Гордей принёс чёрный, закопчённый котёл.

Мы поставили его на камни у крайней землянки. Гордея я отправил за водой, сам развязал мешки и начал выкладывать корневища. За спиной стояла вся деревня, и я спиной чувствовал, как она смотрит.

— Женщины, кто с ножом дружит? — спросил я, не оборачиваясь. — Корни мыть и чистить. Нужны четверо.

Сначала была тишина. Потом сзади зашушукались, кто-то кого-то подтолкнул, и к котлу вышли двое: простоволосая, что кидалась к волокуше Ждана, и вторая, постарше, с тёмным сухим лицом. За ними осмелела третья. Ножи у всех были свои, на поясе, сточенные до узкой полоски.

— Мыть дочиста, тёмное соскабливать, белое резать вот так. — Я показал на первом корне. — И в котёл.

Работа пошла, а вместе с ней пошло то, что я знал по сотне кухонь: у огня люди перестают бояться. Старшая покосилась на меня раз, другой и не выдержала:

— А чего ж это будет, мил человек?

— Похлёбка. Корень рогозовый, лопушиный, клюква для запаха.

— Из рогоза? — Она недоверчиво понюхала белую мякоть. — Скотий же корм…

— А ты попробуй. Сырым.

Она попробовала и замерла. Глаза у неё сделались круглые. Кусочек молча ушёл соседке, от соседки третьей, и вдоль котла покатилось тихое «ахти», от которого мне стало теплее.

А от дальней землянки всё это время доносились голоса.

Там спорили всерьёз. Слов было не разобрать, хватало тона: сиплый бас Силантия ходил вверх и вниз, ему отвечал глубокий ровный голос, и время от времени врезался третий, высокий и злой. Один раз донеслось отчётливое «…а с выселок кто спросит, я⁈» — и опять всё стихло до гула.

Деревня делала вид, что не слушает, но слушала каждым ухом. Женщины у котла работали всё медленней. Мужики из моего конвоя топтались поодаль с лицами людей, которые знают, о чём спор, и очень стараются этого не показать. В землянке решали судьбу чужака. Чужак в десяти шагах варил деревне похлёбку. Я усмехнулся в котёл: обычная моя жизнь. Где-то решают, жить мне или нет, а я пока покормлю людей.

Вода вскипела. Корневища ушли в котёл, за ними лопух и горсть клюквы. Запах поднялся над выселками и я наблюдал, как он идёт по толпе. Поворачивались головы. Дети придвинулись на полшага.

Ближе всех стоял малец с тонкой шеей. Он держал сестрёнку за руку и смотрел уже на котёл.

— Тебя как звать? — спросил я.

Он вздрогнул и оглянулся: точно ли к нему.

— Ерошка. А это Улька. Сестра моя.

— Ерошка, есть дело. Мне нужен человек, который скажет, когда готово. Пробовать умеешь?

Он смотрел, не понимая. Я зачерпнул, подул, остудил и протянул ложку через головы женщин — через все правила, по которым кормят сначала работников, потом стариков, а детей последними.

— Пробуй. И говори честно: готово или пусть ещё варится.

Ерошка взял ложку двумя руками. Поднёс ко рту, медленно проглотил.

И молча заплакал, без единого всхлипа, продолжая держать ложку перед собой. Слёзы катились по восковым щекам, а он их, похоже, не замечал, и Улька дёргала его снизу за рукав: дай и мне.

— Готово, — выдавил он.

— Готово, — согласился я и отвернулся к котлу, потому что горло у меня перестало работать. Пришлось откашляться. — Миски, плошки, у кого что есть — в очередь! Сначала дети, потом старики, потом остальные. По половине черпака, добавка позже. Желудки после голода надо беречь. Ну⁈

Деревню прорвало. Загремела посуда, женщины строили детей в очередь, и над выселками поднялся гомон. Я черпал и разливал. Улька получила плошку второй. Ерошка — третьим, вместе с ложкой, которую так и не отдал.

За этим делом я пропустил момент, когда в дальней землянке стало тихо.

Заметил я изменения, когда деревня примолкла с краю. Я обернулся. От землянки к котлу шли трое — Силантий с шапкой в кулаке, незнакомый кряжистый мужик, в котором по злому прищуру угадывался третий голос, и старик с посохом.

Пахом шёл медленно и смотрел на то, что делается у котла. Он остановился в трёх шагах, и деревня замерла между нами.

