тоже не хочет, чтобы я до поры до времени не показывал маме. Иначе бы он сказал, что что-то не так.

— Я хотел успеть прорастить ей на день рождения. Значит ты ей не расскажешь?

— Не расскажу, — сказал глядя мне прямо в глаза папа. — И ты тоже не рассказывай. Договорились?

Я радостно закивал.

Воспоминание дернулось, пошло рябью, как отражение в воде, в которую бросили камень и картинка сменилась. Я даже не успел обдумать увиденное ранее, как меня вновь окунули в воспоминание полностью. Всем моим сознанием.

Ночь. Я сижу на полу в своей комнате, прижавшись ухом к тонкой щели у двери родительского кабинета. Оттуда доносятся голоса. Я не люблю, когда родители ссорятся. И сейчас, похоже, именно такой момент. Но самое обидное, что ссорятся они из-за меня. Я это понимаю. Чувствую.

— Ты знаешь! — говорит папа.

Таким серьезным я его еще никогда не слышал. Я не люблю, когда он серьезный. Значит что-то случилось.

— Да, знаю! — отвечает мама.

Я слышу, что она волнуется.

— И ты мне не сказала.

— А что я должна была тебе сказать⁈ — мама почти кричит.

Это плохо. Я хотел открыть дверь и кинутся к ней. Обнять, сказать, что кричать не надо, что всё хорошо. Я едва сдержал себя. Если папа увидит, что я не сплю, и что подслушиваю…мало мне не покажется.

— Например, что у нашего сына аномально рано пробудился Дар Симбионта!

Не все слова мне понятны, но я понимаю, что дело именно в том, что я показал папе. В семенах. Но он же обещал не рассказывать маме!

— Причем пробудился без всяких дополнительных зелий прорыва, без инициации. Просто взял и пробудился. Не думала, что это важно?

Мама молчит. И мне это совсем не нравится. Неужели она не может…сказать что-то? Защитить меня? Хотя я не понимаю, что сделал не так.

— Мы можем уехать, — вдруг говорит мама.

Я замер.

Вот теперь мне стало страшно. Уехать? Я не хочу никуда уезжать. Я люблю этот дом. Я люблю свои растения. Я люблю…свою комнату. А еще я люблю то огромное Белое Древо, которое теряется в небесах. И я должен это бросить?

Древо…меня к нему тянет. Мама с папой водили меня к нему, к его корням. Я даже карабкался по ним. Почти сам. Папа помогал совсем немного. Папа мне рассказывал, что когда-то кора этого Древа была покрыта узорами, переливающимися золотом, но сейчас оно голое. Мертвое. Без коры и без узоров.

Но я люблю это дерево не только поэтому. В один из дней, когда папа привел меня к нему, прикоснувшись к мертвому корню, я ощутил, как через мое маленькое тело прошла волна силы. Это было очень приятно. Будто я был голоден и наконец-то стал сытым.

Но это было только в одном месте мертвого корня. Я его запомнил, то место. Там была небольшая вмятина. И так происходило еще несколько раз. Я шел к этому месту, когда мы приходили к Древу. Пока это не прекратилось.

А потом…появились способности и из-за них родители ссорятся. Лучше бы они не появлялись!

Я слышу как мама плачет. Я не люблю когда она плачет.

— Да, именно это я и должен был знать! — вдруг сказал папа, — Чтобы понимать, что делать.

— Делать «что»? — с вызовом спросила мама. — Что-то с ним? Или ты хочешь, чтобы его…

Папа не ответил.

— Я сказала, мы можем уехать обратно в Янтарный, — упрямо повторила мама.

— В эту дыру? Ни за что, — отрезал папа.

Янтарный… Мама часто рассказывала о нем. О месте, где она родилась. Она говорила, что там лес бескрайний, как зеленое море, и он намного красивее столицы. Но мне было сложно представить, что может быть красивее огромного белого Древа. Хотя она утверждала, что там Древа живые, полные энергии и с узорами, в отличие от Белого Древа Столицы.

— Какая разница, дыра или нет⁈ — вдруг закричала мама. — Там мы будем в безопасности! Если ты так боишься, что его… что о нем узнает Надзор! Да и вообще, детей долго не проверяют на Дар. До инициации еще годы и годы!

