Дом у Анны был правильный, и от этого Наталье всегда делалось не по себе.

Правильные окна, вымытые до скрипа. Правильный порядок на столе. Правильная тишина, в которой слышно, как тикают в углу заморские часы. У Воронцовых в этот час визжала Глашка, потому что на неё опять свалили пропавшие ленты, маменька спорила с ключницей, а по коридору обязательно кто-нибудь бежал. Живой дом. А тут будто в церкви, только без службы.

Но Анна давно не выходила со двора, и подруги решили её спасать.

— Ты хоть понимаешь, что ты бледная? — Марфа расхаживала по горнице, как воевода перед строем. — Нет, ты не понимаешь. Ты бледная, как творог. Оля, скажи ей!

— Она бледная, — согласилась Ольга, разглядывая свои ногти. — Но ей идёт.

— Оля!

— Что? Правда идёт. Не всякой идёт, а ей идёт.

Анна сидела за столом и точила нож.

Делала она это без всякой позы: брусок, вода, ровные длинные движения. Шорх. Шорх. Наталья, которая за время работы на арене кое-чему научилась, отметила и узкое хищное лезвие обвалочного, и то, как ложится кромка.

— Я работаю, — сказала Анна. — И не бледная.

— Ты всё время работаешь! Ты со двора-то выходила?

— В среду выходила.

— Куда⁈

— На торг. За требухой.

Марфа села на лавку и посмотрела на Ольгу глазами человека, у которого кончились слова.

Наталья взяла со стола вазочку с орешками и подсела ближе.

Ей всё ещё было неловко. С того дня, как Анька узнала, что подруга её на турнире стала Голосом Арены — на том самом турнире, где Аньку победили при всём Севере. Крика не было. Была неделя ледяного молчания, а потом Анна пришла с коробкой сладостей и сказала: «Я на тебя не сержусь. Ты дура, но не предательница». Наталья тогда ревела, а Анна сидела рядом и терпеливо ждала, когда та перестанет.

Вот за это Наталья её и любила. Анька могла быть какой угодно — злой, ледяной, невыносимой, — но она не врала никогда.

— Ань. А зачем ты их точишь-то?

— Затем, что рука забывает. — Анна подняла нож к свету, глянула вдоль кромки и снова опустила на брусок. — Стоит месяц не поработать — и рука дурнеет. Ленится.

— И долго ты собираешься… не лениться?

— Пока не выучу то, чего не умею.

— Так ты первый повар при дворе! — искренне удивилась Марфа. — Чего ты не умеешь?

— Многого, — сказала Анна и больше не сказала ничего.

Шорх. Шорх.

И вот тут Наталье снова стало неуютно, потому что учиться Анька села после того, как приехала домой с турнира и продолжала с удвоенным усердием после того как отслужили по Веверину панихиду.

Наталья помнила тот день до мелочи. Как забежала Марфа, белая, и с порога выпалила: убили, в болотах, на тракте, тела не нашли. Помнила, как сама села на пол посреди горницы, прямо в новом платье, и как Глашка отпаивала её водой. Она проревела два дня. Она вспоминала, как он смотрел на неё через жаровню и сказал «это безумие, вы наняты», и от этого ревела опять.

А Анька не плакала. Анька в тот день пришла к ней, посидела молча, ушла — и с тех пор из дома почти не выходила. Ножи. Бульоны. Соусы и пропавшая на кухне подруга.

Первые дни Наталья думала — работа спасает, у людей бывает. Потом присмотрелась.

Аньку это не спасало. Аньку это грызло.

Она ведь после турнира хотела еще раз сразиться и его победить. Она под это точила себя, как эти свои ножи, и вдруг — всё. Нет соперника. Нет поединка, нет извинений на коленях, нет ничего, что она себе обещала. Осталась только женщина за столом с бруском в руках, которая продолжает делать то единственное, что умеет, потому что остановиться — значит признать, что он ушёл победителем навсегда.

Наталья один раз попробовала об этом заговорить.

Анна тогда посмотрела на неё и сказала ровно: «Он умер. Что тут обсуждать?» — и продолжила резать лук.

Наталья больше не пробовала.

Во дворе хлопнула дверь, и по терему прокатился голос Мстислава Даниловича:

— Дочка! Ты дома?

— Дома.

Боярин вошёл — распаренный, красный, в расстёгнутом кафтане, и Наталья сразу поняла, что случилось что-то большое. Мстислав Данилович всегда возвращался одинаково неспешно, с шуточкой, с ленивым «ну, чего у вас тут». А сейчас он сел мимо своего кресла, на лавку, и потребовал:

— Квасу. Холодного.

— Папа, ты же с обеда.

— Я с такого обеда, дочка, — сказал он, — с какого мне теперь неделю не есть.

Он поймал взглядом девиц и сделал усилие:

— Здравствуйте, красавицы. Марфа Гавриловна, папеньке кланяйся. Наталья Сергеевна…

Он вдруг замолчал, посмотрел на Наталью и покачал головой.

— Наталья Сергеевна. А ведь я тебе, пожалуй, поклонюсь. Хороший у тебя глаз оказался. Лучше, чем у всей моей думы.

— Мне-то за что? — не поняла Наталья.

Мстислав Данилович принял от служанки жбан, отпил, вытер бороду.

— За то, — сказал он, — что покойник твой жив.

Тишина в горнице стала такая, что часы в углу застучали, как молот.

Шорх оборвался.

— Что? — сказала Марфа.

— То, Марфа Гавриловна. Веверин Александр Владимирович жив, здоров и нынче поутру вошёл в Совет через переднюю дверь.

— Ты пьяный, — сказала Анна.

— Трезвый, дочка. Как стёклышко трезвый, хотя лучше бы пьяный. — Боярин снова приложился к жбану. — Я его видел. Вот как тебя. Он мне лично хлеб резал, я его и съел, и добавки просил.

— Он умер, — сказала Анна.

— Он не умирал.

— Панихиду служили!

— Служили, — согласился Мстислав. — Всей столицей. Дурили нас, стало быть.

Наталья не слышала уже толком, что говорили дальше.

Внутри у неё что-то оборвалось и полетело вниз, а следом, догоняя, поднялось горячее, дурацкое, ничем не заслуженное счастье, от которого немедленно защипало глаза. Живой. Живой, зараза рыжая, живой!

Она прижала ладони к щекам, потому что щёки горели, и сквозь эту горячую муть заставила себя посмотреть на Анну.

Анна сидела очень прямо.

