Палату Василиса прочитала, пока они с Богданом шли к своей лавке. Рассадка говорила больше, чем потом скажут все речи.

По правую руку от княжьего места сидели Меркуловы — сам Данила Иванович, двое родни и управляющий с ларцом, который он держал на коленях, будто ларец могли отнять. За Меркуловыми стояли пять волостей, порубки на Ветлуге и та самая южная солеварня, которую он выгрыз у казны лет пятнадцать назад. Дальше расположились Ратмировы, а напротив, чтобы удобнее было смотреть друг другу в глаза через стол, — Голицыны, с которыми Ратмировы двадцать лет судились за речной перевоз. Ниже сидели Карповы. Ещё дальше — Щербатовы, крикливые всем родом, от старика до внуков.

По левую руку села Церковь. Патриарх Феофан прямой и сухой, с лицом человека, который приехал работать. Рядом с ним старец Иларион разглядывал бояр словно шутов на знакомой ярмарке. За ними расположилась Гостиная сотня: Демидов в середине, старшины по бокам.

Соколовы держались середины, отдельно от всех. Святозар обмахивался шапкой и успевал раскланиваться на три стороны, а Ярослав сидел прямо, как на смотру, и в палату не смотрел вовсе.

Малым родам достался дальний край — три длинные лавки под окнами, где тянуло холодом от окон.

Вот их-то Василиса и считала.

Одоевский пришёл первым и привёл с собой сына. Тучков явился с обоими братьями, причём старший поглядывал на дверь так, будто ещё думал уйти. Пеньковы сели кучно, всем выводком. Ржевские устроились за Одоевским, как утята за уткой. Заславского на этих лавках не было — Заславский сидел через полпалаты, за спиной у Меркуловых, и старательно смотрел в другую сторону.

Пятнадцать родов им удалось завербовать. Из двадцати — пятнадцать.

За этими пятнадцатью стояла куча времени, о которой Василисе не хотелось вспоминать. Восемнадцать дворов, куда она входила с поклоном и разговорами про дочерей, про хвори, про то, какая нынче дорогая дорога. Богдан несколько дней к ряду возвращался хриплым и валился спать не разувшись. И ночь у Пеньковой, где пришлось сидеть до третьих петухов и слушать, как хозяйка перечисляет обиды, нанесённые её роду с прошлого царствования, — потому что именно этого от Василисы и требовалось.

Богдан опустился рядом. Лавка под ним крякнула.

— Все на местах, — сказал он вполголоса.

— Вижу.

— Молчать будут?

— Будут. Пока не позовут.

Он повёл плечами. Парадный кафтан был ему тесен и злился Богдан с самого утра именно на кафтан, а вовсе не на бояр.

— Слышишь, — сказал он ещё тише. — А ну как не выйдет он?

— Выйдет.

— А ну как…

— Богдан. — Василиса поправила ему воротник, как поправляла старшему перед службой. — Сиди ровно.

Ударили в била, и палата поднялась.

Всеволод вошёл быстрым шагом, махнул рукой — садитесь — и сел сам. Василиса видела его так близко третий раз в жизни. В прошлый раз Великий Князь Севера ел на кухне сало, макая его в хрен.

— Съехались, — сказал он. — Хорошо. Тогда начнём, потому что времени у нас с вами…

— Государь!

Меркулов степенно поднялся.

— Государь, дозволь прежде о срочном. О соли.

И палату прорвало.

Кричали через стол и поверх голов, кричали все разом, так что слов было не разобрать, — а разбирать и не требовалось, потому что кричали об одном. Соль втрое против зимней, и это ещё поискать надо. Пшеничной муки в столице нет вовсе, у Щербатовых третью неделю на столе одна ржаная, будто они не бояре, а дворня. Серебра в обороте не стало и купцу нечем платить за товар, который уже куплен. Южные гости не приехали ни одни, чего не бывало ни при отце государя, ни при деде.

Ратмиров тыкал пальцем в Голицына, Голицын отвечал ему что-то про перевоз, и это было уже совсем не про соль.

Василиса считала.