— Не проверяют, — ответил папа — Но кто знает, кто может увидеть то, что он делает? Слуги? Соседи? Симбионтов ищут не только по камням проверки, Лилея.

— Ну тогда Янтарный! — уже тише сказала мама, — Там можно затеряться, жить, и никто не будет обращать внимания на мальчишку, копающегося в земле.

Я замер почти не дыша. Я просто слушал.

— До поры до времени, — глухо ответил отец. — Это не решит проблему. Его Дар будет расти, он потянется к лесу, а лес потянется к нему.

— А что решит⁈

— Есть способ. — сказал папа.

И от этих слов мне стало не по себе.

— Ты о чем?

— Глушитель дара.

Что значит «глушитель дара»? Звучит…плохо.

— Я против. — резко сказала мама.

— Это решит все проблемы, — смягчившимся голосом сказал папа — Чем раньше сделать это, тем лучше. Тем меньше это повлияет на него. Пока духовный корень еще формируется, пока каналы не окрепли.

Я запоминал каждое слово.

— Нет! Это… это же искалечит его! Он станет…

— Станет кем? Пустышкой?

— Да!

— И что? А представь, что Дара бы у него вообще не было? Такое тоже бывает. Жил бы как обычный человек, в этом нет ничего плохого.

— Но он есть! Дар есть!

— Лилея, — сказал папа, — Тебе лучше, чтобы Надзор его забрал? Использовал, выжал досуха, а потом уничтожил, как они любят это делать? Да? Этого ты хочешь? Или ты хочешь, чтобы он жил обычной жизнью и горя не знал? Что ты хочешь для нашего сына, Лилея⁈ Разве Дар настолько важен по сравнению с его жизнью⁈

Мама заплакала и папа начал ее успокаивать. Я осторожно и тихо, с колотящимся от волнения сердцем, пробрался обратно к себе в комнату.

Следующее воспоминание.

Я лежу в кровати. Мне плохо, меня знобит. Мама и папа сидят рядом. В руках у матери чашка с густой, темной жидкостью.

— Это обязательно пить? — слабо спрашиваю я. Лекарства всегда горькие, но это пахнет как-то особенно мерзко. Будто пеплом и чем-то…сгнившим.

— Без него ты будешь очень долго болеть, милый, — мягко, но с дрожью в голосе говорит мама. — Ты же хочешь побыстрее выздороветь?

Я киваю. Я не люблю лежать. Я люблю бегать. Люблю копаться в земле. Но это уже третье лекарство, которое я пью, и это самое мерзкое. Если судить по запаху. Но…я верю маме.

— Да, хочу.

Я беру чашку и делаю глоток. Вкус отвратительный.

А потом происходит нечто страшное. Ощущение такое, будто мне в горло, в грудь насыпали раскаленного, сухого песка. Он царапает изнутри и сковывает дыхание. Я задыхаюсь, начинаю страшно кашлять, из глаз брызжут слезы.

— Мама…это больно.

— Так надо, –каким-то сдавленным голосом говорит она. — Так надо…это пройдет.

Следующее воспоминание.

Я «вылечился». Мне пришлось пить то противное лекарство много раз. В прошлые разы, когда я болел, мама не давала мне этого лекарства. И с ним я даже дольше болел.

Это странно…

Я стою посреди сада и мне страшно. Страшно потому, что я не слышу их — голоса растений исчезли. Я пытаюсь потянуться к цветку в земле, поговорить с ним, дать ему своей энергии. И…ничего. Ничего не получается. И так каждый раз.

Это больно. Я перестал слышать и чувствовать растения.

— Это из-за болезни? — спрашиваю я маму, дергая ее за подол платья. — Это пройдет? Я не слышу их…

— Пройдет, — кивает она и отворачивает голову куда-то в сторону.

А я понимаю, что она врет. Потому что она отворачивается и не смотрит мне в глаза.

Следующее воспоминание.

Мне грустно. Невыносимо, серо грустно. Мне больше не хочется смотреть на Белое Древо. Не хочется выходить во двор. Я просто сижу на ковре и смотрю в стену. Мир потерял краски. У меня отняли что-то огромное и очень важное, без чего я уже не я.

Я несколько недель не выхожу на улицу. Еда вся какая-то не вкусная.

Дверь открывается. Входит папа. Он садится передо мной на колени и крепко обнимает.

— Сейчас полегчает, Элиас. Всё пройдет.