Нож лежал перед ней на столе, и она на него смотрела. Лицо у неё было спокойное — то самое ровное спокойствие, за которым, Наталья знала, может стоять что угодно. Но щёки у Аньки медленно, пятнами, залило краской.

Она хоронила его вместе со своей жизнью. Точила ножи над могилой. Не спала, наверное, и никому ни слова.

А он не умирал.

— Что там было? — спросила Анна ровным голосом.

— Много чего было. — Мстислав неопределённо повёл жбаном. — Дела думные, не твоего ума.

— Папа.

— Дочка, я тебе не сплетник. — Он подумал и добавил: — Ну то, что завтра и так весь город знать будет, скажу. Он с боярами поспорил. Ставка — его боярство против их бород.

— Бород⁈ — ахнула Марфа.

— Бород, Марфа Гавриловна. Щербатов свою маслом мажет с юности. Ты бы видела его лицо.

Ольга издала очень тихий, очень непристойный для боярышни звук.

— И сколько ему дали? — спросила Анна.

— Месяц.

— Месяц на что?

— На то, дочка, чтобы вывернуть Север наизнанку, — сказал Мстислав Данилович. — И знаешь, что самое смешное? Я всю дорогу домой ехал и считал. И вот сижу и думаю: а ведь он его вывернет.

Анна поднялась, подошла к окну и стала смотреть во двор.

Спина у неё была прямая. Наталья смотрела на эту спину и не могла разобрать ничего — и от этого нервничала.

За окном брякнула калитка.

— Барышня! — Глашка влетела в горницу розовая от бега. — Наталья Сергеевна! Вам! Велено в руки и ответ ждать!

Наталья взяла сложенный вчетверо лист.

— Кто принёс?

— Мальчишка. С подворья Владычного полка. — Глашка почему-то покраснела гуще. — Рыжий такой, вихрастый. Сказал: боярину ответ нужен нынче же.

Марфа взвизгнула и повисла у Натальи на плече. Ольга придвинулась.

Почерк Наталья узнала сразу: крупный, быстрый, без завитушек. Так пишет человек, который пишет много и некрасиво.

'Наташа, привет.

Слухи о моей смерти оказались преувеличены, извини, что не предупредил. Так было надо.

Дело нам предстоит серьёзное. Значит, и выглядеть должны так, чтобы с нами говорили всерьёз.

Одеть надо пятерых, срок — двое суток. В ваших столичных мастерах я не разбираюсь, а промахнуться нельзя.

Будь нашим голосом, как на арене. Жду у подворья Владычного полка.

А. В.'

— Ой, — сказала Марфа.

— Ой, — согласилась Наталья.

Сердце у неё стукнуло куда-то в горло и осталось там. Она перечитала записку дважды.

— «Будь нашим голосом», — прочитала Марфа вслух с интонацией, от которой Наталья немедленно вспыхнула. — Натусик! НАТУСИК!

— Не ори.

— Он тебя зовёт! Он полстолицы знает, а зовёт тебя!

— Он меня зовёт выбирать сукно, Марфа.

— Пятерых, — задумчиво сказала Ольга. — Сам и четверо мальчиков.

— Не мальчиков, — сказала Наталья и запнулась.

Перед глазами очень некстати встал третий раунд: помост, рёв, парень, который тащит из огня противень голыми руками в мокрой тряпке и весело развлекает толпу. Она стояла тогда в трёх шагах и слышала каждое слово.

Тимка.

Она тряхнула головой и обернулась.

— Ань. Пойдём со мной.

Анна не отвернулась от окна.

— Зачем?

— Затем, что я в сукне разбираюсь, а в поварах нет. Мне надо знать, что им нужно для работы, а я про их работу ничего не понимаю. Ты глянешь — и сразу скажешь.

— Тебе там без меня прекрасно объяснят.

— Аня. — Наталья встала. — Ты сама не своя из-за него. Не спорь со мной, я не слепая.

Спина у окна окаменела.

— Он живой, — сказала Наталья тише. — Пойдём и посмотрим на него. На живого, а не на того, которого ты себе в голове носишь. Может, тебе полегчает.

— С чего бы мне полегчало?

— С того, что живого можно победить.

Анна медленно обернулась.

Наталья много раз видела её злой. Видела ледяной. Но такого лица у Аньки не видела никогда: губы сжаты, а глаза — блестящие, злые и почему-то очень молодые.

— Мне надо переодеться, — сказала Анна.

Марфа завизжала.

* * *

Подворье Владычного полка Наталья представляла себе иначе.

Ей рисовались монахи, тишина и запах ладана, а вышло воинское подворье с глухими стенами. У ворот стояли двое здоровенных в чёрном, во дворе ржали кони, кто-то тащил тюки, кто-то орал про оси, и пахло дёгтем, лошадьми и — совершенно неожиданно — печёным хлебом.

— Мамочки, — сказала Марфа, вылезая из возка. — Тут как перед войной.

— Тут и есть перед войной, — сказала Ольга.

Анна вышла последней и остановилась у самых ворот.

Наталья обернулась и увидела её лицо. Лицо было такое, с каким человек доходит до двери и понимает, что дальше идти страшно.

— Аня.

— Я в порядке.

— Ты дверцу возка чуть не выломала.

— Я в порядке, Наташа.

Их пропустили сразу. Наталья только рот открыла назваться, а седой бородатый воин у ворот уже кивнул — проходите, ждут, — и она даже слегка обиделась, потому что заготовила целую фразу.

А потом она увидела двор и обо всём забыла.

Посреди двора, на разостланной холстине, стояли раскрытые сундуки, и над ними шла работа. Матвей с дощечкой в руке считал тюки. Макар возился у телеги с колесом, а на самом большом тюке сидел верхом лохматый Гришка и руководил вязкой.

— Тяни в узел! — командовал он. — В узе-е-ел, а не вбок!

— Слезь, — сказали ему снизу.

— Не слезу, я придавливаю!

— Оно из-под тебя едет.

— Оно едет, потому что ты криво тянешь!

— Гриша! — заорала Наталья через весь двор. — Гриша Веверин!

Гришка обернулся, взвизгнул и скатился с тюка вместе с половиной вязки.

— Наталья Сергеевна!

— Слезь с чужой поклажи!

— Я не с чужой, я со своей! — Он подбежал, задрал голову и немедленно перешёл к главному: — А ты знаешь, что я теперь строганину умею?

— Не умеешь.

— Умею!

— Не умеешь, Гриша, тебе шесть лет.

— Скоро семь! И умею! Я вчера боярам резал, у них рожи вот такие были! — Гришка показал руками, какие. — Тонко, чтоб на просвет! Хочешь, покажу?

