Всеволод шёл по переходу и решал, злиться ему или нет.

Выходило пока пополам. С одной стороны, его повар только что развернул Совет мимо всех уговоров. О мужицких вольностях уговора не было. О споре с боярами — не было тем более. Всеволод узнал о собственном решении «не мешать» в тот момент, когда его объявлял, и за такое в его державе люди обычно ехали считать ворон на дальние заставы.

С другой стороны, устав мануфактур дума приняла без единого спора.

Он остановился перед дверью малой поварни, махнул гридням — остаться — и постоял, прислушиваясь к гулу за дверью.

С третьей стороны — а третья сторона его, как раз, по-настоящему и злила, — он этот почерк узнал. В Вольном Граде, ему ровно так же не оставили выбора. Наглый трактирщик тогда воткнул нож в стол и предложил спор на глазах у настолько серьёзных людей, что отказаться значило проиграть на месте, а согласиться значило играть в чужую игру. Всеволод согласился, проиграл, и это оказалось лучшим проигрышем его жизни.

Теперь той же ловушкой накрыли его бояр.

И вот что было делать: гневаться на мастера за то, что узнаёшь работу?

Он толкнул дверь.

Поварня встретила его жаром, гулом и порядком. Всеволод встал на пороге и первые мгновения просто смотрел, потому что смотреть было на что. У дальних печей ворочали вертела Захар Морозов и Матвей. Через стол от Захара Лоренцо катал тесто наперегонки с Тимкой, и оба покрикивали друг на друга. Жан-Батист, мастер соусов, стоял над медной кастрюлей с закрытыми глазами, а Гриша держал перед ним ложку.

— Ещё щепоть, — сказал Жан-Батист.

— Я так и говорил!

— Ты говорил две.

— Так, а щепоть у меня какая! Во! — Гриша показал пальцы. — Это у тебя лапы, а у меня как раз!

Веверин обнаружился у крайней плиты. На Князя он глянул без всякого удивления и кивнул, как своему. Всеволод аж крякнул от наглости:

— Государь. Рано пришёл, ещё полчаса.

— Разговор у меня к тебе.

— Догадываюсь. — Он снял пробу, поморщился, добавил чего-то щепотью. — Говори тут, у меня соус на подходе.

Всеволод прошёл через поварню. Работа вокруг не остановилась и даже не притихла, и это ему, как ни странно, понравилось: он с юности не верил домам, где при хозяине замирают.

— Ты понимаешь, что ты сегодня сделал? — спросил он негромко.

— Понимаю.

— Нет, ты мне скажи словами.

— Провёл устав без торга. Взял месяц без помех. Собрал малые рода под твою руку. — Веверин помешивал соус. — Забрал на себя всю ненависть, какая была в палате, чтобы тебе досталась вся любовь. Ну и поспорил на боярство, но это мелочи.

— Мимо меня, — сказал Всеволод.

Веверин поднял на него глаза.

— Мимо меня, повар. Вот что ты сделал. Всё остальное — хорошо сделал, спору нет. Но ты решил за меня, при мне, моей же думой — и не спросил. Я о собственных решениях узнавал, пока их на ходу озвучивал.

— И говорил, между прочим, как по писаному. — Веверин отложил ложку. — «Остынь, Александр». «Это старые рода, опора трона». Прям в мякотку. Ты понял игру со второй реплики и доиграл её лучше, чем я задумывал.

— Не заговаривай мне зубы.

— Не заговариваю. Отвечаю честно: да, мимо тебя, потому что спроси я тебя утром — ты бы запретил.

— Само собой, запретил бы!

— Вот поэтому и мимо. — Веверин сказал это спокойно, без вызова.

Всеволод молчал.

Злость в нём доживала последнее. Он честно попробовал её удержать — злость была законная, выстраданная, за неё было заплачено четырьмя часами в палате, — но она уходила и оставалось на её месте то самое чувство, которое он ненавидел и любил одновременно. Чувство, что рядом с ним работает человек, которому можно доверять.

— Когда-нибудь, — сказал он, — ты меня развернёшь вот так же, а я не пойму. Не успею понять. И что тогда?

— Так успевай Князь, — сказал Веверин. — Временя меняются и меняются стремительно. Кто быстрее всех думает, тот и побеждает. Ну а я уж постараюсь, чтобы ты успевал.

— Утешил.

— Чем богат.

Всеволод взял с доски ломоть свернул, обмакнул в стоящую рядом плошку с чем-то багровым и съел. Багровое оказалось ягодным, кислым, под мясо, надо думать, самое то.