Кричали крупные кроме двоих. Меркулов, начав, замолчал и слушал стоя, будто ему важнее было услышать, кто что скажет. Карповы не кричали тоже — северяне сидели неподвижно.

Малые молчали, как уговорено. Пятнадцать родов сидели, сложив руки на коленях, и посреди общего гвалта это молчание было заметнее любого крика.

— Крепко галдят, — сказал Богдан с удовольствием.

Всеволод дал им прокричаться. Он сидел, положив ладони на стол, и ждал спокойно, а когда крик пошёл по второму кругу и снова с соли, поднял руку и палата затихла не сразу, но быстро.

— Знаю, — сказал Князь.

Он оглядел стол.

— Про соль знаю. Про пшеницу знаю. Я всё это знаю. За тем и созвал. Только кричите вы, бояре, не о том. Вы кричите, что стало дорого. А дело — то не в цене.

— А в чём же, государь? — Меркулов всё ещё стоял.

— Садись, Данила Иванович. Долгий разговор будет.

Меркулов сел.

— Соль не сама по себе подорожала, — сказал Всеволод. — Её нам перекрыли. Как пшеницу и серебро, как всё, что вы возите из-за рубежа. У трёх соседей разом границы затворены. Купцов не пускают. И началось это через седмицу после того, как я объявил вам этот Совет.

Тишина сделалась напряжённая.

— Нас душат, — сказал он. — Воюют с нами торговлей. Обкладывают, как город в осаде: сперва подвоз, потом серебро. К зиме вы перегрызётесь за соль между собой, а после придут добрые соседи и предложат помощь. В долг, разумеется.

Ярослав Соколов медленно кивнул. Василиса поняла, что Соколовы все это знали давно. Недаром они с Александром на короткой ноге.

— Проверено трижды, — продолжал Князь. — Тайным Приказом, заставами и купцами. Фрол Лукич, подтверждаешь?

Демидов поднялся.

— Подтверждаю, государь. Сотня свела счета по всем рядам за три месяца. Всё сходится в одно.

Он сел так же неторопливо, как встал, и это спокойствие подействовало на палату сильнее княжьих слов.

— Теперь второе, и слушайте внимательно, — сказал Всеволод. — Созывал я вас ещё до всего этого и не затем, чтобы вместе с вами жаловаться. Хватит Северу покупать своё у чужих. У нас лес, рыба, лён, железо, рожь, соляные ключи под ногами — а мы возим соль из-за моря и платим за неё серебром. Так теперь у нас и серебра нет. Будем делать сами.

— Государь…

— Не перебивай. — Он даже не повернул головы. — Как это будет делаться, объясню по порядку. Не так как раньше, что каждый род сам по себе: что вырастил, то и продал. Теперь производство будет работать цепью, где каждому роду выделена своя задача. Один даёт лес, другой делает доски. Третий ставит варницу с деревянной отработки, что продать нельзя. Четвёртый возит. Пятый солит рыбу и мясо, шестой везёт за море. По всей цепочке будет твёрдая цена и договор с записью. Спор решает не кулак и не тяжба на двадцать лет, а Гостиная сотня. Прибыль делится по вкладу. Кто в цепочке — тот под моей рукой.

Он замолчал, и палата молчала вместе с ним ровно столько, сколько нужно трём десяткам человек, чтобы понять услышанное.

Потом поднялся Ратмиров.

— Государь, при всём почтении… — Он развёл руками. — Это как же? Мне с Голицыным — в одну цепочку? Мы с ним двадцать лет за перевоз судимся, у меня по этой тяжбе три сундука бумаг!

— Значит, отсудились.

— Да как же так — отсудились⁈

— А так, что возить вы будете один товар, — сказал Всеволод. — Разойдётесь — оба останетесь без серебра.

— А цену кто ставит, государь? — Меркулов спросил с места, негромко, и палата подобралась, потому что говорил он теперь по делу. — Твёрдая цена — слово хорошее. Только кто её твёрдо ставит? Купеческая сотня? Стало быть, мне, боярину, купец укажет, почём я свою соль отдам?

