Савва выдрал сапог из грязи, поймал за повод чужую ошалевшую лошадь и лишь после этого позволил себе оглядеть луговину.

Смотреть было тошно. Поперёк настила косо сидела телега. В истоптанной траве валялись сети с каменными грузилами по кромке. Его люди, Владычного полка воины, сидели и лежали вдоль дороги, спутанные, как куры на возу перед ярмаркой. Брат Фотий, первый силач полка, ворочался в рваных ячеях и не мог встать: ноги ему перехлестнуло волосяной петлёй.

— Перекличка! — рявкнул Савва. — Раненых к телегам!

Злые, живые голоса откликались вразнобой. Он слушал вполуха, а сам считал по головам, быстрее всякой переклички. Пятнадцать его. Часть Первушиных. Все. Помятые, порезанные, Фотий вон босой остался — но дышали все до единого.

Началась работа, злая и стыдная. Сети с людей спарывали ножами. Ячея была крепкая, просмолённая, добрая рыбацкая ячея, какой не жалко брать крупняк. Фотий, пока с него срезали петлю, ругался сквозь зубы так, что двое молодых прыскали, а потом спохватился, глянул на своё полковое облачение и покаянно перекрестился разбитой рукой.

— Прости, Господи. — Он пошевелил освобождёнными ступнями и зашипел. — Савва, ты глянь, чем взяли. Верёвочкой. Меня. Верёвочкой, как телка.

— Телка хоть на мясо берут, — буркнул сосед, выпутывая из сети свой меч. — А нас просто так уронили.

Раны считали тут же, на ходу. У двоих помяты рёбра — конём приложило, когда валились. У троих резаные руки, но неглубоко. Своими же клинками в свалке порезали. Игнату распороло рукав вместе с кожей, брату Луке рогатиной разбило скулу. Всё. Ни одной колотой, ни одной рубленой раны. Их не били. Именно вязали.

Савва встал над этим счётом, как над ямой.

Он знал, как выглядит место, где бандиты напали на караван. Кровью обычно всё залито. Трупы, вспоротые тюки, добитые раненые. А тут телеги стояли нетронутые, ни один бочонок не скачен, ни один узел не взяли. Люди вышли из-под земли, спутали бойцов, как гусей к торгу, взяли одного человека — и растворились в лесу.

Одного.

Так не грабят. Так исполняют заказ.

У опрокинутой ямы, где взяли Александра, валялось брошенное барахло. Савва присел и нашёл обломанную рогатину. Оборванный лапоть — старый, чиненый лыком поверх лыка, валялся неподалёку. Савва повертел лапоть в руках. Тати с добычи ходят в приличной обуви. В таком лапте ходит нищета, которой чинить уже нечего, а босым нельзя.

— Матвей! — Савва развернулся к логу. — Дети!

— Целы! — Матвей уже шёл навстречу. Он был белый, щека дёргалась, но шаг ровный. — Все трое при мне. Гришка…

За его спиной с телеги спрыгнул Тимка. Спрыгнул неудачно, упал на колено, вскочил и пошёл к лесу — прямо, через луговину, на ходу вытаскивая свой поварской нож.

— Куда! — Матвей поймал его за шиворот одной рукой.

— Пусти! — Тимка рванулся так, что затрещала рубаха. — Они же уходят! Пока мы тут стоим, они же уходят, Матвей! Пусти, я сле… я хоть след…

— След Первуша возьмёт. Первуша, не ты.

— Да что твой Первуша!.. — Тимка развернулся, и Савва увидел его лицо — перекошенное, мокрое, злое на весь свет разом. — Мы же рядом ехали! Я же рядом ехал, понимаешь⁈ Через две телеги! И ничего… ничего не…

Он задохнулся. Матвей молча притянул его за шиворот к себе, и Тимка ткнулся лбом ему в плечо, вздрагивая. Макар стоял тут же, у телеги. Он не рвался никуда. Он подбирал с земли рассыпанную при налёте кладь — кувшин, второй, туес с солью — и составлял всё обратно по местам, и только по тому, как он выравнивал каждый кувшин, доводя до какой-то ему одному ведомой правильности, было видно, что творится у парня внутри.