— Ладно, — сказал он. — Позже ещё на тебя поворчу, но сейчас про бояр. Ты их разозлил, напугал, обыграл и раздел на бороды. Что дальше?

— А дальше, государь, самое главное. — Веверин развязал передник, и по этому движению вся поварня, не дожидаясь команды, начала перестраиваться: Захар пошёл к блюдам, Лоренцо накрыл тесто, мальчишки потащили к дверям укрытые холстом доски. — Дальше мы их накормим, так, как их не кормили никогда. И к концу обеда половина из них будет думать «как утопить повара», а другая половина «как успеть к нему в дело, пока соседи не расхватали».

Всеволод пошёл к дверям и на пороге обернулся.

— Веверин.

— Государь?

— Если твой обед сработает… — Он помолчал. — Я тебе, так и быть, прощу «мимо меня». Один раз.

— Сработает, — сказал повар. — Меню проверенное. На тебе, между прочим.

* * *

Пиршественная палата гудела вполголоса, и гул этот Всеволоду нравился.

За время правления он выучил язык боярских застолий лучше, чем язык грамот. Кто с кем сел, кто кому наливает, над чьей шуткой смеются — по этому читалось больше, чем в докладах Приказа. Сейчас палата читалась легко. Бояре были злые, растерянные и очень голодные. С утра у них во рту был один хлеб, а время шло к обеду.

Меркулов сидел со своими и молчал. Щербатов, наоборот, говорил громко, объясняя соседям, как он выиграет спор. Малые рода за дальними столами держались непривычно прямо.

Двери отворились, и начали накрывать.

На стол легли плошки с квашеной капустой, с брусничной россыпью поверху. За капустой пошли плошки с хреном и горчицей, тёплые караваи, разрезанные надвое, чтобы шёл дух. Потом внесли сало. Розовое, в мясных прожилках, нарезанное так тонко, что аж ломоть просвечивал.

Бояре потянули носами. Разговоры сами собой сделались тише.

Последней внесли лохань со льдом.

Лёд в ней был сложен цельными кусками, а в нём по горло были вбиты бутыли. Рядом торчали мелкие серебряные чарки, и по бокам этих чарок полз белый налёт.

Веверин вошёл следом и остановился у лохани.

— Бояре. Утром я вас кормил хлебом, как гостей. Теперь буду кормить обедом, как умею. — Он вытянул одну чарку изо льда, держа её двумя пальцами за донце. — Начнём с холодного.

— А чего это она белая? — спросил Ратмиров.

— Мороз держит. Брать её надо за низ, чтобы не нагреть раньше времени. — Веверин выдернул из бутыли пробку, и по палате поплыл ягодный, острый запах, с горькой травяной ноткой позади. — Настойка на бруснике. Ягода мочёная, осенняя, с медовой каплей и корешком. Сладкая на первый глоток, злая на третий.

Он налил. Струя шла густо и Всеволод со своего места видел, как она ложится в серебро.

— Пьётся разом, до дна. Не грейте её в руках. И закусывать надо сразу, а не через беседу, иначе вы кончитесь раньше чем закончится обед.

По палате прошло движение.

— Показываю один раз. — Веверин поднял чарку, коротко выдохнул в сторону и выпил.

Секунду он стоял с закрытыми глазами. Потом взял с ближней доски ломоть сала, положил его на хлеб, придавил щепотью капусты и отправил в рот.

— Вот так, — сказал он, прожевав. — Холодное в тёплое, острое на сладкое. Разливай.

Всеволоду поднесли первому.

Он взял свою чарку за донце, как показывали, и поймал себя на том, что делает это с любопытством. Ему всегда подавали вино тёплым в кубке, и ни один человек ни разу не сказал ему, что бывает иначе.

Он выдохнул и выпил.

Сладость пришла первой, следом ударила кислота, а за ней злой, травяной жар, скатившийся в грудь и там развернувшийся. Рука сама потянулась к салу. Всеволод прожевал, взял капусты и понял, что ему нужна вторая чарка, а до горячего ещё не дошло.

Палата уже гудела в голос: крякали, требовали налить, кто-то спорил, на чём настояно.

— За что пьём? — крикнули с дальнего конца.

— За здоровье покойника! — отозвались от малых родов.

Палата поколебалась мгновение и грохнула.

Веверин шёл вдоль столов и говорил на ходу, никого особо не выделяя:

— Перцовая — вон в той бутыли, с перевязью. Смородиновая мягче, ею и лечиться можно. Сало из обыкновенной свиньи, которая по дворам хрюкает. Разница между ним и обычным ломтём в соли, нарезке и человеке, который обучен резать правильно.

— У меня свиньи с таким салом не растут, — сказал Голицын с набитым ртом.

