Прорвало их сразу, шумно и во все стороны.

Тучков вскочил первым, едва не опрокинув братьев вместе с лавкой, и заорал через весь стол, что своя стража при его подводах — это он верно расслышал? А кормить её кто станет, потому что он видел, как едят дружинники, и пусть боярин не думает, будто Тучковы такие богатые. Ржевский дёргал соседа за рукав и переспрашивал, что значит «служба». Войско настоящее, с копьями? Или как у купцов, десяток мужиков с дубьём? Молодой Глебов пытался вставить слово, но его никто не слушал.

Елизаров, сидевший по левую руку от Святозара, поперхнулся медовухой, откашлялся в кулак и сказал в пространство: «Ну ты даёшь, Александр Владимирыч». Про Вяземского я ему не сказал, и теперь он смотрел на воеводу поверх кружки с выражением купца, которому только что показали товар не по карману.

Мещерский из своего угла спросил негромко, кто за всё это заплатит. Его услышали все.

Я ждал. Котёл закипел, значит, дай пару выйти. Вяземский рядом даже не переменил позы. Святозар молчал. Гришка сидел с ним рядом, свесив ноги, и разглядывал орущих бояр с живейшим любопытством.

Пар вышел на счёт двадцать. Остался один Тучков, который обнаружил, что орёт в одиночестве, замолчал и сел.

Тогда я протянул руку назад, и Матвей вложил в неё свиток.

Я положил его на стол перед собой.

— Это устав, — сказал я.

Тишина стала другой. В ней уже никто не собирался кричать.

— Господа. Сегодня, здесь, за этим столом, мы основываем Синдикат. Слово заморское, привыкнете. — Я положил ладонь на свиток. — У нас один устав, вот он. По нему ставим дело, делим долю и спорим между собой. У нас одна казна, счёт ведёт Василиса Прокопьевна, она за этим столом единственная, кто вас всех уже посчитал. У нас своя охрана и свой воевода, вот он стоит. Торговать нашим товаром будут выборные купцы Синдиката, за процент и по уставу, и место это надо заслужить. Первого называю сейчас и это Данила Петрович Елизаров.

Елизаров поставил кружку и поднялся. Он был широк, красен и совершенно не смущён.

— Споры между собой решаем за этим столом, — продолжал я, — без княжеского суда. Перед Князем говорим одним голосом. Пятнадцать родов — будет как одна единая сила.

Я убрал руку со свитка.

— Это объявление. Теперь объясню, зачем, потому что вы, господа, думаете, что знаете. А вы не знаете.

— Мы думали, что нас торговать позвали, — сказал Тучков. Голос у него после крика сел.

— Позвали, будем торговать. Вот только давай разберёмся, чем. Что у тебя в подводах, когда идёшь торговать?

— Известно что. — Тучков пожал плечами. — Мех, воск. Мёд бочками. Пенька, если год хороший. Крица от Меркулова, он ею весь тракт завалил.

— А назад что везёшь?

— Сукно. Железо доброе, ножи, косы. Вино. Соль.

— Вот именно, — сказал я и посмотрел на них. — Вот вам вся держава в трёх словах. Продаём мех, воск и крицу. Покупаем сукно, ножи и соль. Отдаём сырьё за медяки, берём назад вещь за серебро, а вещь эта частенько из нашего же сырья, только через море съездила. — Я обвёл взглядом лавки. — И так живёте не одни вы. Так живёт Голицын с его лесами, Ратмиров со скотом, Меркулов с крицей. Разница между вами и большими родами ровно одна: у них леса больше, но продают они то же самое.

— Так, а что ж ещё продавать? — спросил Ржевский. — У меня скот. Вырастил, продал. Что с ним ещё делать?

— Спроси у соседа. — Я кивнул на Святозара. — Он один за этим столом торгует иначе. Сыром торгует, колбасой. Вы ему завидуете, я знаю, и завидуете правильно. Святозар Игоревич, сколько у тебя нынче голов?

— Триста, — сказал Святозар.

— А у Ратмирова?

— Девять сотен. Он на Совете сам хвалился.

— И кто из вас с молока богаче?

Святозар усмехнулся в бороду.