— Хочу.

— А нельзя.

— Почему это?

— Потому что рыбы нет, — с наслаждением сказал Гришка. — Всю съели.

— Гриша!

— А чего сразу «Гриша»!

Наталья набрала воздуха, чтобы сказать всё, что она думает про людей, которые обещают показать и не показывают, но тут подошёл Матвей.

— Наташ, привет, — сказал он, вытирая руки. — Не связывайся, он теперь спорщик стал невыносимый. Его боярин целый вчера о добавке просил, он с тех пор не человек.

— Не боярин, а Князь! — возмутился Гришка.

— Тем более не человек, — сказал Матвей.

— Матвей! — Наталья обняла его, потому что не обнять было невозможно. — Живые! Вы все живые!

— Живые, — согласился Матвей. — Ты только не реви.

— Я не реву!

— Ты уже ревёшь.

— Это от ветра!

— Ветра нет, — сказал Макар, подходя. Он вытер ладони о штаны и добавил, подумав: — Здравствуй, Наташ.

И тут из-за телеги вышел Тимка.

Наталья, вообще-то, всю дорогу в возке говорила себе, что она человек взрослый, работавший на арене перед сотнями людей, и что глупостей она делать не будет.

Тимка увидел её и остановился.

— Здрасьте, — сказал он.

— Здравствуй.

Пауза вышла ровно такой длины, чтобы её заметили все.

— Ты подстригся, — сказала Наталья.

— Ага. — Тимка потрогал затылок. — Опалил на печи, пришлось.

— Тебе идёт.

— Ну да… то есть спасибо. — Он стремительно покраснел до ушей. — Ты это… вы по одёже приехали, да?

— По одёже.

— Ну и хорошо. — Он потоптался. — А то мы тут… это. В поварню идёмте, Саша там.

Марфа за спиной у Натальи произнесла тихо и отчётливо:

— Господи.

— Марфа.

— Я молчу.

— Ты не молчишь.

— Я почти молчу!

В поварне было жарко, тесно и полно пара. Работали у трёх печей сразу, молча и быстро, и Наталья с ходу разглядела в углу человека, при виде которого чуть не села: Лоренцо. Тот самый. Раскатывал тесто и переругивался с кем-то.

А посреди всего этого стоял Веверин и разговаривал с Захаром Морозовым.

Живой.

— Ты! — сказала Наталья с порога.

Веверин обернулся.

— Наташа.

— Ты умер!

— Было дело.

— Я по тебе ревела! Два дня! Я платье испортила, я в нём на панихиду ходила!

— Хорошее платье?

— Отличное платье!

— Куплю новое, — сказал Веверин. — С первого же боярина. Иди сюда, я тебя обниму, а потом будем работать, у меня время горит.

Она пошла и обнялась. От него пахло дымом, хлебом и чистой тканью — совершенно так же, как в тот день на отборе, когда она с разбегу на него налетела и потом сгорала со стыда.

— Свинья ты, Александр Владимирович, — сказала она ему в плечо.

— Свинья, — согласился он.

— Мог бы весточку послать.

— Не мог. Иначе не сработало бы.

Вот это, подумала Наталья, отпуская его, и было самое веверинское из всего, что он мог ответить. Никаких «прости». Не мог — значит, не мог.

Веверин посмотрел ей за спину — и Наталья вспомнила, что привела с собой не подмогу, а половину столичного света.

— Так, — сказал он. — Наташа. Я просил помочь с портными.

— Я и помогаю.

— Ты приехала вчетвером.

— Это не «вчетвером», это подруги. — Наталья выпрямилась. — Марфа Гавриловна Голубцова. Ольга Шереметева. И Анна Мстиславовна, вы знакомы.

— Знакомы. — Веверин кивнул. — Здравствуйте, Анна Мстиславовна.

— Александр Владимирович.

— Здравствуйте, Марфа Гавриловна. Ольга… отчества не знаю.

— И не надо, — сказала Ольга.

— Тем лучше, меньше запоминать. — Он оглядел всех четверых. — Наташа, у меня тут пар, жар и котлы. А пришли четыре платья, из которых одно, кажется, дороже моей телеги.

— Дороже! — гордо сказала Марфа.

— Вот поэтому от печи подальше, Марфа Гавриловна. Обваритесь — отвечать мне.

Марфа зарделась и явно собралась ответить что-нибудь про батюшку, но Наталья наступила ей на ногу. Ровно этого она и боялась: одно слово — и всё, они уже не помощницы, а три восторженные дуры при сопровождающей.

— Мы, между прочим, по делу, — сказала она с достоинством. — Я привезла лучшие глаза столицы. Оля заметит плохой шов через комнату.

— Через две, — сказала Ольга.

— А Марфа знает про всех всё.

— Это правда, — подтвердила Марфа. — Я про мадам Фёклу такое знаю, что она нам скидку сделает.

Веверин посмотрел на неё с интересом.

— Вот это уже разговор.

— А то! — Наталья обернулась к своим. — Я же говорила, что мы работаем.

— Мы едем к модистке, — сказала Анна. — Это не работа, Наташа. Это выезд.

— Аня!

— Что «Аня»? Я говорю, как есть.

— Вот и хорошо, — сказал Веверин, не оборачиваясь: он уже искал что-то на столе. — Мне такие в деле и нужны, которые говорят как есть. Поедете — скажете, где меня обманывают.

— Я тебе не приказчик.

— И слава богу, приказчиков у меня хватает.

Наталья, обернувшись, увидела лицо Анны — и очень аккуратно не стала ничего говорить.

Веверин нашёл наконец, что искал, — свёрнутые в трубку листы, — сунул их под мышку и пошёл к дверям, на ходу отдавая команды:

— Тимка, Макар — умыться и переодеться. Матвей, счёт добьёшь вечером. Гришка!

— Я тут!

— И ты едешь.

— А меня-то зачем? Я маленький!

— Ты Веверин. Значит, будешь одет как Веверин.

Гришка подумал.

— Тогда мне с мехом. Как у тебя.

— Обойдёшься.

— Ну Са-а-аш!

— Мех тебе до пят будет.

— А я подрасту!

— Вот подрастёшь — обсудим.

Гришка развернулся к Наталье за поддержкой.

— Скажи ему, что нечестно.

— Совершенно нечестно, — сказала Наталья.

— Наташа, — сказал Веверин.

— А что «Наташа»? Ребёнок дело говорит. С мехом он будет как боярин.

— Он будет как медведь, который украл боярина.