— Растут, Матвей Матвеич. У тебя человека нет.

— И где ж мне его взять?

— Выучить, — сказал Веверин и пошёл дальше.

Голицын остался сидеть с открытым ртом, а сосед его хмыкнул, и Голицын на соседа немедленно окрысился.

Всеволод отметил и хмык, и то, как Голицын потом ещё дважды посмотрел вслед повару.

Красиво резал, Сашка. Одним словом «выучить» — по живому.

— Хрен потише берите, — сказал Веверин у среднего стола, не оборачиваясь. — Он тёртый на морозе, злее вдвое… А, поздно. Дыши носом, боярин. Носом, а не ртом.

Побагровевший Щербатов дышал носом. Из глаз у него текло, но плошку с хреном он придвинул к себе поближе.

Потом внесли рыбу.

Первым шёл жилистый молчаливый Макар с доской. Он поставил её на подставки посреди палаты без единого стука. Следом мелкий Гриша тащил нож в чехле, длиной чуть не с себя самого.

— Строганина, — сказал Веверин. — Рыба взята на крюк, не сетью. Сетью бьёт бока, а битую рыбу морозить нельзя, из неё выйдет только уха. Эту из воды положили на лёд живой, на льду она и застыла. Есть надо, пока не отошла. Гриша, прошу.

Малец достал нож, примерился и пошёл резать длинными протяжными движениями, покачиваясь всем телом в такт. Ленты выходили тонкие, светились на просвет, скручивались сами и ложились на доску светлым ворохом.

Палата смотрела молча, как смотрят на хорошую работу.

— Сколько ему? — спросил Карпов.

— Шесть.

— Шесть⁈

— Скоро семь будет, — подтвердил Гришка, не отрываясь от рыбы. — Не отвлекай, боярин, собьюсь.

Смеялись долго, и Всеволод смеялся вместе со всеми, а отсмеявшись, увидел, как Щербатов подтягивает к себе доску с рыбой и как Ратмиров говорит соседу, что у него на реке рыба точно такая же и он завтра прикажет ловить на крюк.

Веверин на это ничего не сказал.

Он вообще на них не смотрел — стоял вполоборота, следил, как режет его сын, и поправил его один раз, тронув за локоть.

И вот это, понял Всеволод, было самое показательное из всего, что он сегодня сделал. Он показал боярам, что может ребенок, которого любить и учить.

Всеволод уже успел убедиться, что Веверин жесток к своим врагам, поэтому его фраза на совете про защиту бояр была честной. В тот момент, Всеволод на секунду поверил, что Саша так бы и поступил.

Теперь же Александр показывал блюдо-товар и уходил дальше, а они ели, тянулись за добавкой и сами, без всякой его помощи, считали в уме, сколько лет у них под руками лежало то же самое и во что оно превращалось у них и во что превратилось у него.

Всеволод поставил чарку и беззвучно засмеялся. Вот теперь ему обед нравился по-настоящему.

Двери снова отворились. Вносили новые доски: круги сыра в синих прожилках, тёмные полешки колбас, полотна тончайшей нарезки.

— Дальше вещь поинтереснее, — сказал Веверин. — То, чего в державе не делает никто. Умеют два дома на весь Север, и один из них сидит с вами за столом. Святозар Игоревич, поднимись. Про сыр и колбасу расскажешь сам.

Святозар поднялся не сразу.

Он поправил кафтан, оглядел палату — и Всеволод понял, что старый лис намерен растянуть удовольствие.

— Ну, что рассказывать, — начал Святозар скромно. — Дело у нас небольшое. Сыроварня да погреба при ней. Кругов сто в месяц выходит, из них с плесенью — сорок.

— Сколько? — переспросил Ратмиров.

— Сорок. Пока сорок. — Святозар вздохнул с сожалением. — Погреба, вишь, тесноваты, но мы уже их расширили, так что скоро больше будет. Крестьян в своих деревнях тоже в работу ставлю. Ссужаем им под хозяйство, под коров, а они нам молоко.

Всеволод следил за столами.

Работало. Бояре напряглись, ведь Святозар сказал именно то, на чем настаивал Сашка. Он видел, как считает Ратмиров, как шевелит губами Щербатов, как молодой Голицын оборачивается к отцу и что-то шепчет.

— А молоко откуда берёшь, Святозар Игоревич? — спросил кто-то.

— Своё. Стадо у меня триста голов.

— Триста? — Ратмиров даже привстал. — У меня девятьсот!

— Знаю, Пётр Ильич. Всем известно, стадо у тебя знатное. — Святозар покивал. — Ты его куда деваешь, молоко-то?