— Тебе, боярин, купец давно указывает, почём ты отдашь свою соль, — не оборачиваясь, сказал Демидов. — Только купец южный. И не указывает, а объявляет.

Меркулов побагровел, но ответить не успел, потому что от Щербатовых уже поднялся крик.

— Вилами по воде это писано, государь! Мы бояре, а не мастеровые! Кто нам варницы поставит, кто на них работать станет?

— Северная соль горькая! Серая! Её и даром не берут!

— И дров на неё не напасёшься! У меня дед варницу держал — на дровах и разорился!

Пошло по кругу второй раз, только теперь кричали не о цене, а о том, что ничего не выйдет. И под этот крик Василиса поняла главное: боятся они не работы. Боятся, что дело начнётся, а начинать его будут не они, — и место у нового стола займёт кто-то другой.

— Наши сидят? — шепнула она.

— Сидят как влитые.

— Пусть.

Всеволод слушал долго, дольше, чем в первый раз, и ждал терпеливо, будто давал им докричаться до самого дна. Когда старший из Щербатовых выдохнул, что не бывает такого, чтобы северная соль встала дешевле южной, Князь опустил на стол кулак.

— Не бывает, говоришь.

Он посмотрел на дальние двери.

— Ну, вноси.

Двери открылись. За спиной Василисы кто-то из Ржевских подавился воздухом. Он вошёл один — в чёрном кафтане без шитья, с серебряными пуговицами. В руках он держал обычную дубовую доску. На ней лежали тёмная коврига хлеба и простая берестяная солонка. Он шёл через палату так, будто вышел прогуляться по своему заднему двору. Половина Севера смотрела на него, забыв, как дышать.

Меркуловский управляющий выронил ларец. Дерево грохнуло об пол, но никто даже не дёрнулся.

— Веверин, — выдохнул кто-то со стороны Голицыных.

— Покойник…

Александр дошёл до середины П-образного стола. Прямо туда, где плотнее всего жались крупные рода. Стукнул доской по столешнице. Даже головы не склонил.

— Здрав будьте, бояре, — голос отбил по стенам эхом. — Хлеб да соль вам. От покойничка.

Тишина стала такой плотной, что Василисе показалось, её можно резать ножом. Данила Иванович Меркулов сидел серый как пепел, не отрывая взгляда от Веверина.

Александр усмехнулся. Достал тяжёлый поварской нож и одним резким движением рассёк ковригу надвое. Хлеб был выстоявшимся. Мякиш разошёлся идеально ровным, упругим срезом и по палате мгновенно ударил сладкий, пряный аромат солода и кориандра. Старый Тучков шумно втянул воздух. Молодой Ржевский сглотнул.

Веверин небрежно сдвинул нарезанные ломти на край доски и отошёл на шаг, скрестив руки на груди.

— Берите. Не отравлено.

Никто не шевельнулся.

— Ну же, господа, — голос его стал жёстче, с явной издёвкой. — Вы тут только что орали, что без южной пшеницы и соли нам конец. Что мы сгнием к осени. Берите, ешьте. Доказывайте, что я не прав. Или боярская гордость не позволяет мужицкую рожь есть?

Карпов, сидевший ближе всех, потянулся первым. Рука у него слегка дрожала. Взял ломоть, макнул в солонку. Откусил.

Замер.

Василиса видела, как у него округлились глаза. Карпов посмотрел на кусок в своей руке так, словно тот заговорил с ним по-заморски.

За ним потянулись остальные. Щербатовы, Голицыны, Ратмировы. Брали молча, макали, жевали и с каждым проглоченным куском паника в палате сменялась абсолютным недоумением.

Зять Карпова взял щепоть соли не для еды — он растёр её между пальцами, поднёс к свече, а потом лизнул с ладони.

И медленно поднялся.

— Государь, — голос его сорвался на хрип. — Это не садочная. Это варничная. Но варничная бывает только серая и горькая, а эта… она белая. Чистая, как снег. Такой не бывает, государь.

— Бывает, — сухо оборвал Сашка. — С Гремячего ключа. Наших, северных варниц.