Марфа хрюкнула. Гришка обиделся и полез за поддержкой к Ольге — и Ольга, к удивлению Натальи, серьёзно сказала ему, что мех в мае носят только дураки, а он ведь не дурак, и Гришка немедленно с этим согласился.

* * *

До салона мадам Фёклы было четверть часа ходу, и Наталья потом всю жизнь вспоминала эту прогулку.

Пошли пешком — возки отправили вперёд, потому что Веверин заявил, что после поварни ему нужен воздух, а Наталья немедленно согласилась, потому что после поварни ей нужно было что угодно, лишь бы подольше. Улица встретила их майским солнцем и обычным столичным гулом.

Гул продержался ровно до угла Кузнечной.

Там их увидела торговка пирогами.

Наталья заметила это боковым зрением. Баба обернулась, потом ещё раз, потом застыла с пирогом в руке и открытым ртом. Потом уронила пирог.

— Ой, — сказала торговка. — Ой, батюшки. Люди добрые.

— Здравствуйте, — вежливо сказал Веверин, проходя мимо.

— Ой!

Наталья обернулась через плечо и увидела, как торговка, бросив лоток, кинулась к соседке.

— Началось, — сказала Ольга.

— Что началось?

— Сейчас увидишь.

Ольга оказалась права, и Наталья готова была признать, что в этой женщине живёт пророческий дар, но признавать ей было некогда, потому что улица начала оборачиваться.

Оборачивалась она волной. Сначала те, кто шёл навстречу: замедляли шаг, всматривались, дёргали спутника за рукав. Потом лавочники в дверях. Потом мальчишки, которые побежали вперёд с воплями, — и вот эти-то и решили дело.

— Веверин!

— Живой!

— Смотри, смотри! Рыжий который!

— Да не может быть, его ж отпели!

— Отпели, а он идёт!

Наталья шла рядом и понимала, что зря она не осталась в возке.

Не потому, что было страшно, а потому, что она физически не успевала смотреть.

Смотреть надо было на всё сразу. На то, как из лавки выскочил сапожник в фартуке и застыл, вытирая руки, и как за его спиной вылезла вся его семья до последнего внука. На то, как две молодые купчихи впереди зашушукались, одновременно поправили платки и с независимым видом двинулись навстречу, а потом одна споткнулась о собственную юбку. На то, как здоровенный мужик у водовозной бочки снял шапку — просто снял и стоял с ней в руках, пока они не прошли.

А главное реакция на это самого Веверина.

Веверин шёл не быстро и не медленно, глядя перед собой. Чёрный костюм, узкий в талии, широкий в плечах, с рыжей головой, которую было видно за квартал. Он не оглядывался на шум. Не улыбался толпе. На «здравствуй, боярин» он отвечал коротким кивком, и всё.

И вот от этого спокойствия толпа сходила с ума окончательно.

— Ты чего такой каменный? — не выдержала Наталья. — На тебя вся улица смотрит.

— И пусть смотрит.

— Ты хоть кивни им, что ли, поприветливее!

— Наташа, я иду шить костюмы. Если я начну раскланиваться, я до вечера не дойду.

— Ты бессердечный.

— Я деловой.

Тимка, шедший слева от Натальи, фыркнул.

— Он всегда такой, — сказал он вполголоса. — Ему на арене после победы весь город орал, а он с Лоренцо общался.

— Я помню, — сказала Наталья. — Я на помосте стояла, я всё видела.

— Ага. — Тимка помолчал. — Ты тогда охрипла совсем к концу.

— Я три дня потом сипела.

— Я слышал. То есть… мне говорили. — Он стремительно нашёл, куда смотреть, и уставился на крышу ближайшего дома с большим интересом.

Наталья решила пожалеть его и не смотреть в ту же сторону.

Впереди шёл Гришка и вёл себя как посол при иностранном дворе. То есть кланялся всем подряд.

— Здрасьте! — говорил он бабе с корзиной. — Здрасьте! — говорил он мальчишкам. — Здрасьте!

— Гриш, — сказал Макар. — Хватит.

— А чего? Люди же смотрят.

— На Сашу смотрят.

— И на меня тоже! — оскорбился Гришка. — Вон та бабка на меня смотрела!

— Она на пироги смотрела.

— На меня!

Мимо прокатилась карета с гербом, замедлилась, и из окна высунулась немолодая, породистая дама в чепце, с лорнетом, которого в этом городе, кажется, не было больше ни у кого. Лорнет медленно прошёлся по Веверину сверху донизу.

— Молодой человек! — окликнула дама. — Это правда вы?

— Правда, — сказал Веверин, не останавливаясь.

— Мне говорили, вы погибли!

— Врали.

— И вы теперь идёте… куда?

— К портному.

Дама несколько секунд переваривала это, а потом крикнула вслед:

— К которому⁈

— Господи, — сказала Наталья. — Началось.

— Что теперь-то? — спросил Веверин.

— Теперь через час у Фёклы будет очередь.

— Зачем?

— Затем, — сказала Наталья с чувством, — что вся столица неделю служила по тебе панихиды, а сегодня ты идёшь по Кузнечной живой и в чёрном. Ты хоть представляешь, что сейчас начнётся?

— Не представляю.

— Оно и видно.

Марфа, шедшая позади с Ольгой, крикнула:

— Натусик, я насчитала девятнадцать!

— Чего девятнадцать?

— Барышень! Которые нам вслед смотрят! И это только с этой стороны улицы!

— Марфа, не считай.

— Я не могу не считать, их много! Ой, двадцать!

Наталья обернулась и увидела, что Марфа не врёт.

Впереди, у дверей ткацкой лавки, стояли четыре девицы явно из хороших домов, все в накидках, все раскрасневшиеся. Пятая, самая младшая, что-то отчаянно шептала подруге на ухо и показывала глазами.

Причём — Наталья присмотрелась внимательнее и почувствовала, как в ней просыпается что-то новое и неприятное, — показывали они не только на Веверина.

Одна из девиц смотрела на Матвея. Другая — на Макара, который шёл, ничего не замечая, и хмуро разглядывал колёса встречной телеги.

А самая младшая, круглолицая, в голубом, смотрела на Тимку.

И смотрела она так, что Наталья немедленно и очень ясно поняла две вещи. Первая: она, Наталья Сергеевна Воронцова, взрослый разумный человек и Голос Арены. Вторая: если эта девица в голубом сделает ещё один шаг вперёд, она, взрослый разумный человек, скажет ей что-нибудь такое, о чём завтра будет жалеть.

— Наташа, — сказала Ольга ей в ухо. — У тебя лицо.

