Утро у Глеба Дмитриевича не задалось с самого пробуждения, потому что было мирным.

Он спустился во двор, обошёл конюшню, придрался к конюху за плохо вычищенного коня, послушал, как тот оправдывается, и понял, что даже ругаться неинтересно. Конюх был прав: конь застоялся так же, как его хозяин. В столичном особняке Вяземских всё было в порядке. Крыша не текла, челядь не воровала сверх приличного, сестра шла на поправку.

Жизнь наладилась, и от этого хотелось выть.

Глеб Дмитриевич сел на колоду у поленницы, взял топор, повертел и отложил. Дрова были наколоты. Всё было наколото, натоплено, посчитано и убрано.

Всю жизнь он просыпался с мыслью о том, кто сегодня попытается его убить. Потом война кончилась, он вышел на покой, повёз сестру лечиться — и оказалось, что покой похож на тёплую воду. Сперва приятно, потом начинаешь в ней растворяться.

В Вольном Граде хоть было весело. Там был рыжий повар, вокруг которого события закручивались, как щепки вокруг водоворота. Покушения, Гильдия, Тайный Приказ, Владычный полк, выбивающий двери. Глеб Дмитриевич вспоминал зиму как лучшее время за последние годы, и ему было стыдно перед сестрой за это воспоминание — она-то в эту зиму умирала.

Из дома вышла Катерина.

Постояла на крыльце, посмотрела во двор невидящими глазами, развернулась и ушла обратно. Через минуту вышла снова, дошла до ворот, зачем-то посмотрела на улицу и вернулась в дом.

Глеб Дмитриевич проводил племянницу взглядом.

Вот и Катька маялась. С самого отъезда из Вольного Града ходила дёрганая: то весёлая без причины, то злая без повода, то часами сидит у окна с вышивкой, не сделав ни стежка. Как новость пошла, что Веверин погиб, стало ещё хуже. Он знал, что это такое, — насмотрелся за жизнь и на молодых дружинников, и на девок. Только говорить с ней об этом было бесполезно. Начнёшь — окрысится и уйдёт.

А вчера совсем.

Вчера столица встала на уши, и к вечеру слухи докатились даже до их тихой улицы. Мёртвый Веверин, по которому неделю служили панихиды, вошёл живым в Государев Совет. С хлебом и солью. А потом — тут рассказчики начинали путаться и божиться — поспорил со всей думой. Поставил своё боярство против боярских бород, и Великий Князь скрепил спор печатью.

Глеб Дмитриевич, услышав это от знакомого сотника, хохотал так, что перепугал прислугу.

Живой. Живой, зараза рыжая! Он и не верил до конца в эту смерть — не тот человек, чтобы сгинуть в болоте от разбойничьей стрелы, — а всё же отлегло так, что вечером он выпил лишнего и порывался ехать на подворье Владычного полка обниматься. Не поехал: соображения хватило. У парня сейчас дел выше головы, не до старых знакомых.

А Катька, когда услышала…

Вот тут Глеб Дмитриевич и понял, отчего племянница не находит себе места. Она выслушала новость молча, очень прямо, ушла к себе и не выходила до утра. А утром глаза у неё были такие, что он предпочёл не спрашивать.

Сохнет девка. Сохнет по рыжему повару, который тогда, в Вольном Граде, спас её мать, принял её неловкое объятие на прощание — и уехал, не обернувшись. Для Катьки, по которой столица сходила с ума, это было внове: человек, которому она оказалась не нужна.

Такое, знал Глеб Дмитриевич, не лечится ничем, кроме времени. Или другого человека.

Он вздохнул, поднялся с колоды и решил пойти проверить оружейную, которую проверял позавчера.

Дойти не успел.

В ворота застучали, дворовый мальчишка метнулся открывать, и через двор к Глебу Дмитриевичу побежал старший слуга — с лицом настолько ошалевшим, что воевода машинально прикинул, где стоит ближайший клинок.

— Боярин! Глеб Дмитриевич! Там… к вам…

— Не мямли.

— Боярин Веверин пожаловал! Тот самый! Который… который живой!

Глеб Дмитриевич посмотрел на слугу. Потом на ворота.

В воротах, отряхивая с сапог уличную пыль, стоял Сашка — в чёрном кителе со стойкой, с серебряными пуговицами, рыжий и спокойный, будто заходил вчера и позавчера. За его плечом стоял высокий парень, Матвей кажется, с кожаной сумкой через плечо и внимательными глазами, которые уже успели пересчитать двор, ворота и людей на нём.