— Врёшь.

— Возьми ещё щепоть на язык. Соврал бы — горечь уже свела бы тебе скулы.

Помор послушно взял ещё. Пожевал. И сел на лавку так, будто ему перебили колени.

— Чистая… — пробормотал он в пустоту.

По палате пошёл гул. Бояре ломали хлеб, тянулись за солью, спорили вполголоса. Ржевский украдкой ссыпал щепоть в рукав.

— Что за хлеб такой⁈ — крикнул Голицын с набитым ртом. — Ржаной же! А сладкий! Мёд лили⁈

— Ни капли мёда, Матвей Матвеич, — отрезал Александр. — Своя рожь, свой солод.

— А чьих пекарен⁈

— Моих, — голос Патриарха Феофана заставил всех заткнуться.

Феофан отломил от своей ковриги кусок.

— С этой седмицы каждая обитель Севера будет печь такой хлеб, — веско сказал Патриарх. — Простой пойдёт на торг по честной цене. А этот, пряный, я велел назвать государевым. Чтобы каждый, кто его ест, помнил, чьей державы эта рожь.

Александр вышел вперёд, упираясь ладонями в стол прямо напротив Меркулова.

— Ну что, бояре. Вы тут стонали, что мы ничего не умеем. — Он говорил тихо, но Василиса слышала каждое слово. — Соль наша. Белая. Дров на неё уходит вчетверо меньше дедовского. Цена — втрое ниже южной, даже мирного времени. Хлеб наш.

Он выпрямился и обвёл зал холодным, хищным взглядом.

— Вы кричали, что мы сгнием без соседей, а мы уже сделали то, что вы считали невозможным. Пока вы ехали сюда ныть и торговаться.

Василиса смотрела на этот разгром и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Александр не просто закрыл им рты. Он взял их истерику, скомкал её и засунул им обратно в глотки вместе со своим хлебом.

За её спиной малые рода начали выпрямлять спины. Одоевский перестал сутулиться.

Богдан наклонился к жене и выдохнул в самое ухо:

— Пора?

— Сиди, — шепнула Василиса, не сводя глаз с Сашки. — Это только закуска.

Первым опомнился Меркулов.

Василиса ждала этого и всё равно едва не пропустила. Он просто взял ломоть, обмакнул в солонку и стал жевать, глядя Веверину в лицо. Прожевал, вытер пальцы о поданный управляющим рушник — управляющий уже сидел на полу, собирая рассыпанные грамоты, — и заговорил ровным голосом:

— Хлеб хорош. Соль хороша. — Он покивал. — Я тебя, Александр Владимирович, поздравляю. Диво сотворил. Только одного не пойму: ты нам это показал — а дальше что?

— Дальше работать.

— Работать. — Меркулов улыбнулся. — А ты знаешь, что у меня своя солеварня? На юге, под Соляной Слудой. Я её много лет держу. Триста человек кормится, обозы ходят, откуп плачен в казну вперёд на три года. И тут приходишь ты со своей плошкой и говоришь: варите северную, она вдвое дешевле. Я тебя правильно услышал?

— Правильно.

— И что мне с моей солеварней делать?

— Закрывать, — сказал Веверин.

Палата ахнула. Богдан рядом крякнул от восторга и получил локтем в бок.

— Закрывать, — повторил Меркулов. Улыбка с него сползла. — Триста семей на улицу.

— Триста семей — на варницы. — Веверин упёрся ладонями в стол. — Данила Иванович, ты меня внимательно слушай, я не шучу и не грожу. Твоя южная соль на Север не придёт. Не потому, что я так решил, а потому, что тебе её через границу не пропустят — не пропускают уже пятую седмицу, ты сам об этом кричал полчаса назад. Твоя солеварня стоит мёртвая, у тебя триста человек сидят без дела и без хлеба. И это не я тебе устроил.

Меркулов молчал.