И тут Ерошка — я не успел ни понять, ни двинуться — взял с камня чистую плошку, подставил её под мой черпак и понёс через круг старику.

— Деда Пахом. — Он задрал тонкую шею. — Поешь. Вкусно.

Пахом посмотрел на плошку. На мальца. Потом на меня из-под белых бровей. В этом взгляде было всё сразу: усталость, злость на мой ход и понимание, что никакой это не ход, что я просто так устроен и поделать с этим уже ничего нельзя.

Он взял плошку. Съел ложку, вторую, третью, не сводя с меня глаз. Доел до дна, вернул плошку Ерошке и сказал негромко, но так, что услышали все:

— Поговорим. Разговор у нас будет долгий.

Поговорим, дед, — кивнул я.

Землянка Пахома оказалась просторней прочих и почти пустой.

Лежанка, стол из тёсаных плах, лавка, в красном углу тёмная доска иконы. На столе горела лучина. Пахом сел под икону, указал мне на лавку напротив, и Силантий с кряжистым устроились по бокам от старика — не то советники, не то стража, не то свидетели. Дверь притворили, и гомон сытой деревни остался снаружи.

— Ну, — сказал Пахом. — Спрошу сперва я, а ты отвечай прямо. Кто ты таков? Мужики говорят — боярин, повар, чудной. Мужики у меня простые, им простительно. А я гляжу и вижу, что кафтан на тебе в цену всей моей деревни, рана у Ждашки закрыта, как знахарям не снилось, и еду ты в голом лесу берёшь, как из погреба. Так кто ты?

Врать этим людям было и бессмысленно, и противно. Я и не стал.

— Александр Веверин. Боярин, вотчинник Слободки, что при Вольном Граде. Государев человек. Еду на Большой Совет, отвечать перед Князем за продовольствие Севера. Тот обоз, что ваши разбили, вёз припасы для Совета.

Стало очень тихо. Лучина треснула. Кряжистый медленно, со свистом, выдохнул сквозь зубы. Силантий закрыл глаза, и по лицу его прошла судорога. Ему подтвердили худший из его страхов.

— Государев… — Пахом откинулся к стене. Он не испугался, отметил я, он именно посчитал. — Вон оно как. Стало быть, нам не боярина заказали. Нам заказали княжьего человека перед самым Советом. — Он повернулся к Силантию. — Понял теперь, старый, во что нас впрягли?

— Да я почём знал… — просипел Силантий. — Сказано было: обоз купеческий, при нём боярчик молодой…

— Помолчи. — Пахом снова смотрел на меня. — Теперь слушай ты, Веверин, потому что раз пошла правда, то пусть вся идёт. Утаивать нам друг от друга уже нечего: ты видел выселки, мы видели тебя. Так?

— Так.

— Мы — меркуловские. — Он сказал это слово, как выплёвывают кость. — С порубок бежали. Слыхал, может, как у Меркулова на порубках живут? Урок такой, что здоровый мужик за две зимы ломается. Кормят гнильём. За недоимку — батоги, за побег — ловчие с собаками, поймают — жилы вытянут, и это не сказка, я сам двоих таких хоронил. Вот и побежали. Семьями, с детьми, куда глаза глядят, а глаза глядят в болота, потому что в болота ловчие не суются. — Он повёл рукой вокруг. — Тут и сели. Третий год сидим. Первый год ещё ничего был, второй уже в брюхе слегка посасывало, но пережили, а этот вот… сам видишь. Землица тощая, зверя выбили, рыба — когда есть, когда нет. Прошлый год не уродило. Зиму на коре досидели. Ребятишек двоих… — он запнулся, впервые за весь разговор, — двоих не досчитались к весне.

Я молчал. Перед глазами у меня стояли вешала с бурой корой и Ерошкина шея.

— А в начале весны, — продолжил Пахом ровно, — Силантий с мужиками на заработки выбрались и нашёл его человечек — не спрашивай кто, торговый человечишко, из тех, что и с беглыми торгуют, и с ловчими дружат. И принёс уговор: есть работа для мужиков, которые лес знают. Обоз остановить на тракте да боярчика при нём… — старик посмотрел мне в глаза, — … кончить. Задаток вперёд, остальное по делу. Серебром платил.

— И вы взяли.

— И мы взяли. — Пахом не отвёл глаз. — Судить будешь?

— Сначала дослушаю.