— Ратмиров молоко свиньям льёт, это он тоже при всех сказал. А у меня Демидов круг за серебро берёт и спрашивает, нельзя ли больше.

— Серебром за сыр, — повторил я. — Потому что это не сырье, а готовый продукт. У него добавленная стоимость высокая. Мы будем продавать его, а не мясо или молоко и соседи, в том числе Южане будут покупать у нас. Потому что у них такого товара не будет.

— Красиво поёшь, боярин, — сказал Мещерский. — А делать это всё кто будет? У меня две сотни душ, и все при земле.

— Самый умный вопрос за вечер. Тучков, сколько верёвки твои мужики свили за прошлый год?

Тучков наморщил лоб.

— С десяток бухт, может. Себе на упряжь.

— А на сорок две подводы сколько надо, чтобы товар упаковывать и возить?

— Много, потому покупать приходится.

— У кого?

— У кого все берут, у южан.

— Потому что твой мужик вьёт верёвку между сенокосом и жатвой. У него дома скотина, поле, семеро по лавкам, и всё это кормить с надела. Он к тебе на верёвку приходит, когда сможет, делает, что велено, и бежит домой, потому что дел полно. Мастером такой человек не станет никогда. — Я остановился напротив Тучкова. — Но если взять одного человека и поставить его делать только верёвки и канаты. Представьте, человек вьёт верёвку круглый год и больше ничего не делает, потому что семью его кормит жалованье, которое он за эту верёвку получает. Сколько сделал — столько получил. Через год он мастер. Через два он учит других, потому что дело расширяется. Вот на чём стоит дело: на постоянном работнике за плату. У больших родов такого нет и не будет. Их мужик к тяглу привязан, оторви его от надела — вотчина встанет.

— А наш не привязан? — спросил Пеньков тихо.

— Ваш тоже привязан. Поэтому я на Совете у бояр послабления людям выбивал. Не выбил, но у нас они будут и не только эти три.

— Да как жеж… — вскинулся было Тучков, но я поднял руку.

— Увидишь как это работает потом, и удивишься. У меня Слободка так живет и скоро это будет лучший район Вольного града.

Пеньков посмотрел на свои чёрные пальцы, потом на меня, и что-то в его лице сдвинулось.

— И ещё одно скажу прямо, чтобы потом не было обид. — Я вернулся к голове стола. — Всё это новые отрасли, которые вы без меня не поставите. И это не бахвальство.

— Совсем недавно, — сказал Святозар медленно и головы повернулись к нему, — он мне всё хозяйство перевернул. Я ему поверил, потому что он сделал продукт и показал его мне. — Он помолчал. — Ратмиров на Совете спросил, отчего мои коровы дороже его. Оттого, Мещерский, что при моих коровах стоял он. Передай всем, кто не расслышал.

— Могу добавить, — сказал Елизаров, снова поднимая кружку. — Я, когда он мне про окорок рассказал, что его год держать надо, чуть не перекрестился. Год! Свинину! Продукт пропадёт, думаю, разорит меня рыжий. — Он отпил. — Разорил. На золото теперь разоряюсь, некуда складывать.

По лавкам прошёл смешок, и от него в палате стало легче дышать.

— Теперь про то, как будем работать и что такое синдикат. — Я стал перечилслять. — Синдикат это цепочка производителей, каждый из которых закрывает один из этапов производства готового продукта. Стрешнев даёт ягоду и травы. Мещерский даёт солод. У Засекина я поставлю перегонные кубы. Что это такое, узнаете. Пеньков даёт бочку, жжёную изнутри, зачем жечь, тоже дойдём. Арсеньев даёт бутыль. Эти пятеро вместе делают бальзам, который будет пить вся держава, а потом и заграница. Каждый делает свою часть, из которой потом собирается целое.

Засекин и Арсеньев, сидящие через стол друг от друга, одновременно подняли головы. Впервые за вечер они посмотрели друг на друга.

— Далее. Сегодня к Пенькову приходит Карпов с требованиями и Пенькову приходится иметь с ним дело один на один. — Я обвёл рукой стол. — С завтрашнего дня к Пенькову приходит Карпов и разговаривать он будет с Синдикатом, где пятнадцать родов, воевода и оружные, обученные люди. Мы собираем силу, которая больше не даст большим родам делать с малыми что вздумается.