— Что — лицо?

— Оно у тебя сделалось.

— Ничего у меня не сделалось.

— Сделалось-сделалось.

Тимка в этот момент повернулся к Наталье и спросил:

— А чего они все стоят-то?

— Кто? — спросила Наталья, глядя строго перед собой.

— Ну вон те. У лавки.

— Не знаю. Наверное, ткани выбирают.

— На улице?

— На улице лучше видно, — отрезала Наталья.

Позади Ольга произнесла негромко, но с чувством:

— Мамочки.

Салон мадам Фёклы стоял в конце улицы. Он был двухэтажный, с большими окнами и вывеской, которой мадам гордилась больше, чем некоторые бояре гордятся родословной. У крыльца уже топтались двое посыльных мальчишек, и по их лицам было ясно, что они здесь не просто так.

Наталья остановилась и повернулась к своей компании.

— Так, — сказала она деловито, и внутри у неё всё запело, потому что вот сейчас начиналось её дело. — Слушайте меня внимательно, все. В эту дверь мы входим не гуртом. Первой иду я. Александр Владимирович — за мной, и молчишь.

— Почему это я молчу?

— Потому что ты сейчас скажешь ей правду, и мы пропали. Молчи и стой красиво, это всё, что от тебя требуется.

— Наташ, у меня двое суток.

— Вот именно поэтому — молчи. Аня, Оля — вы со мной, будете смотреть строго. Марфа!

— Я!

— Ты — молчишь тоже.

— Но я знаю про неё такое!..

— Ты скажешь это, когда я кивну. Не раньше.

Марфа надулась, но кивнула.

Наталья глубоко вдохнула, поправила накидку и посмотрела на дверь салона с тем самым чувством, с каким когда-то перелезала через ограждение в Управе Вольного города.

— Ну, — сказала она. — Пошли работать.

* * *

Мадам Фёкла умела делать лицо.

Наталья знала это как никто: сама шилась у неё третий год и трижды видела, как эта женщина, услышав цену, которая её вполне устраивает, изображает смертельную обиду. Лицо у мадам Фёклы было круглое, розовое, с мелкими быстрыми глазками, и работало оно как хорошая печная заслонка. Снаружи ничего не видно, а внутри жар.

Сейчас заслонка стояла плотно.

— Наталья Сергеевна! — Мадам выплыла навстречу, разводя руками. — Голубушка. Радость-то какая. Только я вас огорчу: у меня две примерки и заказ Голицыных, я никак…

Тут она увидела, кто вошёл следом.

Наталья наблюдала за этим с наслаждением. Заслонка съехала на сторону. Глазки у мадам сделались круглые.

— Это… — сказала она.

— Это боярин Александр Владимирович Веверин, — сказала Наталья. — Знакомьтесь, Фёкла Игнатьевна.

— Господи Иисусе. — Мадам перекрестилась. — Живой.

— Живой, — согласился Веверин.

— А по вас же…

— По мне же. — Он оглядел салон: полки с рулонами, длинные раскройные столы, двух закройщиц, застывших с булавками во рту. — Хорошее хозяйство. Порядок вижу.

Мадам Фёкла порозовела до корней волос.

Наталья мысленно поставила галочку. Он сказал одну фразу, и та легла точно. Причём не про ткани или вывеску, а про порядок — то, что мадам ставила годами и чего не замечала ни одна её клиентка.

— Фёкла Игнатьевна, — Наталья сняла накидку и села так, чтобы оказаться на свету. — Дело срочное. Одеть пятерых. Двое суток.

— Двое суток⁈ — Мадам схватилась за грудь. — Наталья Сергеевна, побойтесь бога. У меня Голицыны!

— Голицыны подождут.

— Матрёна Никитична не подождёт!

— Матрёна Никитична, — сказала Наталья, — подождёт три дня, а потом будет рассказывать, что шьётся там же, где одевали Веверина. Она вам за это спасибо скажет.

Мадам открыла рот. Закрыла.

— Да тут надо все двенадцать девок и ночь напролёт, — сказала она совсем другим голосом. — Пятерых. За двое суток. Это невозможно.

— У вас двенадцать и есть.

— И вышивальня нужна!

— И вышивальня есть.

— Я не Господь Бог, голубушка!

— Ну, Фёкла Игнатьевна. Вы себя-то не обижайте. — Наталья наклонилась вперёд. — Кто в этом городе шил приданое Шереметевым за четыре дня? Кто перекроил платье в ночь перед свадебным пиром, когда невеста немножко… изменилась в талии?

Мадам покосилась на Марфу.

Марфа стояла с самым невинным лицом, на какое была способна, — то есть с совершенно виноватым.

— Про то уговаривались молчать, — с достоинством сказала мадам.

— Так я и молчу. Я же не называю, кого перекраивали.

— Это тётка моя была! — не выдержала Марфа.

— Марфа Гавриловна!

— Молчу.

Веверин, стоявший у раскройного стола, положил на него свёрнутые в трубку листы.

— Фёкла Игнатьевна. Плачу вдвое против обычного, за спешку — половину сверху. Половину вперёд.

— Это разговор, — осторожно сказала мадам.

— Только шить придётся не то, к чему вы привыкли. — Он развернул листы. — Смотрите.

Мадам подошла, глянула — и Наталья увидела, как у женщины меняется лицо.

На листах чёрным углём было нарисовано. Рисовал явно не мастер, потому что линии шли неровно, кое-где переправлено по два раза, и человек нарисован был так, как рисуют дети, — головой вроде яйца. Зато вещь на этом человеке была вычерчена подробно и упрямо, со всех сторон, со стрелками и подписями.

— Это что? — спросила мадам Фёкла.

— Костюм.

— Это не костюм, голубчик. Это… — Она наклонилась ниже. — Это что за разрез на груди? Почему полы отвёрнуты?

— Лацканы. Отворачиваются вот так, наружу, и держат форму. Под ними жилет, вот он отдельно. Под жилетом рубаха.

— Три вещи одна на другой?

— Три.

— Мужчина в трёх кафтанах, — сказала мадам с изумлением. — Он же сварится.

— Не сварится, если сукно тонкое.

Мадам взяла второй лист, потом третий и вдруг села на стул. Прямо посреди салона, не глядя, куда садится.

— А это? — Она ткнула пальцем. — Вот это, на шее?

— Бабочка.

— Какая ещё бабочка?

— Такая. — Веверин взял со стола обрезок ленты, сложил вдвое, перехватил, крутанул — и в его пальцах за три движения получилось что-то маленькое, симметричное и совершенно немыслимое.