— Глеб Дмитриевич, — сказал Сашка. — Здравствуй. Найдётся час?

Воевода почувствовал, как утро перестаёт быть мирным, и заулыбался.

— Для покойника — хоть два.

* * *

Усадить гостей Глеб Дмитриевич решил в кабинете — и не успел.

Он ещё только вёл их через сени, прикидывая, велеть ли подать вина или сперва расспросить, как наверху хлопнула дверь. По лестнице простучали быстрые шаги, потом шаги запнулись, стихли — и вниз Катерина сошла уже неспешной, гуляющей походкой, какой ходят люди, у которых нет никакого дела и не было никогда.

— Дядя, я хотела спросить про… — Она подняла глаза и остановилась. — Ой.

— Ой, — согласился Глеб Дмитриевич.

Врать девка не умела с детства. То есть умела, и виртуозно, — чужим. А вот своим — нет, и сейчас по её лицу можно было читать, и что новость о госте она услышала через окно, и что четверть часа назад была простоволосая, а теперь причёсана, и что платье на ней то самое, тёмно-винное, которое она надевала по большим случаям.

— Александр Владимирович, — сказала Катерина светским голосом. — Какая неожиданность. Вы живы.

— Здравствуйте, Екатерина Андреевна. Жив.

— Вся столица вас оплакивала.

— Мне говорили, — Веверин, кажется, шутил.

— Я тоже… — она запнулась на полмгновения, — … слышала об этом. Панихиды, колокола. Очень трогательно было.

— Жаль, пропустил, — Сашка усмехнулся.

Глеб Дмитриевич кашлянул в кулак. Сашка стоял спокойный, вежливый и непробиваемый, как стена детинца, и воевода видел, что племянница об эту стену уже ударилась и сейчас злится — на него, на себя и на весь белый свет.

— А мы с Александром Владимировичем в кабинет, — сказал Глеб Дмитриевич. — Дела у нас.

— Конечно. — Катерина повела плечом. — Не буду мешать. Я, собственно, мимо проходила.

— По лестнице.

— По лестнице, дядя. В этом доме, представь себе, я иногда хожу по лестнице.

И тут она увидела Матвея.

Тот всё это время стоял на шаг позади Сашки. Катерина скользнула по нему взглядом, как скользят по чужой свите… и взгляд запнулся. Было отчего, потому что Матвея Глеб видел последний раз на ужине и парень сильно изменился.

Глеб Дмитриевич это заметил, потому что замечать такие вещи было его ремеслом.

Парень был русоволосый, с ямочками на щеках и спокойным взрослым лицом. Одет просто и чисто. Смотрел он на Катерину без всякого смущения и без наглости и первым наклонил голову:

— Боярышня.

— Это Матвей, — сказал Сашка. — Мой старший. Веду его в дело, пусть слушает.

— Старший? — Катерина перевела взгляд с рыжего на русоволосого. — Брат?

— Сын, — Сашка ухмыльнулся шире.

Катерина моргнула. Глеб Дмитриевич с удовольствием наблюдал, как она считает в уме и как счёт не сходится.

— У вас взрослый сын, — сказала она наконец.

— Приёмный, — сказал Сашка. — У меня их больше десятка. Ещё дочь есть.

— Больше десятка.

— Ага.

— Вы полны сюрпризов, Александр Владимирович, — сказала Катерина тоном, в котором вежливость висела на последнем гвозде.

— Мне говорили, — сказал Сашка. — Глеб Дмитриевич, так что кабинет?

— Кабинет, кабинет. — Воевода спохватился и повёл рукой. — Прошу. Катюша, вели подать нам сбитня. И… — он подумал, — … и к матери загляни, она вчера про Александра Владимировича спрашивала. Обрадуй, что живой и в нашем доме.

Это был ход конём, и Глеб Дмитриевич немедленно себя за него похвалил, потому что не выгнал, а дал поручение, да ещё такое, от которого не откажешься.

Катерина посмотрела на дядю. Дядя посмотрел на неё с лицом честного человека.

— Конечно, — сказала она. — Матушка будет счастлива.

Она пошла вверх по лестнице — спина прямая, подбородок вздёрнут, — и на повороте, где лестница уходила из виду, на долю мгновения обернулась.

Посмотрела она при этом, отметил Глеб Дмитриевич, уже не на Сашку.