Пеньков поднял голову.

— Большие на вас смотрели свысока? — Я оглядел лавки. — В передней держали, пока обедают? Посмотрим через месяц, кто на кого будет смотреть.

Тучков, кажется, забыл дышать.

— Не дадут, — сказал Одоевский, глядя в стол.

— Чего не дадут?

— Месяц. Раньше начнут, боярин. Я с Карповым через межу живу. Он в церкви на меня не смотрит, а как его люди у моего ключа шатаются, это я видел. Ещё до всякого спора.

— Начнут, — согласился я. — Хорошо, что сам сказал. Только начнут с вас, потому что меня трогать боярам невыгодно, любой разбой на моём добре им же в убыток по спору. Придут к Пенькову с деньгами: продай смолокурню, дурень, пока цела. К Глебовым с судом за покос. К Стрешневу в лес ночью, потому что в лесу свидетелей нет. — Я кивнул на Вяземского. — Вот тут и вступает в игру Глеб Дмитриевич.

Вяземский шагнул вперёд на полшага.

— Скажу коротко, а подробно с каждым после, — сказал он, оглядев стол. — Производства, тракты, склады. Через седмицу, а то и раньше первые десятки встанут у Тучкова на обозах и у Одоевского на варнице, потому что там начнётся раньше всего. Дальше по росписи. Кому надо раньше, скажете мне сегодня, я запишу. — Он помолчал. — Кому кажется, что вовсе не надо и беда мимо его двора пройдёт, тоже скажите. Я и это запишу. Люблю знать, кого через месяц утешать.

— Никто не скажет, — рыкнул я. — Устав обязует содержать стражу всех участников объединения. Остальные не обязаны нести ответственность за жадность и глупость одного.

Молодой Глебов сглотнул.

— Платить кто за праздник будет, — напомнил Мещерский. — Я знаю, сколько стоит оружный человек в месяц. С кого?

— Доли платит каждый в общую казну. Охрана такой же товар, просто вы его раньше не покупали, потому что никто не продавал. Стоит дешевле, чем один сожжённый амбар. Вернись домой и посчитай. Ты умеешь, я видел.

Мещерский пожевал губами. Считал уже сейчас.

— А не боишься, Веверин? — Богдан Боровичский подал голос. — Своя оружная сила при Князе, который тебе месяц назад блокаду ставил. За такое головы снимали вместе с шапками.

Стало тихо. Вопрос лёг на стол, и был он тот самый, что вертелся у каждого с той минуты, как прозвучало слово «войско».

— Зачем бояться? — сказал я. — Завтра с утра иду к Великому Князю докладывать. Службу, которая стережёт хлеб Севера и не стоит казне ни гроша, Всеволод Ярославич посчитает быстро. Он считать умеет получше нас с вами.

Святозар в своём углу едва заметно кивнул.

Я снова положил ладонь на свиток.

— Всё, что хотел, я сказал. Дальше просто. Дверь вон там, и никого здесь не держат. Кто уйдёт сейчас, уйдёт без обиды и без слова вслед, продаст свой воск по-старому и будет жить, как жил. — Я помолчал.

Никто не вышел.

— Вот и славно. Василиса Прокопьевна, — сказал я. — Бумаги.

Василиса поднялась с лавки у стены, где просидела весь вечер так, что её никто не замечал, с толстой стопкой листов под рукой.

— Господа, — сказал я. — Теперь по столу. Каждому своё.

Василиса села рядом со мной, разложила листы стопками и первую придвинула ко мне. Я её не взял. Цифры я помнил, а смотреть надо было на людей.

— Пойдём не по родам, а по цепочкам, — сказал я. — Так понятнее, кто с кем работает. Начнём с того, что везёт всё остальное. Тучков.

Тучков подобрался.

— Сорок две подводы. Сколько из них сейчас в деле?

— Дюжина, — сказал он и покосился на Василису. — Ну, полторы.

— Тридцать стоят. С завтрашнего дня стоять не будут. Первая задача: развезти людей. Моих парней, мастеров, печников — по дворам, каждого к своему месту. Вторая: Василиса Прокопьевна даст тебе роспись, кто что производит и куда это везти. Ты по ней строишь маршруты. Не как возил до сих пор, от двора к торгу, а кольцом: подвода вышла с грузом, вернулась с грузом, пустой не идёт никогда. Третья: с тобой первым встанет охрана, Глеб Дмитриевич сказал. Через месяц ты главный перевозчик Севера, и лошади у тебя будут казённые, потому что казна будет наша.