В салоне стало тихо. Одна из закройщиц выронила булавки.

— Ой, — сказала Марфа.

— Оно же ничего не держит, — сказала мадам Фёкла, забирая вещицу и вертя её в пальцах. — Это ж просто… для красы?

— Именно.

— Мужчина. С бантом на шее.

— С бабочкой.

— И вы это наденете?

— Надену.

Мадам Фёкла посмотрела на него — на чёрный китель со стойкой, на серебряные пуговицы в ряд по обшлагу, — потом снова на рисунки, и Наталья своими глазами увидела ту секунду, когда мадам сдалась.

— Тут не сядет, — сказала она деловито, тыча в лист. — Вот здесь, в плече. Вы просите, чтобы держало форму, а сукно так само не встанет, его подбить надо.

— Значит, подбейте.

— Чем? Ватой? Оно комом ляжет.

— А если конским волосом? — сказала от окна Анна.

Все обернулись.

Анна пожала плечами.

— В нагрудниках так делают. У отца доспешник конским волосом простёгивает, оно держит и не сминается.

Мадам Фёкла посмотрела на неё с новым интересом.

— А ведь мысль, — сказала она медленно. — Простегать волосом, тонко, вот сюда, в грудь и плечо… Дуняша! Дуняша, тащи, что от седельщика осталось!

— Так то ж грубое!

— Разберём! — рявкнула мадам и снова склонилась над листами. — Так. А рукав вы мне как ставить будете? Тут у вас нарисовано криво, я по этому не скрою.

— По этому — не скроите, — согласился Веверин. — Поэтому вот вам образец.

Он снял китель.

Наталья моргнула. За её спиной Марфа издала слабый звук.

Веверин остался в рубахе, свернул китель и положил его на раскройный стол перед мадам.

— Мой, — сказал он. — Шит на меня в Вольном Граде, по моим меркам. Рукав тут поставлен правильно: в нём можно работать у плиты, и он не тянет, когда поднимаешь руки. Распарывайте.

Мадам Фёкла отдёрнула руки.

— Как — распарывать?

— По швам. Разберёте на детали, снимете крой, потом соберёте обратно.

— Голубчик! Это ж вещь! Сукно доброе, работа чистая, я вижу!

— Это образец, — сказал Веверин. — Мне нужно, чтобы у пятерых людей рукав сидел, как у меня. Другого способа объяснить вам это я не знаю.

Мадам Фёкла взяла китель в руки. Развернула. Провела ладонью по спинке, вывернула рукав наизнанку, поднесла к свету, посмотрела шов.

— Ох, — сказала она тихо. — Ох, вон оно как.

— Что там? — не выдержала Наталья.

— Тут окат посажен, — сказала мадам, не поднимая головы. — С припуском. Тот, кто это шил, знал, что делает… — Она помолчала. — Не наш шил, Наталья Сергеевна. Так у нас не ставят.

— Наш, — сказал Веверин. — Портной с Кожевенной улицы, зовут Прохор Ильич, шил за мои деньги и по моей ругани. Мы с ним три раза всё пороли, пока сел.

Мадам Фёкла подняла на него глаза.

— Три раза? Пороли готовое?

— Четыре, если считать воротник.

Мадам помолчала.

— Дуняша, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — Двери запирай. Никого не пускать, ни Голицыных, ни Матрёну Никитичну, никого. У нас работа.

Она положила китель на стол и взялась за распарыватель.

— И вот что, Александр Владимирович, — сказала она, поддевая первый шов. — Договоримся сразу, по-честному. Я вам всё сошью. И бабочку вашу, прости господи, тоже. Но лекала, которые мы с вами тут построим, останутся у меня.

Наталья открыла рот, чтобы возмутиться, — и не успела.

— Останутся, — сказал Веверин.

Мадам замерла с распарывателем в руке.

— Что, вот так просто?

— Просто. — Он сел на край стола и кивнул на рисунки. — Тут строить будете вы. Я умею нарисовать, что хочу, а сделать из этого вещь не умею. Строит мастер — значит, лекала мастера.

— А потом я по ним шить буду. Всей столице.

— Шейте.

— И денег заработаю. Много.

— И слава богу, — сказал Веверин. — Мне и в столице нужен личный мастер.

Мадам Фёкла посмотрела на него внимательным взглядом.

— Хитрый вы, голубчик, — сказала она с уважением.

— Есть немного.

Она вернулась к шву, поддела нитку, потянула. Первый рукав пошёл отдельно от кителя, и мадам приняла его на ладони.

— Ох, — повторила она. — Красиво-то как.

Наталья обернулась к своим — поделиться, — и увидела, что Анна стоит у стола ближе всех, смотрит на распоротый рукав и молчит.

А Тимка стоит у стены и смотрит на неё.

Она немедленно уставилась в потолок и обнаружила там очень интересную балку.

* * *

Стучать начали через полчаса.

Первой пришла Матрёна Никитична Голицына. Ей полагалось по чину, ведь она про Веверина узнала раньше всех, потому что ехала в той самой карете с лорнетом.

— Фёкла! — Голос за дверью был такой, что закройщицы вздрогнули. — Фёкла, я знаю, что ты там! У меня примерка!

— Закрыто! — крикнула мадам Фёкла, не отрываясь от рукава.

— Как это закрыто⁈ У меня уговор!

— Уговор на четверг!

— Сегодня четверг!

Мадам замерла с распарывателем.

— Дуняша, — сказала она страдальчески. — Скажи ей, что среда.

— Так четверг же, Фёкла Игнатьевна.

— Дуняша!

Дуняша пошла к двери и сказала, что среда. За дверью настала пауза, наполненная таким возмущением, что его было слышно сквозь доски.

— Фёкла Игнатьевна, — сказала Матрёна Никитична совсем другим, медовым голосом. — Голубушка. А правда, что он у тебя?

— Кто?

— Ты знаешь кто.

— Никого у меня нет!

— А чего же тогда двери заперты?

Наталья, сидевшая у окна, поймала взгляд Ольги. Ольга подняла бровь — мол, началось.

Дальше пошло веселее.

К Матрёне Никитичне присоединилась её невестка. К невестке — две девицы Бехтеревы, которые «случайно проходили мимо и хотели посмотреть ленты». К девицам — вдова Салтыкова, немолодая уже дама, известная тем, что знала обо всех всё и всех этим угощала. Через четверть часа под окнами салона мадам Фёклы стояло столько народу, сколько не стояло даже у храма в праздники ранним утром.

