За двое суток мадам Фёкла постарела на пять лет и помолодела на двадцать.

Наталья видела такое впервые: женщина не спала две ночи, голос сорвала ещё вчера, двенадцать закройщиц держались на сбитне и страхе — и при этом глаза у мадам горели, как у девки перед первым свиданием. Она летала по салону, на ходу отдавая команды, и весь салон летал вместе с ней.

— Дуняша! Нитку! Не эту, чёрную шёлковую! Где утюг⁈ Кто остудил утюг, я спрашиваю⁈

— Фёкла Игнатьевна, всё готово уже…

— Готово будет, когда я скажу «готово»!

Девчонки сидели у окна рядком, как воробьи на жерди, и ждали.

Марфа не могла молчать уже четверть часа и потому громко, на весь салон, шептала:

— А я говорю, они там уснули. Здоровые мужики одеваются дольше, чем я.

— Они не одеваются, — сказала Ольга. — Они воюют. Слышишь?

За плотной ширмой в глубине салона шла война. Оттуда доносилось сосредоточенное сопение, сдавленная ругань и спокойный голос Веверина, каким объясняют очень терпеливые люди очень простые вещи очень бестолковым ученикам.

— Петлю вниз. Вниз, Тимофей. Теперь короткий конец сквозь неё.

— Да я ж так и… Саш. Саш, она меня душит.

— Это не она. Это ты затянул сильно.

— А зачем тут вообще дырки⁈

— Не ори. Матвей, что у тебя?

— Пуговицы, — сказал голос Матвея с глубоким недоверием. — Их одиннадцать. Зачем человеку одиннадцать пуговиц?

— Затем. Застёгивай снизу вверх, нижнюю оставь.

— Почему нижнюю?

— Потому что так носят.

— Кто носит?

— Будут носить, — сказал Веверин. — Макар?

— Готово, — сказал Макар.

— Гришка?

— А я сам завязал! — Голос у Гришки звенел от гордости. — Сам! Вообще без тебя!

— Криво же.

— Зато сам!

Наталья прикусила ладонь, чтобы не рассмеяться в голос. Марфа рядом тихо постанывала. Даже Ольга оставила свои ногти в покое.

Одна Анна не улыбалась.

Она сидела на краешке, прямая, руки на коленях, и смотрела на ширму так, как смотрят на дверь, из-за которой сейчас выйдет либо радость, либо беда, и неизвестно, что хуже.

— Всё, — сказал за ширмой Веверин. — Выходим.

Мадам Фёкла метнулась к ширме, взялась за край, обернулась на девчонок — глаза у неё были круглые и торжественные — и отодвинула её в сторону.

В салоне стало тихо.

Наталья потом честно пыталась рассказать Глашке, что она увидела, и не смогла. Слова были все какие-то не те. Потому что по отдельности всё было понятно: чёрное сукно, жилеты, белые рубахи, начищенные сапоги. А вместе получалось то, от чего у неё перехватило горло и по рукам побежали мурашки.

Перед ними стояли пятеро.

Не поварята это были и не «люди боярина Веверина». Пятеро в чёрном, одинаковом и строгом, и одинаковость эта работала, словно воинский строй, где каждый по отдельности — человек, а вместе — сила. Приталенный крой делал плечи шире, силуэты — жёстче, и даже стояли они теперь иначе. Прямее. Тяжелее.

Матвей — высокий, спокойный, застёгнутый на все свои одиннадцать пуговиц, кроме нижней, — выглядел как молодой управляющий державой, а не хозяйством. Макар — узкий, тёмный, с неподвижным лицом — как человек, которого нанимают, когда всё остальное не помогло. Тимка…

Наталья посмотрела на Тимку и забыла, что хотела сказать.

Поварёнок с обожжёнными руками исчез. У окна стоял высокий парень в чёрной тройке, дёргал жилет вниз — жест был вчерашний, мальчишеский, а всё остальное уже нет, — и смотрел на неё колюче и смущённо разом.

— Ну чего? — не выдержал он.

— Ничего, — сказала Наталья. — Стой ровно.

— Я ровно стою.

— Вот и стой.

Марфа рядом издала звук закипающего чайника.

А через середину салона, не дожидаясь, пока на него посмотрят, гордо вышагивал Гришка — маленькая копия взрослых, тройка, крохотная бабочка набок, — и вышагивал он с таким лицом, что было ясно: сегодня лучший день его жизни, а кто не понял, тому он объяснит.