— А теперь смотри, что я тебе даю. У тебя люди, которые всю жизнь варят соль, — лучших мастеров на Севере просто нет. Ключи по Верхней волости стоят брошенные с дедовских времён. Возьми их. Поставь по новому уставу. Тебе даже строить заново не надо, у тебя цирены и котлы есть, перевезёшь.

— А устав твой мне кто даст?

— Я и дам. Бесплатно.

По палате прошёл шум. Ратмиров подался вперёд:

— Как это — бесплатно?

— А вот так. — Веверин выпрямился. — Кто входит в цепочку — тому устав, мастера в помощь и мои люди на первую варку, чтоб не запороли. Кто не входит — тому ничего, вари как деды.

— Господа, — Меркулов повернулся к столу, и голос его вдруг стал громким, — вы слышите? Он раздаёт даром. А вы подумайте своей головой: кто в державе будет знать, как варить эту соль? Он. Кто держит хлебный рецепт? Церковь, то есть опять же он. Кто ставит цену? Купеческая сотня, с которой он в дружбе. Сегодня он даёт даром, а завтра он один держит всю соль и весь хлеб Севера, и мы у него в кулаке. Все. Вместе с государем.

Вот теперь стало по-настоящему тихо.

Василиса почувствовала, как холодеет затылок. Ход был хороший, злой и точный. Меркулов бил в единственное место, где эти люди пугались по-настоящему, — кто над кем будет.

— Данила Иванович, — сказал Всеволод.

Он сидел на своём месте, не двигаясь.

— Ты сейчас сказал: вместе с государем.

Меркулов побледнел.

— Государь, я не то…

— Ты сказал то, что сказал, при трёх десятках родов. — Всеволод не повысил голоса ни на волос. — Значит, отвечу при них же. Устав будет лежать в моей казне и в казне Патриарха, в двух списках. Кто хочет — приходи и переписывай. Цену держит Сотня, а над Сотней сижу я. — Он помолчал. — И последнее. Если бы этот человек хотел взять меня в кулак, он бы не устав раздавал, а торговал бы им по гривне за строчку. Я бы, между прочим, купил. И ты бы купил, Данила Иванович. И втридорога.

Меркулов сел.

— Господа! — Щербатов поднялся, и по лицу его было видно, что он спешит занять место, пока не занял кто-то другой. — А ключи-то как делить будем? Верхняя волость — там сколько ключей, четыре? Пять? У меня, между прочим, земля к тем ключам подходит!

— Подходит она к Голицыным! — тут же крикнули с другого конца.

— К Голицыным подходит с полудня, а с восхода моя!

— Твоя там пустошь!

— Пустошь, а моя!

И началось.

Кричали опять, только теперь Василиса слушала этот крик с наслаждением, как хорошую песню. Полчаса назад в палате кричали «ничего не выйдет». Теперь кричали «моё». Между двумя этими криками, если считать по-честному, и лежала вся разница.

Веверин ждал, скрестив руки. Он даже не пытался их перекрикивать. Дождался, пока Ратмиров дойдёт до сундуков с бумагами по старой тяжбе, и сказал негромко:

— Ключей семь. На всех хватит.

Стало тише.

— Только вы, бояре, опять не о том деретесь, — продолжал он. — Ключ — это дырка в земле. Она ничего не стоит. Соль надо сварить, ссыпать, довезти, сохранить сухой, продать. Кто у вас лес валить будет? Кто цирены ковать? Кто соль возить по распутице? Кто рыбу и мясо в эту соль класть, чтобы за море продавать не соль, а солонину, ведь за неё платят втрое?

— Свои люди найдутся, — буркнул Щербатов.

— Не найдутся. — Веверин обернулся к нему. — У тебя, боярин, вотчина в двести дворов, и все двести дворов у тебя пашут. Ты их с пашни снимешь? В год блокады? — Он оглядел стол. — Ни у кого из вас, крупных, нет столько свободных рук, чтобы тянуть цепочку целиком. Вы поэтому и грызётесь за ключи, что каждый хочет ухватить кусок, который в одиночку не сжуёт.

— И что ты предлагаешь? — спросил Голицын.