* * *

В кабинете было натоплено и тихо. Глеб Дмитриевич усадил гостей, дождался, пока девка внесёт сбитень и уберётся, и только после этого позволил себе спросить:

— Ну?

— Что — ну?

— Всё — ну. Столица тебя месяц отпевала. Я, старый дурак, свечку за упокой ставил. Рассказывай.

— Свечка не пропадёт, — сказал Сашка. — Перезачтётся.

— Типун тебе. — Глеб Дмитриевич пододвинул ему кружку. — Говори, что можешь. Чего нельзя — не говори, я пойму, дело государево.

— Вам можно всё. Затем и пришёл. — Сашка отпил и поставил кружку. — Только история длинная, Глеб Дмитриевич. И половине вы не поверите.

— Я вчера в спор на бороды поверил. Меня теперь трудно удивить.

— Посмотрим.

Первые же слова Глеб Дмитриевич принял с холодком вдоль хребта.

Взяли на тракте, у Гремячего лога. Обоз шёл под Владычным полком и людьми Тайного Приказа, и всю эту охрану — монахов, что стоят десятка дружинников каждый, — положили за минуту. Без единой смерти.

— Стой. — Глеб Дмитриевич подался вперёд. — Как это — без единой? Чем брали?

— Сетями. Рыбацкими, с грузилами по кромке. Ямы под дёрном, копанные загодя, волосяные петли, какими лося берут. Моих спутали, как кур на возу: ни одной раны глубже пореза. Меня в дерюгу — и в болота.

— Владычный полк. Сетями. — Воевода откинулся на спинку. — Я таких умельцев не встречал. Кто?

— Ловчие. Бывшие. Люди, которые всю жизнь брали зверя и беглых, а потом сами стали беглыми.

— Беглыми? — Глеб Дмитриевич поднял бровь. — Погоди-ка. Тебя взяли мужики?

— Меркуловские мужики, — сказал Сашка. — С порубок. Третий год в бегах, сидят выселками посреди болот. Зиму просидели на коре. Двоих детей к весне не досчитались.

Глеб Дмитриевич посмотрел на Матвея. Парень сидел у стены прямо, не встревая, но на этих словах у него дрогнула щека — и воевода понял, что мальчишка тоже там был.

— А ты им зачем… — начал он и осёкся, потому что уже посчитал сам. Голодная деревня не выходит на государев обоз ради каши. — Заказ.

— Заказ. Нашёлся торговый человечишко и дал заказ: обоз остановить, боярчика при нём кончить. Задаток серебром, вперёд.

— И они взяли.

— Взяли. А знаете, куда серебро дели? — Сашка усмехнулся без веселья. — В зерно. Всё, до последней монетки, — в семена. У них выбор стоял простой: моя смерть или к осени всей деревней ложиться.

Глеб Дмитриевич помолчал.

— Взяли, стало быть, — сказал он. — А ты сидишь у меня в кабинете и сбитень пьёшь.

— Дорога длинная была. — Сашка повёл плечом, как о пустяке. — У них раненый горел, я его вытащил. Мох, отвар, дело нехитрое. Потом сварил им ужин из того, что под ногами лежало. Потом ещё раз сварил. К выселкам мы пришли уже не то чтобы пленник с конвоем. Попутчики.

Воевода отставил кружку.

За долгую жизнь он наслушался историй про плен. Люди в плену держались, ломались, бежали, выкупались — всякое бывало. Человека, который перевербовал собственный конвой похлёбкой, он встречал первый раз.

— Дальше, — только и сказал он.

Дальше был староста. Сашка пересказал стариковский расчёт.

— Толковый старик, — оценил Глеб Дмитриевич. — Честно посчитал. Я бы с ним выпил.

— Выпьете ещё. Он мне четвёртую дорогу заказал. Не для себя — для деревни.

— И ты нашёл.

— Я их забираю. Всех, до последнего деда. На свои земли, с записью в книги, под работу и плату.

— Стоп. — Глеб Дмитриевич поднял ладонь, и голос его сам собой сел в служебный тон. — Они тяглые, Александр. Меркуловские. Побег права не гасит: хоть десять лет пройди, по Правде они его. А ты со своей записью — сманивание чужих людей, как есть. Меркулов с этим не в суд пойдёт. Он с этим на Совет пойдёт.

— Слово в слово, — сказал Сашка. — Так мне человек Тайного Приказа и выложил, у костра. Стена. И стену эту не объехать — её ломать надо там, где законы пишут.