Он отстраняется и смотрит мне прямо в глаза. Я вижу, как его зрачки начинают светиться серебряным цветом. Это красиво. Я не знал, что папа так умеет. Но он никогда так не делал на нас с мамой. Только на тех, кто приходил в наш дом.

А затем я чувствую, как в мою голову скользит что-то чужое, холодное, но успокаивающее.

— Папа? — шепчу я.

— Сейчас, — отвечает он, но его губы не двигаются. Голос звучит прямо у меня в голове.

Следующие дни проносятся калейдоскопом. Я, уже отстраненный, наблюдаю, как Элиас снова становится бодрым, веселым ребенком. Он бегает, смеется, просит игрушки. Он забыл. Забыл голоса растений, забыл Белое Древо, забыл пустоту внутри. Это прошло. Отец ему действительно помог. По своему.

Я чувствую, как все сложнее удерживаться в этих воспоминаниях и в какой-то миг меня просто вышвыривает из них.

Я распахнул глаза и судорожно втянул воздух. Меня тут же скрутил жесточайший приступ тошноты. Я перекатился на бок, едва успев свеситься с кровати, и меня вырвало.

Голова раскалывалась так, будто по ней лупил кто-то молотком пытаясь добраться до того что внутри.

Я рухнул обратно на спину, тяжело дыша, глядя в деревянный потолок. Тело била крупная дрожь, по лицу катился холодный пот. Воспоминания маленького Элиаса, и короткое проживание некоторых из этих воспоминаний измотали меня сильнее, чем слом ментального барьера. Некоторые вещи слишком личные, слишком интимные, чтобы на них смотреть вот так, как я.

И, тем не менее, я должен был это сделать. Потому что многие вещи стали понятнее.

Элиас никогда не был пустышкой. У него был Дар, и Дар Симбионта и вовсе не в системе дело. Более того, Дар его пробудился аномально рано, о чем и сказал отец. А вот чего не знал отец Элиаса, так это то, что в этом каким-то образом поучаствовало Белое Древо. Каким-то образом маленький Элиас получил от него не одну и не две порции энергии и это явно помогло пробудить Дар.

А вот что стало неожиданностью, так это «душитель Дара». Я помнил, что Джарл упоминал, когда они поймали Шипящего, что у них есть методы сдерживать его Дар, вот только не пояснил о чем речь. И, судя по тому что я увидел, речь шла о какой-то специфической алхимии. Если подумать, так я уже встречал подобное — пылевики. Их пыль забивала каналы и духовный корень Одаренных, и заставляла «заболевать». Если сильно захотеть, то можно подобрать синергирующие или даже усиливающие друг друга компоненты с таким вот эффектом. А таким вопросом Надзор или просто Гильдия Алхимиков, скорее всего, задавались. И еще, вспоминая ощущения маленького Элиаса, я понимал, что Дар в каком-то смысле «засыпали», запечатывали обратно. Причем делали это не за один день. Значит, это не просто. Если даже на Дар ребенка, который только на первой ступени, пришлось потратить столько усилий. И то, сам Дар на самом деле никуда не делся. Но очевидно, что этот метод практиковался в Надзоре, раз отец Элиаса так быстро нашел решение. И ведь в чем-то он прав: такой «заглушенный» Дар не почувствуют ни камни, ни какие-либо проверки.

И, кстати, поэтому сколько бы не пил Элиас зелий для прорыва Дара — это было бесполезно. Там было закупорено всё так сильно, что обычная алхимия бы не помогла. Теперь ясно, почему мне понадобилось такое количество чистой энергии, полученной прямо из Древа Живы для того, чтобы пробудить Дар. И это не считая вмешательства системы, которое точно было.

Я закрыл глаза, чувствуя, как пульсирует боль в висках.

Были ли виноваты родители Элиаса в чем-то?