— А корм? — спросил Тучков хрипло.

— Корм в росписи. Дальше. Соль.

Одоевский поднял глаза.

— Ключ, варница и лес. К тебе еду я сам, послезавтра, со мной Гриша и двое мастеров, которые уже ставили новую печь на подворье. Как можно скорее перестраиваем варницу и начинаем выпуск соли, чтобы покрыть стране нехватку.

— Если такая же будет как ты на совете подавал, — сказал Одоевский негромко. — Цены ей не будет.

— Такая же будет! — сказал Гришка со своего места.

Пятнадцать голов повернулись к нему.

— Уверен? — спросил Мещерский.

— Мы с папкой загадку решили, как горечь убрать. Взрослые думали-думали, а я шумовкой. — Гришка развёл руками. — Это просто, если знать.

Одоевский посмотрел на него, потом на меня, и я кивнул.

— Теперь мясо, — сказал я. — Тут цепочка из трёх. Ржевский.

— Тут я.

— Скот у тебя мясной, и он у тебя единственный товар. Триста восемьдесят голов, из них сорок ты собирался сдать сейчас. — Ржевский открыл рот, и я поднял руку. — Не сдавай. Мы выкупим их по хорошей цене, потому что мы возьмём всё, включая кости и жилы. Ты первый в цепочке мясопродуктов, поэтому делаешь забой и разруб по правилам, которым тебя научат, охлаждение, доставка к Соколовым и Поливановым в срок. Святозар Игоревич.

— Слушаю.

— Сыр и сыровяленая колбаса. То, что уже есть, умножаем на десять. Погреба под выдержку, люди на каждый погреб, закупка молока у соседей, у кого коровы стоят без дела. Ратмиров молоко свиньям льёт — купи у него. Через посредника, чтоб не понял, кому он продаёт.

Святозар хмыкнул.

— Он мне после Совета руки не подал.

— Через месяц подаст. Поливанов.

Поливанов, сухой человек с лицом охотника, привстал.

— У тебя скот и выварочные котлы, ты сало топишь на продажу. Будешь теперь делать мясной экстракт: кости и обрезь Ржевского варятся и упариваются в десять раз, и то, что остаётся, хранится долгое время. Ложка на котёл — армейский суп. Плюс пеммикан, я его называю «Железный запас»: сухой паёк, на котором войско идёт какое-то время без обозов. Соколовы это пробовали в деле.

— Пробовали, — подтвердил Святозар. — Ярослав с него сражение выиграл.

— Так вот оно что, — Боровичский прищурился и с подозрением на меня глянул.

— Ржевский, Соколовы, Поливанов. Эту цепочку ведёт Матвей.

Матвей шагнул от стены.

— На турнире он выиграл раунд по мясу у Захара Морозова. Он знает про мясо все. Он объезжает вас троих по кругу, начинает с Ржевского. Вопросы по мясу — к нему.

Ржевский смотрел на Матвея снизу вверх и медленно кивал.

— Дым, — сказал я. — Боровичский.

— Тут, — сказал Богдан.

— У тебя лес. Ольха, дуб, можжевельник, всё, что нужно для копчения, растёт у тебя даром и идёт на дрова. Именно поэтому у тебя ставим коптильни холодного и горячего копчения. Ты будешь коптить свиную грудинку, птицу, а также делать полукопчёную колбасу и рыбу.

Богдан молчал долго.

— У меня людей нет, чтобы копчение умели, — сказал он наконец. — У меня лесорубы. Они дым не понимают.

— Тебе помогут разобраться. Глебовы.

Братья поднялись оба.

— Птица и яйцо. Гусь, утка, курица. Сейчас вы продаёте живьём. Будете давать тушку на копчение Боровичскому, потрошёную, по стандарту, который вам покажут. Яйцо пойдёт в цепочки к тесту, соусам и галетам. Гусиный жир тоже пойдёт в дело.