Глеб Дмитриевич начал понимать за миг до того, как Сашка договорил, и от этого понимания по спине прошло второй раз — уже морозом.

— Спор твой вчерашний, — медленно сказал он. — Мне пересказывали, что ты там условия ставил. Про мужика что-то.

— Три послабления. Вписаны в спор при думе, под печать.

— Это ты под них? Под сотню душ на болоте?

— Это я под всех мужиков Севера. — Сашка посмотрел прямо. — Но и под них тоже.

Глеб Дмитриевич встал, прошёлся до окна и обратно.

Вчера ему пересказывали спор как удальство. Наглец поставил боярство против бород, красиво, дерзко, безумно. А наглец, выходит, стоял перед думой и держал в голове болотную деревню, которой без его спора не жить. Играл на своё боярство, чтобы вписать в державный закон три строчки под конкретных живых людей, — и никто за столом этого не увидел.

— А смерть? — спросил он, садясь. — Панихиды, колокола. Это чьё?

— Наше с Оболенским. Раз уж я пропал — пусть пропал насовсем. Розыск свернули так, будто отчаялись. Обоз ушёл к столице скорбно, с сиротами. А старшой, тот ловчий, пошёл в срок за остатком серебра и сыграл, как велено: исполнено, боярин в болоте, своих трое полегло. Серебро забрал. Человечишку запомнил до последнего сапога.

— И теперь на человечишке…

— Сел ходок Приказа. Цепочка пошла. — Сашка качнул кружкой. — А вчера я воскрес. И тот, кто платил за мою смерть, узнал, что деньги пропали зря. Как думаете, что он сейчас делает?

— Дёргается, — сказал Глеб Дмитриевич. — Гонит проверку по своим людям. Ищет, где ему соврали.

— И этим себя покажет. На то и расчёт.

— А деревня?

— Сидит тихо, как сидела три года. При них четверо владычников — присмотр и откорм. Через месяц, как закон подвинется, выведу всех обозом, как людей.

Глеб Дмитриевич долго молчал.

Вся история стояла перед ним, как поле перед боем: мужики со снастью, старик с посохом, человечишко с чужим серебром, Тайный Приказ на следу, дума, связанная спором. Поле было выстроено грамотно, каждый на своём месте.

— Складно, — сказал он наконец. — Всё-то у тебя посчитано, Александр. Приказ ищет, Церковь сторожит, дума спором повязана. Одного не пойму: я тебе зачем? Совета тут не надо, ты сам кого хочешь научишь.

— Не совета. — Сашка отставил кружку. — Я пришёл вас нанимать, Глеб Дмитриевич. Мне нужен воевода.

Глеб Дмитриевич сперва решил, что ослышался.

— Воевода, — повторил он. — Тебе.

— Мне.

— Александр. — Он развёл руками. — Ты домом не ошибся? У меня нет дружины. Я на покое. Люди Вяземских сидят на наших землях, при деле, и снимать их оттуда я не стану даже ради тебя.

— Ваши люди мне не нужны.

— А чьи нужны?

— Ничьи. Те, которых ещё нет.

Глеб Дмитриевич посмотрел на него внимательно. За свою жизнь он выучил, что самые опасные разговоры начинаются вот так — с фразы, которая не лезет ни в какие ворота.

— Ну-ка, — сказал он. — С этого места подробно.

— Смотрите. — Сашка отодвинул кружку, освобождая стол, будто собирался на нём готовить. — Скоро по трактам Севера пойдёт товар. Соль с варниц, обозы с солодом, копчёности, сыры, посуда, зерно. Сорок две подводы у одного только Тучкова, а будет втрое. Варницы, солодовни, коптильни, ледники, склады в Вольном Граде. На каждой телеге и под каждой крышей — моё добро и добро малых родов. И всё это добро стоит вдоль дорог голое, как ощипанный гусь.

— Так найми охрану. — Глеб Дмитриевич пожал плечами. — Купцы так и живут: десяток при караване, сторож при амбаре.

— Посчитайте, Глеб Дмитриевич. Вы, не я.

Воевода хмыкнул и посчитал. Привычка была старая, счёт пошёл сам: конвой при подводах — это смены, значит, втрое людей против постов… посты при варницах и кубах, там огонь и серебро… разъезды между узлами, иначе посты слепые… подмена, кашевары, оружейня…

Счёт рос, и с каждым рядом цифр Глебу Дмитриевичу становилось интереснее жить.