Гришку несли двое Первушиных. Малец не бился в руках — хуже. Он висел и молча тянулся назад, к первой телеге, где трава лежала, как после медвежьей лёжки. Там взяли Александра.

Савва присел перед мальцом на корточки.

— Гриша. Глянь на меня. — Сухие глазищи повернулись к нему. — Его не убили. Понял? Если бы хотели — убили бы тут. Это быстрее. Его унесли живого. А живых находят.

— Найдёшь?

— Найду.

Слово выпало раньше, чем он его взвесил, а взвешивать было уже нечего. Иларион вручал ему рыжего со словами: береги, как чашу на литургии. И он берёг, а на предпоследний день пути отдал — из своих рук, на проверенном мосту. Владычному полку сегодня плюнули в лицо, прилюдно. Утираться Савва не собирался.

— Первуша!

— Тут.

Первуша уже стоял рядом, грязный по брови. В руках он вертел обрывок волосяной верёвки: мял, щупал, нюхнул даже, как пёс чужой след.

— Конский волос, тройное плетение, — сказал он. — Так на лося вьют. Савва, это не тати. Половина крестьян это точно. Очень уж неумелые. Но трое-четверо из них брали грамотно. Нас взяли, как зверя берут: снастью да ямой. По науке.

— Крестьяне при ловчих. — Савва показал ему лапоть. — Глянь на обувку. Голь. А снасть просмолённая. На такую снасть у голи серебра нет.

— Или задаток им даден, а снасть сами вили. — Первуша бросил верёвку. — Про то в топях спросим.

— След возьмёшь?

— Уже беру. Толпа мужиков — не иголка, борозда за ними лосиная. — Первуша сплюнул и посмотрел в сторону леса без всякой радости. — Одно скажу сразу: кто снасть так ставит, тот и уходить обучен. Возьму троих, и жди меня — может, к ночи, может, к утру.

— С богом. Игнат!

Подбежал молодой владычник, поправляя распоротый рукав.

— Рука пишет? Тогда пиши, слово в слово. — Савва глядел, как Первуша с тройкой втягивается в лес. — «Оболенскому, в собственные руки. Сего дня поутру на тракте у Гремячего лога взят разбоем боярин Веверин. Взят живым, один. Товар не тронут, люди целы. Нападавших до сорока, снастью работали, ушли в болота. Розыск веду всеми силами. Савва». Всё. Коня бери моего, подорожную мою, и чтоб завтра к полудню грамота была в столице. Коня загонишь — не жалей.

— А спросят в пути чего?

— Молчи. За тебя грамота говорит.

Игнат умчался. Савва выпрямился и повёл взглядом по луговине. Раненых уже стянули к телегам. Матвей, никого не спросясь, ставил на камни котёл — эту породу Савва знал. Сашкины люди горе не плачут, Сашкины люди горе варят.

А у переправы тем временем копилось.

Съезд с моста запрудили остановленные караваны. Три купеческих обоза и один боярский, с прапором. От боярского через луговину уже шагал сотник в справном доспехе, и по развороту его плеч читалось за версту, что идёт человек ругаться: кто посмел перегородить государев тракт.

Савва пошёл навстречу, на ходу расправляя собственные плечи.

Перегородили, служивый. Верно понял. И это, даст Бог, только начало.

Сотник начал орать шагов за десять.

— Это что за самоуправство⁈ Кто велел тракт запирать⁈ У меня боярин на Совет спешит, а тут…

— Взят государев человек, — сказал Савва.

Сотник осёкся на полуслове. Подошёл ближе, оглядел луговину: спутанные сети, помятые владычники, косая телега на настиле. Гонор с него сходил на глазах, как пена с кружки.

— Кого взяли?

— Боярина Веверина. Государева человека по продовольствию. — Савва говорил без нажима. Нажим тут не требовался, вес был в самих словах. — Я Савва, старший охраны, Владычный полк. Розыск объявлен именем Князя и именем Владыки. Так что ты вовремя, сотник. Мне нужны твои люди.