Нет. Его отец поступил жестко, но так, чтобы сын выжил. И это показывало его отношение. Ему не важно было, что у сына не будет Дара, главное — что его сын будет жить. А мать…мать предлагала неплохой вариант, с уездом в глушь. Но тут всплывало два важных момента. Во-первых, кто отпустит такого, как отец Элиаса? Такие структуры как Надзор или им подобные не выпускают из своих лап тех, кто в них работает. Это навсегда. А во-вторых…это было наивно со стороны Лилеи. Ребенка сложно, почти невозможно контролировать. Рано или поздно подобные способности будут замечены. А убедить ребенка не использовать Дар до взрослого возраста невозможно. Или очень сложно — всегда есть риск где-то «проколоться». Уж кому как не мне об этом знать. Ну а ментальный блок…это был выход, чтобы Элиас забыл свою утрату и жил дальше. Может и некрасивый, но рабочий. Если бы не блок, то чем старше становился бы Элиас, тем четче он бы осознавал, что внутри него искусственная пустота. Что он не родился бездарностью, а его сделали таким самые близкие люди. И вот там до ненависти к родным один шаг. А она бы была, зная характер Элиаса. И уже совершенно очевидно, что ничего об этом Грэм знать не мог. Никак. Никто бы ему не сказал.

Но один вопрос остался открытым.

Я не увидел ничего о смерти родителей. За этим ментальным блоком скрывалась только тайна Дара. А вот остальные воспоминания были где-то еще. Возможно даже еще глубже. Туда я не добрался. Была ли их гибель случайностью, или дело в каких-то интригах Надзора, в которые влез отец Элиаса?

Пока непонятно. Но думаю, я с этим разберусь.

Я был уверен, что ответы всё еще там, в глубине. Но сейчас у меня не было сил даже пошевелить пальцем. Удивительно, как сильно выматывают переживания ребенка, насколько они бьют по психике.

Я вздохнул. Прежде чем задавать вопросы Грэму о смерти Лилеи и ее мужа, мне нужно было восстановиться и копнуть память Элиаса еще не раз, чтобы получить всё, что там есть.

Несколько минут я просто лежал и слышал, как снаружи доносятся тихие голоса Грэма и Кироса, а меня постепенно уносило куда-то вдаль.

Сил не было.

Буквально через минуту я провалился в глубокий сон без сновидений.

Проснулся с пульсирующей болью в висках. Да еще и еле глаза разлепил. Сказывался вчерашний ментальный эликсир. Все-таки хоть самые тяжелые последствия я убрал, усовершенствовав рецепт, они всё равно были. И сейчас я ощущал их в полной мере. Да и вообще — возможно ли создать ментальный эликсир без каких-либо последствий? Это ведь в любом случае выжимание текущих способностей мозга выше его лимита, а значит без последствий в принципе невозможно. Разве что создать уже отдельный эликсир полностью направленный на подавление головной боли…

Ладно, пора вставать.

Я с трудом поднялся и сделала разминку. Это разогнало кровь и заставило головную боль стать чуть меньше. Да уж, ощущение, будто вчера пил я, а не Грэм с Киросом.

Оно, конечно, того стоило, — копнуть в памяти и снять ментальный блок. Вопрос лишь в том, есть ли в памяти Элиаса еще какие-то ментальные блоки?

Я вышел наружу и подставил свое тело и лицо солнцу с ветром, которые окатили меня приятной прохладой и запахами моего цветущего сада. Даже стоя с закрытыми глазами я ощущал свой сад как скопление крошечных точек растительной жизни. И этого Элиаса лишили.

Покачав головой, я направился к корыту с чистой водой. Похоже, Грэм успел ее наносить и поменять. Я ополоснулся и стало чуть легче. Сам же Грэм сидел прямо на ящере Кироса и смотрел вдаль, в Кромку. Кирос же сидевший у огненной зоны, и выглядел он так, будто вчера вместо алкоголя пил родниковую воду. Он улыбался и игрался с новорожденными ящерицами. Которых…стало больше. Кажется, он нашел чем себя радовать каждый день в своем возрасте. Возможно, ящерицы были его способом не думать о том, что смерть к нему ближе, чем к многим другим. Или же он вообще об этом не думал.

Я молча подошел к огненной зоне.

По ноге старого приручителя, цепляясь крошечными коготками за ткань штанов, ползали уже не две, а четыре огненные ящерицы.

— Еще две вылупились? — хрипло спросил я.

Говорить было тяжело.

— Как видишь, — довольно пожал плечами Кирос, попыхивая своей трубкой. — Принял утром роды, так сказать.