— Две сотни, — сказал он наконец. — Самое малое. Это если без дури, но и без прорех.

— Для начала. Этого будет мало, — сказал Сашка.

— Для начала⁈

— К середине лета понадобится больше.

— Александр. — Глеб Дмитриевич откинулся и сложил руки на животе. — Две сотни оружных людей — это не охрана. Это дружина доброго боярского рода, у иных князей меньше. Где ты их возьмёшь? Такие люди по ярмаркам не продаются.

— Продаются, — сказал Сашка. — По кабакам. Столица ими набита: ветераны, десятники на покое, увечные, которых списали, а руки-то помнят. Они сейчас пропивают последнее и злятся на весь свет. Я им дам жалованье серебром, помесячно, устав, кров и котёл. Служба за плату и порядок, а не за боярина. — Он помолчал. — Вы половину этих людей знаете по именам, Глеб Дмитриевич. Они за вами пойдут туда, куда за мной не пойдут никогда.

Вот оно, подумал Глеб Дмитриевич. Вот зачем я ему.

И тут же, следом, пришла вторая мысль: а ведь пойдут. Он и сам знал этих людей по кабакам — здоровался, отводил глаза, совал серебро то одному, то другому. Сотник Ерёма, у которого трясутся руки от пьянки. Кривой Осип. Полтора десятка только тех, кого он встречал за последний год. Люди, которых держава выжала и выплеснула.

— Жалованье, — сказал он вслух, цепляясь за счёт, потому что за счёт цепляться было легче, чем чувствовать то, что шевельнулось в груди. — Помесячно, двум сотням. Ты казну-то считал? Это же прорва серебра. За чей счёт праздник?

— За боярский счёт.

— За боярский. — Глеб Дмитриевич фыркнул. — Они тебе платить станут? Тебе?

— Уже платят долей за общее дело. Заплатят и за охрану, потому что товар-то теперь общий: сгорит мой амбар — сгорит их серебро. — Сашка усмехнулся. — Профессиональная охрана, Глеб Дмитриевич, — это тоже товар. Я его первый начну продавать, вот и вся разница.

Глеб Дмитриевич покачал головой. Продавать охрану, как продают соль. Голова у парня была устроена так, что после часа разговора с ним хотелось проветриться.

И тут он вспомнил вчерашнее — и прищурился.

— Погоди-ка. А зачем тебе вообще охрана? Мне же пересказывали спор: тронет тебя кто из родов — боярам проигрыш, любой разбой на твоём добре им же в убыток. Они сейчас сами твои обозы сторожить должны, как родные.

— Бояре — да, — сказал Сашка. — Бояре спор подписали.

Он сказал это спокойно, и Глеб Дмитриевич почувствовал, как в кабинете стало тише.

— А тот, кто платил за мешок, — закончил Сашка, — не подписывал ничего.

Глеб Дмитриевич медленно кивнул. Всё сходилось. Заказчик на воле, цепочка только пошла, а скоро по дорогам поедет добро, которое горит куда лучше, чем человек. Бей не в Веверина — бей в его телеги, и никакой спор не спасёт. Да и бояре… всякое учудить могут.

— Понял тебя, — сказал он. — Разумно.

Он взял свою кружку, отпил остывшего сбитня и стал думать дальше, потому что счёт в голове не останавливался, — и вот на этом счёте что-то заскрипело.

Посты — ладно. Конвои — ладно. Но разъезды между узлами — это уже дозорная служба. Своя оружейня, устав и десятники. Смены, обученье, лагерь для обученья. Такое делают не телеги охранять, а строем ходить.

— Александр, — сказал он медленно. — А ну, ещё раз. Разъезды по трактам — чьи тракты?

— Государевы.

— Вот. Государевы. Охрана ходит при телеге и при амбаре, это дело купеческое, спокон веку. А дозоры на государевых трактах, лагерь, устав, две сотни строем — это, милый мой, не охрана. — Глеб Дмитриевич поставил кружку. — Это войско. Маленькое, наёмное, но войско. Я их строил, я породу знаю. Ты кому его строишь?

Сашка не отвёл глаз.

— Себе.

Пауза легла длинная.

— И Северу, — добавил он тем же ровным голосом. — Времена неспокойные, Глеб Дмитриевич. Заказчик мой где-то ходит. За рубежами тоже не тихо, вы сводки лучше меня знаете. Может выйти так, что Всеволоду однажды понадобится помощь. Я хочу, чтобы к тому дню было чем помогать.