— Я первый оделся, — сообщил он девчонкам. — Раньше Тимки.

— Врёшь, — сказал Тимка.

— Раньше!

— Тебя Саша одевал наполовину!

— Бабочку — сам!

Веверин вышел последним.

И вот тут мадам Фёкла охнула, нашарила рукой стул и села.

Наталья её понимала. Чёрная тройка сидела на нём так, будто он в ней родился. Широкие лацканы, жилет, ослепительная рубаха и бабочка — маленькая, наглая, невозможная. Ни одного украшения, ни одной цветной нитки. На фоне всего, что носила столица он выглядел как лезвие ножа среди ложек.

Он прошёл вдоль строя, поправил Матвею цветной платок, одёрнул Гришке бабочку — Гришка возмутился: «Сам же!» — «Сам, сам», — и повернулся к мадам.

— Фёкла Игнатьевна. Давайте расчёт.

— Какой счёт… — слабо сказала мадам, обмахиваясь ладонью. — Голубчик. Вы хоть понимаете, что я сделала? Я такого не шила никогда. Никто не шил. Дуняша! Дуняша, смотри и запоминай, такое раз в жизни бывает!

— И, тем не менее, я должен вам за прекрасную работу, — повторил Веверин. — Половину заплатил, а половина осталась, — он выложил мешочек на стол. — Тут немного сверху за срочность.

— Лекала мне… — Мадам Фёкла посмотрела на строй у ширмы, и Наталья увидела, как в глазах у неё сквозь слёзы восторга проступает трезвый, хищный расчёт. — Голубчик, ко мне же завтра очередь встанет. От заставы до заставы.

— Встанет, — согласился Веверин. — Так шейте. Я вам даже идею подкину. Можно делать без жилета, можно комбинировать. От меня точно люди придут.

Анна молчала так, словно онемела.

Наталья смотрела на подругу и видела, как у Аньки заняты руки — собственным локтем, как всегда, — и как она ни разу, ни на мгновение, не подняла глаз выше бабочки.

Посмотреть на него целиком она себе не разрешила.

Фёкла смотрела на Веверина как на стихийное бедствие. Потом тряхнула головой, встала.

— Готово, — сказала мадам, критически оглядев парней, и отступая. — Теперь всё. Теперь идите. Идите-идите, покажите себя городу, я в окно смотреть буду!

Веверин оглядел своих.

— Так, — сказал он. — Идём спокойно, не спешим.

На улицу они вышли в предзакатный час, когда солнце лежит низко и золотит пыль, — и столица уже ждала.

Наталья поняла это, едва открылась дверь. Напротив салона, у ткацкой лавки, которая в этот час сроду не торговала, прогуливались люди. Много людей. Прогуливались они старательно и бесцельно, взад-вперёд по одному и тому же десятку шагов, и все как один оказались тут совершенно случайно.

Первой Наталья увидела карету Голицыных, поставленную так удачно, что из её окна просматривалось крыльцо салона целиком. Из окна торчал лорнет.

— Они что… — начала Марфа.

— Они всё, — сказала Ольга. — Двое суток прошло. Весь город знал срок.

Пятеро в чёрном сошли с крыльца — и улица перестала притворяться.

Лорнет в каретном окне медленно поехал вниз вместе с рукой. Девицы Бехтеревы — все, сколько их было, при маменьке и при какой-то чужой тётке, прихваченной, видимо, как свидетель, — застыли у лавки неровным рядком. Младшая забыла закрыть рот. Вдова Салтыкова, стоявшая ближе всех к крыльцу, поднесла ладонь к груди и осталась так стоять.

А пятеро шли и золотая от заката улица делала всё остальное. Замолкали купцы у лавок. Водовоз придержал лошадь. Стражники у перекрёстка сами собой подобрались.

— Александр Владимирович! — Вдова Салтыкова опомнилась первой, на то она и была Салтыкова. — Александр Владимирович, голубчик, а что же это… как же это называется, что на вас?

— Костюм, — сказал Веверин, не сбавляя шага.

— А… а где ж такое?..

— У мадам Фёклы.

Больше он ничего не добавил, а больше и не требовалось. Наталья, оглянувшись, увидела, как вдова разворачивается к салонному крыльцу с решимостью полководца, как от лавки к тому же крыльцу уже двинулись Бехтеревы всем выводком и как дверца голицынской кареты распахивается на ходу.

— Фёкла говорила, месяц очереди, — сказала Ольга. — Она ошиблась.

— Насколько?

— Очередь займут сегодня. До темноты. И растянется она месяца на три.