— Так, а куда его…

— Конфи. Гусь в собственном жиру, в глиняном горшке под крышкой, хранится всю зиму. Арсеньев даёт горшок и вскоре эти гуси пойдут по всем столам державы.

Молодой Глебов посмотрел на брата. Брат посмотрел на него. Оба сели.

— Боровичский, Глебовы и рыба, которую нам Макар найдёт сам. Эту цепочку ведёт Макар.

Макар отделился от стены и наклонил голову. Ничего не сказал.

— Он молчит, — сказал я. — Это нормально. Ему четырнадцать и он на равных выступил с Волконским. Также, он держит харчевню в Вольном граде уже как пару лет. Богдан, он приедет к тебе первым. Дай ему лес и людей. Он поставит тебе производство.

Богдан посмотрел на Макара.

— Зерно, — сказал я. — Колычев.

— Тут.

— У тебя мельницы, три штуки, и мука с них идёт серая. Делать помол в два прохода с отсевом, жернова перебрать, и с тех же мельниц пойдёт крупчатка, которую сейчас везут с юга. Из крупчатки мы будем делать галеты. Это тоже войсковой паёк, и его у нас купят первым.

— А кто у нас войско-то…

— Княжеское войско заплатит первым. Мещерский.

Мещерский уже ждал.

— Солод. Сейчас ты готовишь его малыми партиями. Будешь делать на продажу и на перегонку, и это первый ручей. Второй: зерно. Тихо скупай его через своих людей. К осени зерно понадобится всем, и у кого оно будет, тот и назначит, сколько оно стоит.

— С каких денег скупать?

— Василиса Прокопьевна.

— Ссуда из общей казны, — сказала Василиса, не поднимая глаз от листа. — Под процент по уставу. Роспись у меня.

Мещерский пожевал губами и ничего не возразил.

— Колычев, Мещерский. Цепочку по муке ведёт Тимофей. — Тимка шагнул вперёд. — Он профессионал в муке и тесте. Тимофей сначала едет по мельницам. Колычев, если твои мельники начнут ему рассказывать, что деды так не молотили, он развернётся и уедет. Мы найдём тех, кто будет молоть как надо.

Колычев кивнул с таким лицом, будто уже решил, кого из мельников выгонит первым.

— Теперь бальзам. — Я показал пальцем через стол. — Стрешнев. На тебе ягода, травы, грибы, мёд. Собираешь, сушишь и сдаёшь. Мещерский даёт солод. Засекин.

Засекин смотрел на меня со страхом человека, которого сейчас спросят о том, чего он не знает.

— К тебе я приеду вторым и поставлю перегонные кубы. Пока я дам тебе инструкцию что ты должен заказать у мастеров и подготовить до моего приезда. Из твоей браги выходит чистое, крепкое, и его сразу можно продавать, а можно настаивать на травах Стрешнева и выдерживать в жжёной бочке Пенькова. Это и есть бальзам. Пеньков.

— Слушаю.

— Ты теперь делаешь бочки. Нужно обжигать их внутри. Потом мои люди покажут тебе как. Вот и всё твое производство. Бочек нужно будет много.

— Кто?

— Жан-Батист. Он ведёт всё, что настаивается, бродит и выдерживается: бальзамы, соусы, уксусы. Барятинский.

Барятинский, который до сих пор сидел молча в дальнем углу, выпрямился.

— У тебя огороды и капуста, которую ты квасишь бочками на продажу. Значит, ты понимаешь брожение лучше всех тут сидящих. Ставим горчицу, грибной соус, уксусы из яблок и ягоды. Жан-Батист будет у тебя жить какое-то время. Терпи, он несносный.

— И Арсеньев, — сказал я. — Тара. Глина у тебя своя, гончарня своя, значит, горшки под конфи и под экстракт — с тебя, по одному образцу. Стекло: у тебя есть песок и печь, я дам людей и рецепт, и скоро у тебя бутыль под бальзам.

Арсеньев кивнул.

— Лыков, — сказал я. — Ледники.

Лыков, самый молодой за столом, вздрогнул.

— У тебя озёра и ты, как раз, займёшся рыбой. Жди Макара.

Я обошёл стол и вернулся к голове.