— Мои? — Сотник моргнул. — Мы Голицынские, нам к Совету…

— К Совету твой боярин без тебя доедет, тракт впереди чистый. А вот если завтра спросят, кто был у Гремячего лога в день, когда пропал Веверин, и чем помог, — Савва помолчал ровно столько, чтобы сотник додумал сам, — то ответ «спешили мимо» твоему боярину не понравится. Веверин у Князя в чести. Слыхал, поди.

Сотник слыхал. Это было видно по тому, как он оглянулся на свой караван, что-то прикинул и стянул шлем.

— Два десятка дам. Больше не могу, охрана всё же.

— Два десятка годятся. Старшим кого?

— Сам встану.

— Добро. — Савва развернул его за плечо к переправе. — Твои перекрывают брод и обе стороны тракта. Всякого встречного-поперечного на опрос: кто, куда, что видел. Особо — про людей с болот. Нужно найти, кто торгует с ними, кто носил туда соль или железо. Понял? Не разбойников лови, разбойники в топях. Лови тех, кто с топями знается.

Сотник кивнул и пошёл поднимать своих. Голицынские мужики принимали новую службу без восторга. До Саввы долетело ворчание про «своих дел мало» и про то, что на Совете без них не спляшут. Ворчали, однако, уже расходясь по постам — сотник умел объяснять коротко.

А дела уже стояли к Савве в очередь, как просители к воеводе.

Первыми под опрос попали купеческие обозы. Старшины отвечали охотно, наперебой, только толку в их охоте было мало: ехали, никого не видали, а как началось у моста — молились. Один вспомнил, что третьего дня на стоянке двое чужих спрашивали про обозы из Вольного Града. Каких чужих? А бог их знает, милок. Один вроде рябой. Или бородатый. Приметы из купца сыпались, как мука из худого мешка, и все разные.

Зато при третьем обозе сыскались коробейники. Эти на вопрос, где берут товар, отвечали гладко: по деревням скупаем. А на вопрос, у кого брали лосиные кожи, начали потеть.

— Ну… мужички носят. Разные.

— Из каких деревень мужички?

— Дак… с разных, батюшка…

— С болот носят? — спросил Савва, глядя коробейнику в переносицу.

Коробейник взмок окончательно и посмотрел на напарника. Напарник изучал носки своих сапог с усердием монаха над Псалтырью.

— Вот что, торговые. — Савва забрал у первого короб и поставил рядом с собой. — Сидеть будете тут, при обозе. Отвечать станете человеку Тайного Приказа, он к утру воротится. Ему и расскажете про разных мужичков. А короба пока у меня побудут. Для сохранности.

Коробейники сникли и пошли под присмотр. Врали они не по злобе — по торговой привычке беречь поставщика, это Савва видел. Тем скорее Первуша их разговорит.

До сумерек он успел многое. Каждому купеческому старшине вручили слово: на всякой стоянке говорить про розыск, примет не жалеть. К ближней обители ушёл верховой с запиской для игумена: поднять приходы, слушать паперти, глядеть на лесных тропах, о всяком слухе слать весть. Церковная цепочка была быстрее любой княжеской почты — Савва знал это по службе и на неё рассчитывал больше, чем на все дружины разом. Второй верховой поскакал по окрестным деревням за охотниками: кто болота знает, тому серебро за день и прощение всех грехов перед лесной стражей, буде такие грехи имеются.

К ночи стоянку у переправы было не узнать.

Горели костры. У коновязи стояли чужие кони. Голицынские мужики несли караул на броде, купеческий писарь под фонарём переписывал набело листы с приметами. Матвей кормил всю эту ораву из двух котлов без роздыха, и Савва отметил, что к котлам подходят охотнее, чем к десятникам. У котлов люди разговаривались.

Он и сам подошёл за разговорами. Постоял в тени, за спинами. У ближнего котла голицынский мужик выспрашивал у брата Фотия, каков он из себя, пропавший боярин.