— А я не предлагаю. Я спрашиваю. — Веверин повернулся к дальней стене, к трём лавкам под окнами, где сидели молча. — Никита Фёдорович. Ты моего хлеба поел?

Одоевский поднялся.

Василиса сцепила пальцы на коленях.

— Поел, — сказал Одоевский. Голос у него был старый, но твёрдый. — Хороший хлеб.

— У тебя лес есть?

— Есть лес. Сосняк по речке Утке, восемь вёрст. Пожни ещё есть, — он выждал ровно столько, сколько надо, — которые у меня третий год Меркуловы отсуживают.

— Люди?

— Люди есть. Сорок дворов, и все руки при них.

— Возьмёшь варницу? Лес твой, работники твои, цена твёрдая, договор с записью в казне.

Одоевский помолчал. Оглянулся на свои лавки, где сидели пятнадцать родов и смотрели ему в спину.

— Возьму, — сказал он.

— Тучков. Подвод у тебя сколько?

Старик Тучков встал, оглядываясь на братьев.

— Сорок… сорок две.

— Сорок две подводы под соль и солонину. Возьмёшь?

— Так, а платить кто…

— Одоевский тебе платить будет, из своей доли. Не я. — Веверин уже смотрел дальше. — Пеньковы! У вас смолокурни, я справлялся. Бочки нужны. Возьмётесь?

Пеньков-старший встал, стукнулся коленом о лавку и от этого разозлился:

— А чего ж не взяться! Возьмёмся! Только пусть нам сперва…

— Всё после, — сказал Веверин. — Сейчас мне нужно одно слово: да или нет.

— Да!

— Ржевские?

— Мы за Одоевским! — крикнули все четверо разом, и по палате прокатился смешок.

Василиса смотрела, как пошла её работа. Один за другим, вдоль дальней стены, вставали рода, которых за этим столом отродясь не спрашивали. Одоевский. Тучков с братьями. Пеньковы. Ржевские. Ещё, ещё, ещё.

Она сидела очень прямо и очень тихо, потому что заплакать сейчас было бы совершенно недопустимо.

— Пятнадцать родов, государь, — сказал Веверин, обернувшись к Князю. — Вот тебе лес, подводы, бочки, люди и мастера. Малые рода тянут цепочку целиком, крупным остаётся войти в неё старшими и получать свою долю. Так тоже можно, никто не обидится.

Меркулов поднял голову.

— Погоди-погоди, — медленно сказал он. — Это когда же вы успели их…

— Мы нос по ветру держим, — сказал Богдан.

Он поднялся во весь свой рост, и Василиса поняла, что муж всё-таки не удержался.

— Против державы война идет. Нам собираться надо, — сказал Богдан. — Пока ты на соль жаловался, мы собирали, потому что мы битые.

Меркулов смотрел на него так, будто у него на глазах заговорила мебель.

— Ты? Боровичский?

— Я, Боровичский. — Богдан сел и добавил уже спокойнее: — Мы теперь в цепочке. Лес возим.

Василиса тихонько наступила мужу на ногу. Богдан наступил ей в ответ, и это было приятнее, чем всё, что она слышала за сегодняшний день.

— Государь! — Ратмиров вскочил. — Дозволь и нам!.. У меня железо, у меня кузнецы, кто цирены ковать будет⁈

— Погоди со своим железом, у нас пожни!..

— Господа, а бочки-то нужны каждому!..

— Тихо! — рявкнул Всеволод, и палата смолкла. — Записываться будете завтра, у Демидова, по росписи. Сегодня решаем главное. Фрол Лукич — твоё слово.

Демидов поднялся.

— Слово Гостиной сотни такое, — сказал он. — Расчёты в державе встали, серебра нет. Стало быть, временно торговать надо без серебра. Сотня даёт свои грамоты — под общий заклад, под мою печать. Купец купцу верит на слово, если за словом стоит имя. Наше имя стоит.

— Бумажками торговать? — недоверчиво протянул кто-то.

— Бумажками, — согласился Демидов. — А ты, боярин, погляди на свою мошну и скажи мне, чем ты торговать собрался. Медью?