— Двенадцать, — считала Марфа, прилипнув к окну. — Нет, четырнадцать! Ой, Салтыкова карету поперёк улицы поставила! Наташ, иди смотри!

— Не пойду.

— Иди, там такое!

— Марфа Гавриловна, отойдите от окна, — не выдержала мадам Фёкла. — Они вас видят и думают, что мы тут гуляем.

За дверью снова забарабанили.

— Фёкла! Я знаю, что ты там шьёшь ему! Ты мне что обещала⁈ Ты мне обещала первой!

— Дуняша, — сказала мадам Фёкла обречённо, — впусти их, а то дверь вынесут. Только пусть сядут и молчат.

Дверь открыли.

То, что вошло в салон, Наталья потом описывала подругам как «половодье». Матрёна Никитична вплыла первой, за ней невестка, за ними девицы Бехтеревы, а вдова Салтыкова каким-то чудом просочилась вперёд всех и оказалась в середине зала раньше хозяйки.

И все они разом остановились.

Потому что посреди салона, у раскройного стола, в одной расстегнутой рубахе с закатанными рукавами стоял Александр Веверин, а вокруг него на коленях ползала закройщица с мерной тесьмой.

— Ох, — сказала вдова Салтыкова.

Наталья прикрыла лицо ладонью.

Дальше следующие полчаса были похожи на то, что Наталья видела однажды на ярмарке в Вольном Граде, когда с воза упал бочонок эля и его облепили почти что пчёлы. Только теперь пчёлы были в шелках и говорили комплименты.

— Александр Владимирович! — Матрёна Никитична подплыла первой, потому что была старше всех и потому имела право. — Мы все так молились за упокой вашей души!

— Спасибо, — сказал Веверин. — Не пропало.

— А правду говорят, что вас разбойники в болотах держали?

— Держали.

— И как же вы?

— Ушёл.

— Ах! — сказала одна из девиц Бехтеревых.

Мадам Фёкла страдальчески закатила глаза и продолжила пороть.

Потом дошло до парней, и вот тут Наталья по-настоящему поняла, что попала.

Матвея взяли в осаду первым — он стоял ближе всех к двери и не успел спрятаться. Вдова Салтыкова, поймав его, начала с погоды, перешла к турниру, а закончила тем, что у неё есть племянница удивительной кротости.

— Восемнадцать? — переспросила она. — Восемнадцать, надо же. И уже управляющий у боярина. А моей Аннушке шестнадцать…

— Мне работать надо, — сказал Матвей.

— Так я разве держу!

Макара пытались разговорить девицы Бехтеревы. Обе. Одновременно.

— А правда, что вы на турнире рыбу готовили?

— Правда.

— А сложно?

— Сложно.

— А что сложнее всего?

Макар подумал.

— Свежую найти, — сказал он и отвернулся к окну.

Девицы посмотрели друг на друга и, кажется, решили, что это было очень романтично.

А потом та самая, в голубом, круглолицая, младшая из Бехтеревых, добралась до Тимки.

Наталья сидела у окна и смотрела в лист с рисунками так внимательно, будто в них была вся её жизнь.

— Простите, — сказала девица в голубом тоненьким голосом. — А вы ведь на турнире выступали, да? В третьем раунде?

— Ну да, — сказал Тимка.

— Я вас помню! Вы такой… вы противень руками из огня вытащили!

— Не руками. Тряпкой.

— Всё равно! Вам, наверное, было ужасно больно?

— Да не очень.

— Ох, вы такой скромный.

Наталья перевернула лист.

— А это правда, что вы в трактире работаете? — щебетала девица. — В Вольном Граде? Это же так далеко!

— Далеко.

— И вы всё время у печи? Наверное, так жарко…

Наталья очень аккуратно положила лист на подоконник.

— А расскажите, как вы…

— Простите, — сказала Наталья, вставая. — Тимофей. Я тебя ищу.

— Меня? — Тимка обернулся с таким облегчением, что Наталья немедленно повеселела.

— Тебя. Иди сюда, надо ворот померить.

— Так меряли же.

— Плохо померили.

Девица в голубом посмотрела на Наталью. Наталья посмотрела на девицу в голубом.

Обмен занял мгновение, обошёлся без единого слова и был совершенно понятен обеим.

— Извините, — сказала девица и отошла к сёстрам.

— Ворот? — с надеждой спросил Тимка, подходя.

— Ворот, — твёрдо сказала Наталья, взяла со стола первую попавшуюся тесьму и обернула ему вокруг шеи.

Он был на голову выше неё. От него пахло дымом.

— Наташ, — сказал Тимка.

— Не разговаривай, собьюсь.

— Ты тесьму вверх ногами держишь.

— Я знаю, как я держу тесьму.

Он засмеялся и Наталья почувствовала, что у неё горят уши.

— Спасибо, — сказал он.

— За что это?

— Ну… — Тимка пожал плечами. — За ворот.

Позади, у стола, Марфа шептала Ольге что-то, отчего Ольга хихикала.

А потом Наталья случайно посмотрела в другой конец салона — и всё веселье с неё слетело.

Анна стояла у дальнего стола, спиной к стене, и смотрела туда, где вокруг Веверина шёл третий круг разговоров. Матрёна Никитична как раз рассказывала ему что-то, положив ладонь ему на рукав, — по-матерински, конечно, ей было под шестьдесят. Одна из молодых боярынь смеялась. Ещё одна протискивалась ближе.

Веверин отвечал коротко и вежливо и был при этом настолько недосягаем, что до дам это, кажется, начинало доводить.

А Анька смотрела.

Лицо у неё было спокойное. Слишком спокойное. И держала она себя за локоть так, как держатся люди, которым надо себя держать.

Наталья отпустила тесьму.

— Ань, — позвала она, подходя. — Ты чего?

— Ничего.

— Ты на них смотришь.

— Я смотрю на работу. — Анна кивнула на распоротый китель. — Фёкла Игнатьевна на воротнике ошибётся, у неё стойка не так лежит. Я подойду скажу.

— Аня.

— Что, Наташа?

— Ничего, — сказала Наталья.

Она видела, как Матрёна Никитична спрашивает Веверина, приедет ли он к ним на будущий праздник. Слышала, как он говорит, что не приедет, потому что занят. Видела, как вдова Салтыкова разворачивается от Матвея в его сторону с новым заходом — про племянницу, надо думать, — и как Веверин смотрит на неё с непроницаемым лицом человека, который считает секунды до конца примерки.

И слышала, как за её спиной Анна очень медленно, очень глубоко вдохнула.

— Так, — сказала Анна.

Она отпустила свой локоть и пошла в середину зала.