Они шли по городу и никто не понимал, кто это идёт, но чётко осознавали, что это идёт власть.

— Мамочки, — тихо сказала Марфа. — Наташ. Это же мы их такими сделали.

— Это Фёкла их такими сделала, — честно сказала Наталья. — А мы привели.

— Нет, — сказала Ольга.

Она смотрела вслед чёрным спинам, и в её томном голосе не осталось ни капли лени.

— Такими их сделал он. Фёкла только сукно подобрала.

Впереди, у ворот подворья Владычного полка, ждал седой широкий человек в тёмном, по-военному простом кафтане — прямой, как копьё, с белыми усами. Увидев идущих, он не двинулся навстречу. Он стоял и смотрел, как они подходят, и по мере того как они подходили, усы его медленно расползались в стороны.

— Ну, — сказал он, когда Веверин остановился напротив. — Теперь понятно, зачем ты меня в лучший кафтан обрядил. Это чтоб я на вашем фоне совсем уж нищим не выглядел.

— Немного помогло, — сказал Веверин с ухмылкой.

— Вижу, что не помогло. — Старик хмыкнул, оглядел строй ещё раз, задержался на Гришке, и в глазах у него что-то дрогнуло. — Молодой тоже на Совет?

— Он — в первую очередь. Он у меня четвёртый раунд выигрывал.

— Наслышан. — Старик посмотрел на Гришку сверху вниз. — Боярам в глаза смотреть умеешь, воин?

— Умею, — сказал Гришка. — Они первые отводят.

Старик крякнул.

Ворота открылись изнутри — двое владычников в чёрном оглядели чёрный строй, переглянулись, и один одобрительно наклонил голову: свои по цвету.

— Наташа. — Веверин обернулся. — Спасибо. Дальше мы сами.

— Знаю. — Наталья вдруг почувствовала, что у неё щиплет в носу, и рассердилась на себя. — Идите уже. Делайте свою… своё государево что-то там.

— Придёшь завтра?

— Приду.

Тимка у ворот обернулся — последним, уже на пороге. Ничего не сказал. Только поднял руку и Наталья подняла свою.

Ворота закрылись.

Девчонки стояли на золотой пустеющей улице, и Марфа первая нарушила молчание:

— Я выхожу за кого-нибудь из них замуж, — объявила Марфа. — Мне всё равно, за которого. Наташ, у тебя который занят? Чтоб я знала.

— Марфа!

— Что — Марфа? Я практичная.

— Забирай любого, — сказала Ольга. — Кроме главного.

Сказано это было так буднично, что Наталья не сразу поняла. А когда поняла, у неё отнялся язык.

— Что? — переспросила Марфа.

— Веверин мой, — сказала Ольга. — Я решила.

Она смотрела на закрытые ворота.

— Оля, — осторожно сказала Наталья. — Ты же его сегодня второй раз в жизни видишь.

— Третий. И устала смотреть на столичных женихов, Наташа. Я знаю, как выглядит плохой шов. — Ольга повела плечом. — А это работа чистая.

— Он тебе не отрез сукна!

— Все мы отрез сукна, — сказала Ольга философски. — Вопрос, кто кроит.

Наталья открыла рот, закрыла — и посмотрела на Анну.

Анна стояла чуть в стороне и глядела на закрытые ворота. Лицо у неё было спокойное, усталое и на одно короткое мгновение совершенно беззащитное — а потом она почувствовала взгляды и выпрямилась.

— Поздно уже, — сказала она. — Едем по домам. Мне завтра на кухню с утра.

И пошла к возку первой.

Марфа посмотрела ей вслед. Потом на Ольгу. Потом на Наталью — и в кои-то веки ничего не сказала.

* * *

Ярослав маялся.

Палату на подворье монахи отдали большую, трапезную. Тут был длинный стол, тяжёлые лавки, свечи в кованых поставцах. Пятнадцать родов рассаживались по-свойски, но с оглядкой — как рассаживаются люди, которые сидели рядом на Совете, а вот за один стол попали впервые.

Разговор шёл вполголоса и весь про одно.

— … я тебе говорю: неспроста нас таких собрали, — гудел Тучков соседу. — Ты глянь по лавкам. У меня подводы. У Пенькова смола и бочки. У тебя куры. Соль вон сидит. — Он кивнул на Одоевского. — Это ж, кум, ту самую цепь обсуждать и позвал нас рыжий.