Я присел на корточки, присматриваясь к пополнению. Одна из новых ящериц была покрыта необычно толстыми, перекрывающими друг друга пластинами — настоящий живой бронетанк в миниатюре. А вот вторая… вторая выглядела совершенно обычной. Просто красная ящерка. Но я-то знал, — система предупреждала о мутациях у всех особей, — значит, какая-то особенность у нее все же есть. Только, в отличие от остальных, она скрыта внутри.

— Что, ожидал, что все будут с крыльями? — фыркнул Кирос, заметив мой взгляд.

— Да нет, — я потер виски. — Но, конечно, хотелось бы.

Я прикоснулся к ящерицами и все они были горячими.

— Не боишься, что у тебя их украдут? — спросил Кирос. — Придет какой-нибудь приручитель, поманит пальчиком и твои ящерки побегут к нему.

Я замер, думая над ответом. Конечно, у меня мелькали мысль об этом, но рассветница мне была полезна изначально тем, что возле нее не так быстро пропадали огненные компоненты, а для меня еще недавно это много значило. Дополнительная неделя к сроку хранения крови саламандры — это было весомо. Правда, теперь у меня есть огненная зона, хоть я и не знаю, как долго она простоит. Однако появилась и проблема: без своего кристалла рассветница не сможет создавать эту небольшую «согревающую» зону как раньше. Но и она ко мне привыкла, и я к ней. А вот малышня — совсем другое дело.

— Пусть попробуют, — буркнул Грэм, — Как будто я не узнаю, что у какого-то приручителя вдруг появилась крылатая рассветница.

— Ну…их можно перепродать, — заметил Кирос.

— Если я увижу, что им… кхм…неудобно со мной, и они хотят сбежать, то я тебе их отдам. А сейчас, думаю, до поры до времени ты их легко удержишь под своим контролем.

— Рассчитываешь на мою честность. — констатировал Кирос.

— Вроде того, — кивнул я. — И уж ты-то точно не допустишь, чтобы они достались другому приручителю.

— Тоже верно, — хохотнул Кирос.

Я осторожно прикоснулся к рассветнице, скрутившейся возле камня. Кристалл стал еще меньше.

— Кристалл почти рассосался, и яйца вылупятся тоже раньше, — сказал старик. — Всё происходит быстрее, чем я думал. Слишком много огненной живы и… слишком подходящие условия. Они достигают предела развития и…вылезают из яиц. А еще тебе повезло, что ты оставил это жар-сердце себе, Элиас, а не продал. Для этих шести яиц это подарок небес.

Скорее больше повезло, что Скиталец нашел палец Первородного. Если бы не он, Рассветница бы уже погибла, а яйца вряд ли бы вообще проклюнулись. Вслух я этого, естественно, не сказал. Просто кивнул.

Проверил пепельную лозу. Серая плеть заметно налилась соками, ее цвет стал глубже и насыщеннее. Она жадно впитывала огненную живу. Пока ее трогать рано, но через день-два, когда она окончательно окрепнет, можно будет попробовать приживить ее (вернее, небольшой ее кусок) к Виа. А уже потом думать, как использовать ее свойства для лечения Грэма. Можно попробовать смешать с грибной выжимкой, а можно с частицами Виа. Возможно, средство получится в два раза мощнее прошлых. Обойдя и подпитав остальные огненные растения, я проверил остальной сад, особенно золотой женьшень и те растений, которые были нужны для эликсиров Морне и гнилодарцам. Лучше всего прижился женьшень, расположенный в центре моего сада.

Затем, закрыв глаза, я мысленно дотянулся до Виа, она бездействовала, затем до душильника-старшего — вот он был активен. Прогнал с территории Хрустального Лога какого-то некрупного зверя. А потом поочередно провели высаженные в лесу душильники и понял, что не досчитываюсь одного. Кто-то за ночь его сожрал, а я даже этого не почувствовал. Ладно, ничего страшного. Душильники — одно из тех растений, которое я могу быстро заменять друг другом, это не Виа.

После короткой тренировки под бдительным, но молчаливым наблюдением Грэма (видно все-таки по нему похмелье ударило, потому что он почти не говорил) я пошел выпить чаю, а затем вернулся в свою комнату. Голова уже немного отпустила и можно было продолжать свое развитие.

Из-за неожиданной отключки вчера, я не успел сделать самое важное, что мне следовало делать каждый день без исключений — повышение лимита связей.

Я поставил перед собой ящичек с высаженными мутантами-душильниками и начал. Идея почти не подкармливать их оказалась хорошей.