Ответить было нечего, и Ратмиров сел.

Всеволод оглядел палату.

— Стало быть, договорились, — сказал он. — Цепочки. Роспись у Демидова. Устав в двух казнах. Кто не хочет — я не неволю, живите как жили, только на мою руку потом не рассчитывайте.

По палате прошёл согласный гул. Крупные соглашались нехотя, будто им зуб рвали, но соглашались.

Василиса выдохнула.

Дело было сделано. Дальше, по всем понятиям, оставалось только выпить за согласие и разъехаться. Она даже подумала о том, что успеет к вечеру написать письмо детям.

И тут Веверин снова вышел на середину палаты.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда, бояре, самое главное. Всё, о чём мы сейчас договорились, работать не будет.

— Не будет работать? — переспросил Голицын. — Это как — не будет? Мы полдня рядились!

— Рядились вы хорошо, — сказал Веверин. — Только рядились вы, бояре, о сырье.

— О чём?

— О сырье. Лес, соль, рыба, шкуры. — Он загибал пальцы, обходя стол. — Никита Фёдорович валит сосняк, Тучков везёт, Пеньковы гонят смолу, другие варницу берут. Всё верно, всё нужно. Только сырьё — это самые дешёвые деньги на свете. За море идёт бочка смолы, а обратно приходит одна корабельная снасть, и стоит она как десять бочек. Разница остаётся у них. Так у нас было при твоём деде, государь, так и сейчас.

— Ну а ты чего хочешь? — крикнул Щербатов.

— Я хочу, чтобы за море шла снасть. Солонина вместо соли, сукно вместо льна, гвоздь и коса вместо крицы, сыр вместо молока. Это называется производство. И вот тут, бояре, начинается разговор, ради которого я, собственно, и вернулся с того света.

Он остановился у середины стола.

— Производство держится не на земле и не на серебре. Оно держится на мастере.

— Найдём мастеров, — сказал Ратмиров. — Выпишем.

— Откуда?

— Да хоть из-за моря!

— Из-за моря сейчас даже соль не едет, — заметил Демидов, не поднимая головы.

Ратмиров осёкся.

— Значит, из своих, — сказал Веверин. — А теперь считайте вместе со мной, я быстро. Варница — это не яма и не костёр. Это человек, который двое суток без сна держит жар и знает, в какой миг снимать соль, а в какой перелить рассол. Ошибётся — вся варка в брак, и это ваши деньги, не его. Сыроварня — это человек, который чует нутром, когда молоко пошло. Кузня, где куют не подковы, а косы, — это мастер, которого учат пару лет. — Он оглядел стол. — Скажите мне, бояре, откуда у вас возьмутся такие люди?

— Из мужиков и возьмутся, — буркнул кто-то. — Мало у нас мужиков, что ли.

— Мужиков много. Мастеров нет.

— Так пусть учатся!

— На чём? — спросил Веверин. — Мужик у вас с осени до весны считает, доживёт ли, потому что за недоимку вы у него забрали то, чем он думал зимовать. Он у вас работает из-под палки и работает ровно настолько, чтобы не били. Он у вас ворует, потому что иначе не выживет, и бежит, если сумеет добежать. Такому человеку доверить варницу нельзя. Не потому, что он глуп. Потому, что ему всё равно: цирен сгорит — и ладно, не его.

По палате прошёл недобрый ропот.

— А в Слободке у меня, — сказал Веверин, — кузнец Сидор имел медь в месяц и ковал подковы. Сейчас у него серебро и артель. И знаете, что он делает, когда у него горн подводит? Он ночует у горна, чтобы переложить и к утру запустить.

— Тьфу! — не выдержал Щербатов. — Купил ты его, вот и весь секрет!

— Купил. За серебро и за то, что с ним разговаривают как с человеком. — Веверин пожал плечами. — Это, боярин, дешевле, чем нанимать мастера за морем, и много дешевле, чем не иметь его вовсе.

Он вернулся на середину и остановился напротив Меркулова.