— А чего слушать. — Он усмехнулся без веселья. — Ты в амбар наш заглядывал? Малый сруб, крайний. Там оно, серебро твоей смерти, и лежит. Зерном. Всё, до последней монетки, в семена ушло да в два мешка муки, что уже подъели. Стояли мы, Веверин, перед выбором, какой врагу не пожелаешь: или задаток этот брать, или к осени всей деревней ложиться. Посеемся — живём. Не посеемся — всё, что зимой терпели, зря терпели. Вот и вся наша правда. Хочешь — казни, твоё право теперь.

— А остаток?

— А остаток обещан по делу. — Пахом наклонился вперёд, и лучина осветила его лицо снизу, глубокими тенями. — И вот тут начинается то, ради чего я с тобой разговариваю, а не думаю, как тебя в болоте прятать. Считай со мной. Убить тебя мы не можем: мужики не дадут, да я и сам, — он глянул на дверь, за которой гудела деревня, — я и сам после сегодняшнего не дам. Отпустить не можем тоже, потому что ты государев человек, за тобой придут с дознанием, и дознание это по нашему следу выйдет аккурат сюда. А не исполнить уговор и молчать — тоже не можем, ведь человечишко тот знает, что заказ взят, придёт за ответом, а не получит — шепнёт ловчим про выселки, и конец нам без всякого дознания. — Старик развёл руками. — Куда ни кинь — всюду мы покойники, Веверин. Все три дороги в яму ведут. Я старый, я походил по земле, но такого тупика не видал. Потому спрошу тебя прямо, как ты мне отвечал: ты человек, по всему видать, умный. Умнее нас всех, вместе взятых.

Он замолчал, собрал бороду в кулак и закончил тихо:

— Найди четвёртую дорогу. Не для себя — себя ты, чую, и так вытащишь. Для них найди. — Он кивнул на дверь. — Для тех, что там с плошками сидят. А мы за это… — Пахом посмотрел на Силантия, на кряжистого, и оба медленно наклонили головы, — а мы за это твои будем. Как есть — твои.

Я не стал отвечать сразу.

Встал, прошёлся по землянке — три шага туда, три обратно, — и все трое следили за мной молча. Тупик Пахом разложил честно. Только прежде чем искать из него выход, мне не хватало ещё нескольких камней в кладку.

— Сначала вопросы, — сказал я. — Взяли вы нас красиво. Канава под второй телегой, ямы под дёрном, снасть, отход по руслу. Мои владычники — не обозные сторожа, их голыми руками не взять. Откуда у беглых пахарей такая наука?

Пахом с Силантием переглянулись.

— А чего уж теперь. — Силантий вздохнул. — Я у Меркулова в ловчей команде ходил, боярин. Беглых имал по лесам. И со мной ещё трое тут из тех же. — Он смотрел в стол. — Как сам сбежал, зарёкся людей больше не ловить. Вот, на тебе зарок и кончился. Только ты не думай… мы тебя брали, чтоб без крови. Я снасть ставил так, чтоб никого не помять. Грех и без того тяжкий.

Ловчий, значит. Имал людей — теперь сам беглый. Вот и вся разгадка засады, от которой скрипел зубами Первуша. Я кивнул и задал следующий вопрос:

— На тракте вас было десятка четыре. Сюда пришли пятнадцать. Где остальные?

— Идут, — сказал Митяй. — Врассыпную, каждый своей тропой, как уговорено. Кто завтра будет, кто послезавтра. Так положено, потому что толпой уходить — след оставить большой.

— Понял. Последнее. Человечишко ваш. Когда и где расчёт?

— Через седьмицу, — просипел Силантий. — На торгу, в селе за болотами. Он сам срок назначил. Сказал — раньше не суйтесь, пусть уляжется.

Седьмица. Я перестал ходить и сел к лучине, потому что картина сложилась, и картина требовала скорости.

— Теперь слушайте меня внимательно и не перебивайте. — Я обвёл всех троих взглядом. — Первое, и самое важное. Я уверен, что меня ищут прямо сейчас, пока мы тут сидим. При обозе остались полтора десятка Владычного полка и десяток Тайного Приказа. — мужики сглотнули одновременно и глаза выпучили. Проняло. — Старший над ними такой человек, который эти болота по кочке переберёт, я его знаю. Он наверное уже поднял тракт, деревни, Церковь — всё, что можно поднять. И когда его люди наткнутся на ваши выселки — а они наткнутся, вопрос дней, — здесь будет кровь. Ваши мужики с рогатинами, его монахи с мечами, и никто ни в чём не разберётся, пока не станет поздно. Этого допустить нельзя, и потому первым делом, ещё до рассвета, отсюда уйдёт ходок. С вестью от меня и со знаком, по которому мои поймут: я жив, пишу своей волей. Никишка дойдёт?