Ратмиров открыл рот.

— Известно куда, — сказал он наконец. — Творог, сметана. Масло бьём. Что скиснет — свиньям.

— Бывает, — сказал Святозар и сел.

Никто не засмеялся. Всеволод отметил и это, потому что в другой день над Ратмировым бы поржали всей палатой, а сейчас каждый второй сидел с таким лицом, будто в него самого ткнули.

Доски меж тем расставили. На каждой лежали кусочки сыра. Рядом — тёмные кольца колбасы.

Веверин вышел на середину.

— Сыр с плесенью брать понемногу, — сказал он. — Он бьёт по языку, как кулаком. Кто первый раз ест — будет плеваться, кто второй — просить ещё.

Щербатов, разумеется, отломил сразу пол-ломтя, потому что слух. о том что вся столица такой деликатес ест, до него уже добрался.

Всеволод специально смотрел на него.

Щербатов прожевал. Лицо у него пошло пятнами, глаза полезли на лоб, он схватился за чарку, выпил — и замер, прислушиваясь к себе.

Потом медленно, как во сне, потянулся за вторым куском.

— Что за колбаса такая белая? — спросил Карпов, разглядывая полешко.

— Это не белая. Это плесень, — сказал Веверин.

Карпов положил колбасу обратно.

— Никита Егорыч, — Веверин даже не улыбнулся. — В сыре, который ты сейчас ешь, плесень тоже. Только синяя. За нее люди и платят

Карпов посмотрел на сыр в своей руке. На колбасу. Взял колбасу.

— Мясо сыровяленое, — сказал Веверин палате. — Свинина, соль и время — она сама доходит в погребе. А вот эти розовые ломтики. Это наше с Данилой Петровичем дело.

Елизаров привстал и раскланялся на два стола сразу.

— Фрол Лукич, — Веверин обернулся к Гостиной сотне. — Как вам хамон?

Демидов дожевал, вытер пальцы.

— Хорошо уходит и вкусён, зараза. За золото его Данила Петрович торгует, ну и я помогаю за долю малую, — сказал он спокойно. — В столице что сыр их, что окорок расходится моментом, торгую только знати. Из-за моря такое возят, да стоит впятеро дороже.

В палате повисло молчание, наполненное вычислениями.

Всеволод любил такие минуты. Он следил как его бояре считают и тихо звереют от полученных цифр.

— Погоди-ка. — Ратмиров говорил медленно. — Так это что же… У меня девятьсот голов. Девятьсот! Я, стало быть, вместо того чтоб свиньям сливать…

— Ты, Пётр Ильич, вместо этого мог бы кормить сыром половину столицы, — сказал Веверин.

— А чего ж ты мне не сказал⁈

— А ты меня спрашивал?

Ратмиров задохнулся.

— Да ты!.. Да мы с тобой полдня в палате!..

— Полдня в палате ты мне объяснял, что я холоп и внук должника, — сказал Веверин. — О сыре речи не заходило.

За малыми столами хмыкнули. Ратмиров побагровел, сел, схватил кусок сыра и стал жевать его с такой яростью, будто мстил.

Всеволод откинулся на спинку и пил квас маленькими глотками, чтобы не расхохотаться.

Он знал этих людей всю жизнь, ломал их через колено, сталкивал лбами, отбирал волости и возвращал. И ни разу не видел, чтобы боярин Ратмиров сам, добровольно, злился на себя.

А повар сделал это за один обед. Двумя словами и куском сыра.

Двери отворились в третий раз, и по палате пошёл дух жареного мяса.

Доску несли Матвей с Захаром Морозовым, и Всеволод, глядя на них, второй раз за день подумал об одном и том же — на арене эти двое стояли друг против друга.

Теперь они тащили одну доску, и командовал Матвей.

Мясо на доске лежало тёмное, глянцевое, в корке, и пар от него шёл такой, что за средним столом кто-то застонал вслух.

— Кабан, — сказал Веверин. — Взят третьего дня.

— Кабан? — Голицын недоверчиво подался вперёд. — Ты, повар, кабанятину-то сам когда последний раз ел? Её хоть варом вари, всё одно как ремень, только жуётся дольше.

— У вас как ремень, Матвей Матвеич, потому что вы его в тот же день на вертел. А мясу отлежаться надо, оно само себя размягчает, если положить правильно и не спешить. Три дня — и вот. — Веверин кивнул. — Матвей, режь.

Резал он поперёк волокна, ровными ломтями, и мясо расходилось под ножом мягко, а по срезу выступал сок.