— Молодой, — говорил Фотий. — Рыжий. А боярства в нём на грош: сам с нами из одного котла ел, сам и варил через день. Такой каши, как он варил, я в жизни не едал, вот те крест.

— Скажешь тоже — боярин варил, — не поверил мужик.

— А вот и варил. Он этим, слышь, на Совете заведовать поставлен. Всем хлебом Севера. — Фотий помолчал. — Ты вот что. Ты завтра, как по деревням поедешь, мужикам тамошним про него расскажи. Что человек за простых людей. Пусть ищут. Такого искать — не за страх, за совесть будут.

Савва отошёл от костра тихо, как подошёл. На душе у него сделалось на волос легче. Фотий, сам того не зная, работал сейчас лучше всякого глашатая: молва про доброго боярина побежит по деревням впереди примет, а молва открывает рты, которые серебру не открыть.

Сам он встал у стола под навесом, где сменщик Игната расстелил карту здешних мест — кривую, купленную у ямщика, зато с болотами. Савва придавил углы плошками и стал наносить угольком: тут взяли, туда ушли, тут брод, тут гати, о которых сказал ямщик.

Гриша возник у стола неслышно, как возникал теперь весь вечер — то у одного костра, то у другого. Спать его Матвей укладывал дважды. Оба раза без толку.

— Дядь Савва. — Малец смотрел на карту. — Это болота, да? Он там?

— Там.

— А болота большие?

Савва посмотрел на бурое пятно, растёкшееся по чертежу на две ладони. Врать он не стал. Этому мальцу врать было без пользы. Он чуял враньё, как Первуша след.

— Большие, Гриша.

— Значит, искать долго. — Гришка сказал это ровно, по-взрослому, и от этой ровности у Саввы заныло под ложечкой. — Тогда я спать пойду, а то завтра сил не будет искать.

Он ушёл к телегам. Савва смотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на карту, на бурое пятно в две ладони.

Ночь тянулась. Савва обошёл посты — на броде стояли, у леса стояли, костры горели по уставу, вполсилы. Возле детской телеги он задержался. Все трое спали: Тимка носом в стену, Макар навзничь, ровно, как лёг, Гришка калачиком между ними, с ножиком в кулаке. Матвей сидел рядом на передке, не спал. Савва кивнул ему. Матвей кивнул в ответ, и оба не сказали ни слова, потому что говорить тут было нечего.

Первуша вернулся за полночь.

Он вышел из темноты к столу, мокрый по пояс, стянул шапку и сказал то, что Савва прочёл по его лицу раньше слов:

— Ушли. След до Гремячего ручья, а там в воду — и всё, обрезало. Я оба берега на три версты прошёл: выхода нет. Они по руслу шли, Савва. Долго шли, может, до самых топей. Это не мужики с перепугу бегали. Дорога у них торёная.

— Торёная, — повторил Савва.

Он смотрел на карту. Уголёк в его пальцах сам собой дополз до бурого пятна и остановился.

Около сорока человек. Снасть на лося. Ямы, крытые дёрном, копанные загодя. Торёная дорога по руслу в топи. Такое не собирается за неделю ватагой бродяг. Где-то там, в бурой глухомани, у этих людей было жильё, и туда, к этому жилью, унесли Александра.

— Первуша. — Савва положил уголёк. — Утром тебя коробейники ждут, я двоих придержал. Говорят, осиными кожами торгуют, а с кем — потеют. Разговори. Утром поедут искать людей, которые в эти топи ходят. Не «знают про них». Ходят. Бортники, охотники, деды старые — все, кто помнит гати. Начнём с деревень по краю болот и пойдём по кругу, пока не найду человека, который скажет: вот тут, за такой-то падью, живут.

— А найдёшь такого — что? Войском в топи не влезешь.

— Войском нет. — Савва свернул чертёж. — А я влезу. Сколько надо, столько и буду влезать. Они у меня его из рук взяли, Первуша. Из рук. Я теперь эти болота по кочке переберу.