Первая связь легла в сознание легко. Я закрыл глаза и ощутил тонкую нить, идущую от меня к этому мелком душильнику.

[Создана новая связь: Душильник-малый (мутант).

Особенности: отсутствуют.

Уровень взаимодействия 6%]

Это была связь взамен утерянной, — взамен уничтоженного душильника, — поэтому я не ощутил ни капли давления и продолжил.

Следующий душильник дался уже чуть сложнее, но всё равно достаточно легко.

24 связи.

Неплохо. Нужно продолжать.

Еще одно прикосновение Дара и небольшое усилие. В голове вновь вспыхивает новая ниточка связи.

И вот теперь Дар вырос на 0.3 процента. Не густо, но неплохо.

[Дар: Симбионт

Продвинутый уровень (2.6%)]

25 связей.

А вот следующий душильник дался чуть сложнее, а потребовал большей концентрации и усилия, чем два предыдущих.

26 связей.

Тяжелее, но терпимо.

Следующий. Пока это еще не предельная нагрузка. Я потянулся к следующему душильнику и вот теперь голову уже привычно сдавило знакомым обручем боли от перенапряжения.

Я подошел к пределу.

Сделав глубокий вдох-выдох я усилием создал связь с растением и застыл, привыкая к ощущению, что голова вот-вот разорвется.

Из носа капнула кровь. Всего одна капля. Значит, всё в порядке, бывало и хуже.

27 связей.

[Дар: Симбионт: Продвинутый уровень (2.9%)]

Рост еще на 0.3 процента.

Вот теперь можно сделать перерыв, а чуть позже попробовать добавить еще одну связь. Но уже вечером, чтобы дать мозгу время привыкнуть к этому количеству.

Я сидел и дышал, глядя на мои мелкие душильники, и пытаясь справиться с головной болью. Дышал я спокойной и глубоко.

И тут вдруг…

БУУУУМММ.

Тишину утра разорвал заставивший меня напрячься звук.

БУУУУМММ.

Еще один удар — и глубокий, тяжелый, вибрирующий гул прокатился над всем Янтарным.

Внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. Я отодвинул ящик с мутантами, задвинул его под стол и вышел наружу.

Грэм повернулся и смотрел в сторону поселка. Кирос смотрел туда же.

БУУУУМММ.

— Погребальный гонг, — вдруг тяжело уронил Грэм. — Думал, они подождут до вечера. Решили не ждать.

Дошло до меня с запозданием. Я никогда не слышал этого звука, и Элиас, похоже, тоже. Всё потому, что в Янтарном на его памяти не было таких одновременных потерь.

— Пошли, Элиас, — Грэм спрыгнул со спины ящера, — Мы должны проводить их в последний путь. Может, скоро точно так же будут провожать нас.

— Я пока не спешу на тот свет, — хмыкнул Кирос, поднимаясь с камня.

— Никто не вечен, Кирос — бросил ему Грэм, подхватывая секиру.

Теперь он без нее никуда не ходил.

Кирос задумчиво посмотрел на своих копошащихся ящериц, вздохнул и пошел следом за нами.

— Пошли так пошли. Хотя я не люблю такие…моменты. Никогда не любил.

— А кто любит? — риторически спросил Грэм, — Но это часть жизни. Сегодня они — завтра мы.

Я накинул рубаху и двинулся вслед за Грэмом с Киросом, которые шли тяжело и не спеша. Мне на плечо спикировал Седой и уселся.

Все молчали.

Шли к поселку не только мы. Люди, у которых были дела, или кто успел уже уйти в Кромку или что-то собирал возле нее, тоже разворачивались и шли в том же направлении, что и мы.

Чуть ближе к реке мы встретили Трана. Приручитель шел хмурый, рядом с ним семенила его жена Мира, крепко сжимая руку маленькой Лины. Мы лишь коротко кивнули друг другу и пошли дальше вместе.

Да. Утренняя жизнь в Янтарном остановилась. Все побросали дела и шли в одном направлении: сначала к поселку, а затем к холмам и лугам за поселком, выходящим к южной части Кромки.

Когда мы вышли к этим холмам, я невольно сглотнул.

Тут всё было уже готово.