— Это роспись. Василиса Прокопьевна раздаст каждому его лист. Там сроки, объёмы, доли и всё остальное. Читайте сегодня, вопросы задавайте сегодня, потому что завтра с утра разъезжаемся все: я к Одоевскому, Матвей к Ржевскому, Макар к Боровичскому, Тимка к Колычеву.

Тишина стояла рабочая. Кто-то уже тянул руку к своему листу.

— И последнее. — Я посмотрел на Гришку. — Гриша, ты со мной, к соли.

— Я знаю, — сказал Гришка. — Ты уже говорил. Я шумовку взял.

* * *

Расходились не сразу.

Я стоял у головы стола и смотрел, как палата сама собой перестраивается. ояре с листами в руках поднимались, переходили и сбивались в кучки ровно так, как я их расписал. Засекин с Арсеньевым стояли у стены и что-то чертили пальцем по столешнице, и оба, судя по лицам, не понимали ни слова из того, что говорил другой, но уже спорили. Ржевский держал Матвея за рукав и допытывался, что значит выдержка. Глебовы вдвоём обступили Василису и просили посмотреть, где у них в листе про яйцо.

Тучков подошёл к Вяземскому первым.

— Глеб Дмитриевич. Я первый обоз к Одоевскому гоню, людей везу. Мне на него охрану можно?

— Можно. — Вяземский достал дощечку. — Сколько подвод?

— Восемь.

— Десяток дам. Больше пока нет, они ещё по кабакам сидят, не знают, что наняты.

Тучков хотел спросить, шутка ли это, посмотрел на воеводу и решил, что нет.

Богдан Боровичский подошёл к Макару и остановился. Оба помолчали.

— Когда? — спросил Богдан.

— Послезавтра, — сказал Макар.

Богдан кивнул и ушёл. Разговор занял четыре слова, и я подумал, что эти двое сработаются лучше всех остальных.

Мещерский ушёл первым. Лист свернул трубкой, ни с кем не заговорил, у дверей задержался на мгновение и оглянулся на стол. Лист он забрал с собой, а это было единственное, что мне от него сегодня требовалось.

Елизаров допил, поставил кружку и подошёл ко мне вплотную.

— Ну, Александр Владимирыч, — сказал он вполголоса. — Наделал ты. Я думал, мы окорока продаём.

— Мы их и продаём, Данила Петрович.

— Ага. Заодно с державой. — Он потряс головой. — Пойду спать, у меня завтра три встречи с людьми, которые про золото уже слышали, а про Синдикат ещё нет. Надо успеть первым.

Святозар уходил с Ярославом. Гришка спал на лавке, свернувшись в своей тройке, бабочка съехала под ухо. Макар поднял его, не разбудив, и понёс к дверям, а Ярослав задержался около меня.

— Саня, — сказал он тихо. — Я хочу такой же костюм. Только не смейся.

— Я и не смеюсь. Мадам Фёкла, Кузнечная улица. Скажешь, что от меня, она тебе ещё и скидку сделает. Очередь только большая.

Ярослав ушёл такой решительный, что я понял — завтра встанет до света.

Василиса собрала листы, пересчитала стопку и придвинула к себе последний.

— Пятнадцать, — сказала она. — Все забрали. Двое расписались, не читая.

— Кто?

— Тучков и Стрешнев.

— Тучков прочитает в дороге. Стрешнев не прочитает вовсе, ему и не надо, он свой лес знает. — Я взял свиток с печатью. — Ссуды?

— Мещерский, Засекин, Арсеньев. Пеньков не просил, а надо бы. Я ему сама напишу.

— Напиши.

Вяземский подошёл последним, с дощечкой.

— Двенадцать просили раньше срока. Трое не подошли: Мещерский, Барятинский, Лыков.

— Барятинский подойдёт, когда Жан-Батист у него неделю поживёт, там будет что охранять от самого Жан-Батиста. Лыков молодой, стесняется. Мещерский подойдёт через неделю, сам, и сделает вид, что так и было задумано.

— Ставлю на пять дней, — сказал Вяземский.

— Принимаю.

Палата опустела. Савва встал в дверях и ждал, когда я выйду, чтобы запереть.

Я постоял ещё немного у стола.

Завтра начинается самое интересное.

* * *

Ребятушки, новый том по ссылке: https://author.today/reader/646337