Всеволод потянулся за своим куском раньше, чем разнесли по столам. И не он один: за средним столом уже тянули руки через соседей.

— Красное в плошках — к мясу, — сказал Веверин. — Выпарка из брусники с клюквой, на меду.

— Ты нас что, дураками считаешь? Думаешь, бруснику не отличим? — с набитым ртом спросил Щербатов.

— А я иного пока не вижу.

Щербатов поперхнулся. За средним столом хрюкнули в кулак, и хрюкнул, кажется, кто-то из его же родни.

— Ну и язва ты, повар. Тебе бы не на кухне, тебе бы на торгу стоять, зазывалой.

— Стоял, Пётр Саввич. Ешь давай, стынет.

Пироги внесли следом. Тимка шёл первым, Лоренцо за ним.

Тимка разрезал верхний, и сыр потянулся за ножом длинными нитями.

— Горячими берите! — крикнул он на всю палату. — Остынет — сыр схватится, и уже совсем не то!

Щербатов взял первым и зашипел, перекидывая кусок с ладони на ладонь.

— Дуть надо, — заметил Тимка.

— Сам знаю, не маленький.

— Так все знают. И все всё равно обжигаются. — Тимка деловито поддел следующий кусок. — Ты, боярин, второй бери с краю, там холоднее. Я всегда с краю беру.

Щербатов посмотрел на него подозрительно и взял с краю.

Дальше пошёл гвалт. Ратмиров через два стола выспрашивал у Святозара, во что станет сыроварня, а Соколов отвечал охотно и подробно, привирая, надо думать, через слово. Одоевский с Карповым сговаривались о лесе, и помор чертил пальцем по столешнице.

Всеволод отставил кубок и увидел, как вдоль стены крадётся Гришка. К животу он прижимал целый пирог. Следом, отставая на шаг, шёл Макар и прикрывал его собой от палаты.

Веверин повернул голову.

Всеволод ждал окрика — у него самого за такое челядь получала. Повар посмотрел, как Гришка ныряет за колонну, улыбнулся и отвернулся к столам.

Оба воришки устроились на полу у дальней стены и взялись за пирог в четыре руки.

— Александр Владимирович. Разговор есть.

Меркулов встал из-за стола, подошёл, и палата притихла сама собой.

— Ты нынче в думе сказал: устав даётся даром тем, кто в цепочке. Я это слово запомнил. Так вот, я готов войти.

— Нет.

Меркулов помолчал, разглядывая его.

— Занятно. А обосновать?

— Отчего же не обосновать. Даром получают те, кто встал сегодня утром, когда ещё ничего не было ясно. Пятнадцать родов, они рисковали. — Веверин смотрел на него. — А ты в это самое время ставил против меня моё боярство и чужие бороды. Ты не в деле, Данила Иванович. Ты по другую сторону стола, и сторону эту выбрал сам.

— Уговор наш был — не чинить помех. Про варницы там ни слова.

— Верно, ни слова. Так и ставь варницу, кто тебе мешает? Дрова свои, мастера свои, деды твои как-то же варили.

— Без устава.

— Без устава.

Меркулов покивал, будто ему назвали цену, которую он и ожидал услышать.

— А через месяц?

— Через месяц выиграешь — будешь с Князем устав обсуждать. Проиграешь — придёшь и купишь.

— И дорого возьмёшь?

— Дорого, Данила Иванович. Очень дорого.

— Что ж. — Меркулов оправил кафтан. — Тогда через месяц и поговорим.

Он вернулся на место, сел и придвинул к себе тарелку.

Пора. Всеволод поднялся, и палата встала следом, роняя ложки.

— Сидите. Ешьте.

Сели. Он оглядел их и взял со стола последний ломоть окорока.

— Я вас всех знаю с юности. Отцов ваших знал, дедов помню. — Он повертел ломоть в пальцах. — И вот что вы мне скажите. Нынче утром к вам пришёл человек. С хлебом и солью, по обычаю, как к добрым людям. Предложил долю, устав и науку. Даром.

Он положил ломоть обратно.

— А вы с ним наорались и заспорили на бороды.

Тишина сделалась густой.

— Могли бы уже работать. К осени стояли бы у вас погреба и варницы, а вы сидели бы да прибыль считали. — Всеволод помолчал. — Недальновидно, бояре. Очень недальновидно.

Ратмиров смотрел в тарелку. У среднего стола кто-то кашлянул.

— Ну ничего. Месяц у вас есть. Кто поумнее — успеет договориться. Кто нет — тот будет бриться.

Он взял чарку, выпил и поставил её донцем вниз, усмехнулся и вышел.

Тридцать дней.

Он бы на бояр не поставил и медяка.