Вот тут Глеба Дмитриевича и продрало по хребту — по-настоящему, до корней волос.

Потому что за гладкими словами: помощь, Север, неспокойные времена, он услышал то, что парень, которого хотели убить, строит силу, которая не будет зависеть ни от родов, ни от думы, ни от чьей-то милости. Строит открыто, на своём серебре, под вывеской сторожей при телегах — и вывеска даже не врёт. Просто она меньше того, что под ней.

— Князь знает? — спросил Глеб Дмитриевич тихо.

— Узнает. После вас. — Сашка качнул головой. — Без воеводы этот разговор пустой: приду к Всеволоду с одними словами — получу вопросы. Приду с вами — получу разрешение.

— А если не разрешит?

— Разрешит. Я к нему не с угрозой иду, а с готовой службой, которая ему не стоит ни гроша. Всеволод считать умеет.

Глеб Дмитриевич поднялся и прошёл к окну.

Во дворе конюх выгуливал застоявшегося коня. У поленницы лежали дрова, наколотые от скуки. Тихий двор, тихая сытая жизнь, от которой он готов был лезть на стену.

— Как оно хоть зовётся, дело твоё? — спросил он, не оборачиваясь. — Должно же войско как-то зваться.

— Синдикат.

— Слово-то какое. — Глеб Дмитриевич попробовал его на язык. — Заморское?

— Заморское.

— И что означает?

— Означает, — сказал Сашка, — силу, которая больше не даст родам делать что вздумается.

Глеб Дмитриевич постоял у окна ещё немного.

Он был старый человек и врать себе не умел давно. Предложение было безумное, опасное, из тех, за которые головы летят вместе с шапками. И он хотел его так, как не хотел ничего другого: до зуда в ладонях, до злости на собственные годы у камина.

— Жалованье воеводе какое положишь? — спросил он, оборачиваясь.

— А сколько возьмёте?

— Дорого возьму. Я один такой на всю столицу — чтоб и строить умел, и ветераны верили, и терять было нечего.

— Значит, договоримся, — сказал Сашка. — Матвей.

Матвей поднялся, раскрыл свою сумку и выложил на стол исписанные листы. Глеб Дмитриевич подошёл, глянул — и крякнул. Там было всё, посчитанное вперёд него: жалованье по чинам, кормовые, оружейная, лекарь, конюшня, лагерь. Столбцы стояли ровные, как строй на смотре.

— Это когда ж вы успели…

— В столице считали, — сказал Матвей.

— Считали они. — Глеб Дмитриевич ткнул пальцем в один из столбцов. — А это что за статья?

— Увечные, — сказал Матвей. — Полное жалованье. На посты при складах и наставниками к молодым.

Глеб Дмитриевич посмотрел на парня. Потом на Сашку. Кривой Осип вспомнился. Сотник Ерёма, если его до полудня к делу ставить, а не к чарке.

— Ладно, — сказал он и сел, придвигая листы. — Показывайте всё. С начала.

Сидели до сумерек.

Спорили про лагерь — Глеб Дмитриевич требовал ставить его за городом, у воды, и продавил. Спорили про десятников, про то, брать ли молодых или только тёртых. Про кашеваров не спорили: Сашка сказал «котёл — моя забота» таким тоном, что воевода только рукой махнул. Матвей писал, не поднимая головы, и лист за листом безумная затея обрастала цифрами, а с цифрами делалась не безумной, а просто большой.

Когда за окном посинело, Сашка поднялся.

— Начинайте завтра с утра, Глеб Дмитриевич. Список людей, кого звать первыми, — за вами. А завтра к вечеру — Совет пятнадцати родов состоится. Все главы ещё в столице. Придёте со мной.

— Это зачем ещё?

— Стоять рядом, — сказал Сашка, — когда я объявлю им, кто теперь охраняет Север.

Глеб Дмитриевич проводил их до крыльца.

В коридоре у самых дверей кабинета Катерина очень внимательно поправляла гобелен, который висел на этом месте прямо двадцать лет. На гостей она обернулась с прохладным удивлением, будто их тут не ждали, пожелала доброго пути — и Глеб Дмитриевич отметил, что взгляд её опять на мгновение запнулся о высокого парня с сумкой.

Он вернулся в дом, постоял в сенях.

Потом взял свечу и пошёл в оружейную.

Теперь — по делу.