На холмах были сложены шесть высоких курганов из сухого хвороста и промасленных бревен. Вокруг собирался весь поселок. Я видел Марту, которая недовольно переминалась с ноги на ногу. Еще неподалеку с группой молодых охотников стоял Гарт. И в этот раз все они были серьезны. Я ведь не спрашивал Грэма кто из молодых погиб. Возможно кто-то из их компании.

Хабен заметил меня и кивнул. Он был спокоен. Чуть дальше я заметил Эйну, которая встала в трех шагах от Марты и не проявляла никаких эмоций, только присматривалась ко всем вокруг. К Грэму подошел Борг Секач и что-то тихо сказал. Заметил я даже гончара Берга, у которого руки были в глине.

Да…пришли все.

Впереди, у самых погребальных костров, возвышалась мощная фигура Джарла.

Но задержался мой взгляд не на нем, и не на тех, кто укладывал завернутых в ткань тела погибших на возвышения.

Рядом с каждым возвышением стояли Одаренные. Шесть Огневиков, я это понял по тому, как огонь пробегал по их ладоням. Я узнал среди них и отца Эйры. Похоже, они были готовы приступить.

Я смотрел на это молчаливое море людей, на костры, на суровые лица охотников…

Да, вот теперь видно, что всё изменилось. Что Янтарный не тот, что Кромка забирает больше обычного, и что прежней жизни не будет. Это новая реальность. Более жестокая, чем раньше.

Интересно, понимает ли это Джарл и остальные?

Как только тела уложили как следует и люди отошли, Джарл скомандовал и все шесть Огневиков подошли к погребальным кострам и положили на них руки. С их пальцев сошло пламя и через миг, повинуясь их воле, начало с бешеной силой охватывать и хворост, и бревна, и тела погибших.

Граница Кромки.

Могильщик мерно покачивался на панцире гигантского рогатого жука. Тварь перебирала своими лапами, прокладывая путь сквозь густые заросли. Тихо перемещаться она не умела, поэтому ни о какой скрытности речи не шла.

Сейчас Могильщику было тяжело.

Под плащом, в самой груди, тревожно и болезненно пульсировало Сердце Роя. Оно было неспокойно и тянуло его куда-то на восточную часть Кромки. И он послушал его. Подумал, что посмотрит, что так беспокоит Сердце Роя.

Могильщик поморщился, потирая грудину. Пусть эти бесчисленные существа и находились под его контролем, всё же оставались у них и свои, неподконтрольные ему инстинкты. Как вот сейчас. Они рвались в восточную часть и он ничего не мог с этим поделать. И чем ближе он подбирался к источнику этого беспокойства, тем труднее становилось удерживать Рой в повиновении.

— Да успокойтесь вы, прожорливые твари! — пробормотал он.

Такое сильное беспокойство Рой испытывал в первый раз.

Остановился же Могильщик часа через два на краю небольшой поляны, земля на которой была неестественно выжжена. Или…высосона досуха.

Могильщик спрыгнул со своего жука и, подойдя к центру Проплешины, склонился над землей.

От увиденного у него перехватило дыхание.

Среди серой, безжизненной земли лежали десятки капель. Они были похожи на расплавленное золото и сияли чистой живой — той самой, золотой. От Древ.

Чья это кровь, ему не нужно было говорить.

Он осторожно, двумя пальцами взял золотую кровь. Энергия, ударившая от нее, заставила Сердце Роя забиться в экстазе.

— Страж…ранен… — тихо произнес он с легким страхом.

Теперь стала понятна причина беспокойства его насекомых. Рой имел схожую с со Стражем природу. Он тоже был в каком-то смысле Существом Древа. Пусть и не таким совершенным.

А отличительной чертой Существ Древа, как называл их про себя Могильщик, всегда была именно Золотая Кровь.

Могильщик медленно выпрямился, сжимая золотую каплю в ладони, и прищурился, вглядываясь в непроглядную, дышащую опасностями чащу Глубин.

— И кто сумел…и главное, кто посмел?

Ответом была тишина.

Изначально не планировал вписывать столько воспоминаний, но увидел комментарии и понял, что не все моменты, которые понятны мне, понятны другим. Поэтому чуть расширил, чтобы не было вопросов. Надеюсь, на многие вопросы ответил.

p.s. Загружаю с телефона, потому что интернет отключили, так что возможно большее количество опечаток чем обычно. Но это не точно…