— Какой я тебе кум, — рассеянно отвечал Глебов, но по лицу было видно: про цепь он и сам додумался и теперь прикидывал, где в этой цепи его куры.

— А я слышал, — понизил голос кто-то из Ржевских, — что Соколовым он давно уже сыр поставил и колбасу. У меня детишки ее за обе щеки едят, но дорогая, зар-раза.

— А ты подешевле спроси у Святозара Игоревича.

Спрашивать у Святозара Игоревича никто не решался, но поглядывали на отца всей палатой — и Ярослав видел, что отцу это нравится. Он сидел, сложив руки на животе, со скучающим лицом человека, который знает ответ на загадку и никому не скажет.

Мещерский — сухой, желчный, сосед по Верхней волости, отец с ним лет десять вежливо здоровался и не более, — наконец не выдержал первым:

— Святозар Игоревич. Мы тут все взрослые люди. Давеча при нас покойник воскрес, бороды на кон встали, а нынче нам письма на неполный лист: пожалуйте вечером на подворье. И приехали ведь все, — он обвёл палату рукой, — все до единого, заметь. Так просвети соседей: чего ждать?

— Работы, — сказал отец. — Столько, сколько твой род ещё не работал.

— Утешил. — Мещерский пожевал губами. — А сам-то он где? Время назначил, солнце село.

— Придёт. Этот всегда приходит.

И тут за дверями стало тихо. Тишина пришла со двора.

Сначала смолк дальний говор владычников. Потом простучали шаги и стихли у самых дверей, так что стало слышно, как потрескивают свечи. Тяжёлые створки повернулись. Открывал их Савва, сам, своими руками, и Ярослав успел удивиться этому раньше, чем увидел входящих.

Гул за столом оборвался.

Ярослав знал Саню давно. Видел его в поварском кителе, в саже по локоть, с чеканом в руке. Видел в крови, в муке, в горячке работы. Он честно полагал, что удивить его этим человеком уже нельзя.

В палату входил чёрный строй.

Саня шёл первым. Чёрный костюм сидел на нём как влитой, белая рубаха резала глаз, на шее чернела маленькая наглая штука, какой Ярослав не видел ни на ком и никогда. Следом, нога в ногу, шли Матвей, Макар и Тимка. Никто их не учил так ходить, Ярослав знал это точно, а шли они как один человек, и от этого шага по хребту прошёл холодок, знакомый ему по отцовским смотрам. Рядом с Тимкой вышагивал маленький, важный Гриша.

Замыкал строй прямой седой старик в тёмном кафтане.

Вот тут Ярослав споткнулся, потому что старика он знал. И не он один.

За столом со стуком опустилась чья-то недонесённая кружка.

— Вяземский, — тихо сказал отец.

Палата смотрела. Тучков застыл с открытым ртом, да так и сидел, забыв его закрыть. Одоевский медленно приподнимался с лавки, сам того не замечая. Молодой Глебов взялся за ворот, застегнул верхнюю пуговицу, одёрнул полы. Второй Глебов покосился на брата и сделал то же самое. Пеньков убрал со столешницы чёрные от смолы пальцы и спрятал их под стол. Кто-то из Ржевских шёпотом, слышным на всю палату, спросил соседа: «Это чего у него на шее?» Сосед не ответил.

Один Мещерский не шелохнулся. Сухой старик смотрел из своего угла, прищурясь, и Ярослав видел, как за этим прищуром быстро работает голова.

Ярослав опустил взгляд на собственный кафтан.

Кафтан был парадный, золотом по синему. Отец с утра велел одеться как на смотр, и Ярослав одевался с удовольствием. Теперь он сидел в этом золоте и с внезапной, совершенно мальчишеской досадой понимал, что выглядит рядом с чёрным строем, как расписной петух рядом со стаей волков.

Хочу такой же, подумал он. Костюм. Такой же. Завтра же.

Саня дошёл до головы стола и неторопливо оглядел палату.

— Господа. Все доехали, никого не ждём. Это я ценю.

Слабый смешок прошёл по лавкам и стих сам собой.

— Прежде чем сядем, познакомлю, кто не знаком. — Сашка повёл рукой, и седой старик встал с ним рядом. — Глеб Дмитриевич Вяземский. Воевода. Всю жизнь воевал для державы, теперь будет строить для нас. С этого дня всё, что у нас варится, коптится, едет по трактам и лежит в амбарах, стережёт его служба. Конвои при обозах. Посты при варницах и складах. Разъезды на дорогах.

Палата молчала один удар сердца.

Потом прорвало.