— Дойдёт, — сказал Силантий. — Никишка лёгкий, лес знает.

— Значит, Никишка. Как закончим, я растолкую ему слово в слово. — Я повернулся к Пахому. — Второе. Ваш уговор я закрою весь, но расплачиваться будете руками. Мне нужны люди, Пахом. Работники. У меня вотчина в Вольном Граде есть и еще на землях князя Соколова. Земля наследная, на ней я принимаю кого хочу — по закону, с записью в книги, так, что ни один ловчий и ни один Меркулов до вас не дотянется, не начав войну с государевым человеком. Определитесь, где жить хотите и там дома вам поставим, там работа за еду и серебро. В Вольном Граде школа для ребятни строится. Я вас отсюда заберу. Всех, до последнего деда и до Ульки с её плошкой.

В землянке стало очень тихо. Слышно было, как трещит лучина и как дышат трое немолодых мужчин.

— Заберёшь… — Митяй сглотнул. — А… это… сеяться-то как же? Зерно вон, купленное…

— А сеяться здесь незачем. — Я сказал это спокойно и усмехнулся. — Сам посуди. Земля тут тощая, ты первый сказал. Урожая она даст слёзы, и ради этих слёз вы просидите на выселках до осени — на выселках, дорогу к которым вот-вот узнает половина округи, потому что розыск идёт. А потом узнает Меркулов. Незачем это. Зерно ваше поедет с вами в посев уже на моей земле, там оно вдесятеро отдаст. Людей с этой болотины надо убирать, Пахом, и убирать быстро. Не бегом — я не зверь гнать вашу ребятню в таком состоянии, сперва откормлю, на ноги поставлю. Как окрепнете и как я улажу дела с розыском — уйдёте отсюда обозом, как люди, под защитой. Владычный полк — это Церковь. Через Церковь ловчие не ходят.

Молчали они долго. Лучина догорела до половины, и Силантий, не глядя, заменил её. Первым заговорил Пахом.

— Складно. Так складно, что страшно, Веверин. Только всё, что ты сулишь, стоит на твоём слове. Хоть тебя мужики и два дня несли, но я-то тебя первый вечер вижу. И знакомство наше, не забудь, с мешка на твоей голове началось. Почему я должен верить человеку, которого сам же убить подрядился?

— Верить не должен. — Я наклонился через стол. — Ты голова, вот и считай, а не верь. Захоти я вас утопить — мне и делать ничего не надо. Сразу вы меня не убили. Сиди тихо и жди, потому что меня ищут и найдут, а дальше ткнуть пальцем — и мужики твои идут на дыбу. Вместо этого я гоню ходока в ночь, чтобы розыск до вас не доехал. Зачем мне это? А затем, что живые вы для меня стоите больше мёртвых. Я видел вашу работу на тракте — моих владычников вы взяли, как детей, такое умение на дороге не валяется. Я увидел, как вы зиму сидели на коре, а семенное зерно не тронули, — а это дороже умения, такое могут только люди железной породы. Мне такие нужны. И последнее. — Я выпрямился. — Мне нужно, чтобы по этой земле перестали бегать голодные дети. Это моё, личное убеждение, в расчёт можешь не брать. Но оно тоже есть. Вот весь мой счёт, до монетки. Сходится он у тебя?

Старик смотрел на меня через стол. Потом перевёл взгляд на икону в углу, и губы его шевельнулись.

— Сходится, — сказал он наконец. — Не потому, что складно поёшь. Потому, что Ерошка тебе плошку понёс. Дети, Веверин, в людях не ошибаются, это я за долгую жизнь твёрдо выучил. — Он поднялся, тяжело опершись на посох. — Быть по сему. Силантий — буди Никишку, боярин ему слово даст. Митяй — обойди дворы: сход завтра, сам всё скажу, а до того чтоб языками не мели. А ты, рыжий… — Пахом посмотрел на меня сверху, и в светлых глазах его впервые мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Тебя деревня ужином обносила, поди. Свои-то полчерпака ел?

— Не успел, — признался я.

— Вот и я гляжу — не успел. Идём. — Старик толкнул дверь, и в землянку ворвался гомон сытых выселок. — Негоже. Кормилец, а голодный.