Наталья потом рассказывала эту сцену раз двадцать и всякий раз что-нибудь прибавляла — не потому, что врала, а потому, что словами не получалось.

Анна не повысила голоса. Она вообще ничего особенного не сделала. Просто вышла на середину салона, остановилась и оглядела зал.

— Матрёна Никитична, — сказала она.

Голицына обернулась. Ладонь с рукава Веверина она убрала — не сразу, но убрала.

— Аннушка! А я тебя и не приметила.

— Я вижу. — Анна улыбнулась ровно настолько, насколько требовали приличия. — Как ваша спина? Вы жаловались зимой.

— Ох, деточка, спина моя…

— Значит, лучше. Я рада. — Анна повернулась к остальным. — Марья Львовна. Девицы. Фёкла Игнатьевна нынче работает по срочному заказу. Приказ Великого Князя.

Наталья моргнула. Никакого приказа Великого Князя не было.

— Приказ? — переспросила Матрёна Никитична.

— Люди боярина Веверина завтра выезжают по государеву делу, — сказала Анна. — Не одетые они выехать не могут. Полагаю, вы не хотите, чтобы государево дело задержалось из-за примерки.

В салоне стало очень тихо.

— Я, конечно, никому не указ, — добавила Анна. — Но я бы на вашем месте пошла домой.

— Аннушка, — сказала Матрёна Никитична обиженно, — да мы же на минуточку!

— Вы здесь полчаса. За полчаса Фёкла Игнатьевна распорола один рукав. — Анна кивнула на стол, где мадам сидела над кителем, вцепившись в него обеими руками. — Я не мешаю вам смотреть. Я говорю, что смотреть можно с улицы.

Вдова Салтыкова открыла рот.

— Софья Ильинична, — сказала Анна, не поворачиваясь. — Про племянницу вы расскажете в другой раз. Матвею восемнадцать, у него завтра выезд, и ему нужно снять мерки, а не свататься.

— Я и не…

— Вот и славно.

Наталья смотрела на подругу и не узнавала.

То есть узнавала, конечно. Она видела Аньку такой на кухне — но на кухне, где всё её и где ей подчиняются. А тут был чужой салон, полный боярынь вдвое старше, и любая из них могла бы её осадить.

Ни одна не осадила.

Потому что Анна Мстиславовна стояла посреди зала прямая, спокойная, и в лице у неё было совершенно непохоже на лицо человека, который просит. Она не просила. Она сообщала, как обстоят дела, и предлагала присутствующим самим сообразить, что пора уходить.

— Ну знаете! — сказала Матрёна Никитична, поднимаясь. — Мы, между прочим, по-соседски…

— Разумеется, — сказала Анна.

— И не подумайте, что мы…

— Я не думаю.

— Пойдёмте, Марья Львовна. Нас тут не привечают.

Половодье пошло на убыль. Первыми утекли девицы Бехтеревы, за ними невестка. Вдова Салтыкова задержалась в дверях, оглянулась на Веверина — Наталья могла поклясться, что та прикидывает, не бросить ли ещё разок про племянницу, — но встретилась глазами с Анной и передумала.

Дверь закрылась.

Мадам Фёкла шумно выдохнула и обмякла над кителем.

— Анна Мстиславовна, — сказала она с чувством. — Я вам за это платье сошью. Задаром.

— Не надо, — сказала Анна. — Я не для вас.

Она вернулась к своему месту у стены и снова взялась за локоть.

Наталья медленно опустилась на стул у окна.

В голове у неё складывалось нехорошее.

«Я не для вас».

Не для Фёклы. Не для дела. Не для государева выезда, которого, к слову, никаким приказом Великого Князя никто не объявлял.

Наталья посмотрела на подругу и вдруг ясно, до неловкости, поняла, что видит.

Анька хоронила вместе с ним всё и никому об этом не сказала ни слова, даже ей, даже вчера. А сегодня мертвец оказался живой, и к нему толпой ходят чужие женщины, гладят по рукаву и зовут на Троицу.

И Анька этого не выдержала.

Господи, подумала Наталья. Господи, Анька.

— Красиво, — сказала Ольга, подходя и садясь рядом. — Я такого не видела с тех пор, как ты разогнала сватов.

— Оля, — тихо сказала Наталья. — Не сейчас.

Ольга посмотрела на неё, потом на Анну и молча кивнула.

Веверин тем временем подошёл к столу, глянул на распоротый рукав, что-то сказал мадам Фёкле — та закивала, — и только потом обернулся.

— Анна.

— Александр Владимирович.

— Спасибо, — сказал он.

И всё.

Наталья ждала чего-нибудь ещё — хоть шутки, взгляда или слова, — но он уже повернулся к Матвею и говорил про работу.

А Анна стояла у стены и смотрела на его спину.

Потом мадам Фёкла крикнула, что нужен ворот, и всё завертелось снова: тесьма, булавки, споры, Гришка, который влез на табурет и требовал, чтобы его тоже мерили, Марфа, считавшая вслух, сколько человек осталось под окнами.

Наталья работала до вечера.

Она подбирала сукно и ругалась из-за подкладки, объясняла Фёкле, как должна лежать бабочка, стояла над закройщицами и в какой-то момент обнаружила, что охрипла, как на арене. Ей было хорошо. Ей было так хорошо, как не было с самого возвращения в столицу.

Уже в сумерках, когда шили при свечах и мадам Фёкла кричала на Дуняшу, Наталья вышла на крыльцо подышать.

За ней вышел Тимка.

Они постояли молча. Над улицей висел тонкий майский холод, пахло пылью и печным дымом, где-то далеко звонили к вечерне.

— Мы скоро уезжаем, — сказал Тимка.

— Знаю.

— На месяц.

— Знаю.

Он потоптался.

— Ты… это. Прогуляемся завтра?

— Приду, — сказала Наталья.

— Ну и хорошо, — сказал Тимка и убежал внутрь, потому что оттуда его позвали.

Наталья постояла ещё немного, глядя на пустую улицу.

Потом обернулась.

Через окно было видно, как в жёлтом свете свечей мадам Фёкла что-то доказывает Веверину, тыча в лист, а Веверин качает головой. Как Гришка спит, свернувшись на рулоне сукна. Как Анна стоит у стола, наклонившись над кроем, и показывает пальцем — и Веверин слушает её, наклонившись с другой стороны.

Наталья вздохнула.

— Ох, Анька, — сказала она вслух. — Тяжело тебе будет.

И пошла внутрь, потому что там оставалась работа, а работать она любила больше всего на свете.