— Поэтому, государь, начинать надо не с варниц и не с цепочек. Начинать надо с тех, кто у этих варниц встанет. Я говорю о трёх вещах, и всё это ты можешь объявить хоть завтра.

Он поднял палец.

— Первое. Семенное зерно голодной весной — из боярских житниц, взаймы, под осенний выкуп по твёрдой цене. Не в кабалу. В долг. Потому что зерна державе надо будет много. Посевная на носу.

Второй палец.

— Второе. Недород — не вина мужика. В недород оброк убавлять по записи, а не вытрясать до последнего, потому что вытрясенный мужик весной уходит в лес и на будущий год не даст вам ничего.

Третий.

— Третье. Кто ушёл работать на варницу, на мануфактуру, в артель — тот работает за достойную плату, потому что он не может пахать, а ему семью содержать. За неё он из кожи вылезет, а сделает как надо.

Он опустил руку.

— Вот и всё, бояре. Пора понять, что мы воюем и чем быстрее вы перейдете на новые правила, тем меньше потеряете.

Секунду в палате стояла тишина.

Потом Василиса увидела, как поднимается Меркулов, и почти обрадовалась: значит, будет драка, и всё станет понятно.

Драка началась раньше, чем он раскрыл рот.

— Да ты!.. — Щербатов вскочил, красный до шеи. — Да ты соображаешь, что говоришь⁈ Мои житницы — моё зерно! Ты мне будешь указывать, кому я его дам⁈

— Оброк убавлять! — заорал Ратмиров. — А мне с чего жить прикажешь⁈ Я дружину чем кормлю, воздухом⁈

— Мужик за плату уйдёт — а пахать кто будет⁈

— Он их всех переманит, вот в чём дело! Он их к себе переманит и всё!

— Государь! Это что же, повар нам про наши вотчины будет рассказывать?

— Повар! — Щербатов даже задохнулся. — Государь, при всём почтении: кто он таков⁈ Он холоп с ножом! Ему пятки лизать за то, что он хлеб печёт, а он в боярские дела лезет!

— Веверины — род опальный, а он на нём выехал!

— Из грязи!

Слов стало не разобрать. Кричали уже все крупные, разом, стоя, и в этом крике Василиса ясно услышала то, чего не было даже при слове «блокада»: страх за уклад. Им сказали, что мужик может быть человеком, и они завыли.

Всеволод медленно поднимался из-за стола. Лицо у него наливалось тяжёлой кровью, ладонь легла на столешницу.

Богдан рядом закаменел.

— Сейчас, — выдохнул он. — Сейчас государь их…

Государь не успел.

Веверин засмеялся.

Он смеялся громко, в голос, запрокинув голову, — так смеются на ярмарке, когда скоморох удачно упал. Он хохотал посреди боярской палаты, где тридцать родов орали ему в лицо, и от этого смеха палата начала затыкаться. Один за другим. Щербатов замолчал на полуслове, с открытым ртом. Ратмиров сел.

— Ты… ты чего? — сказал кто-то растерянно.

— Простите, бояре. — Веверин вытер глаза. — Простите, ради бога. Не над вами. Просто вспомнил.

— Чего вспомнил⁈

— Мужика одного. Фомой звали, в Слободке жил. — Он всё ещё улыбался. — Была у него корова.

— Какая корова⁈ — рявкнул Щербатов.

— Обыкновенная. Только Фома был человек хозяйственный, зря добро не переводил. Сеном её не кормил — дорого. Кормил соломой с крыши, а как солома кончилась, стал драньём с забора. Доил трижды в день, чтоб побольше вышло. А если молока мало — бил. Для науки, чтоб не ленилась.

В палате повисло молчание.

— Корова, ясное дело, сдохла, — сказал Веверин. — И вот стоит Фома над коровой и говорит: «Порода дрянная. Вот у соседа корова так корова, потому что заморская. Надо за морем покупать».

Тишина стала совершенно особенной.

Василиса поймала себя на том, что перестала дышать. Она видела, как медленно наливаются багровым лица за столом, по мере того как до каждого доходило.

Первым поднялся Меркулов.

— Ты, — сказал он тихо, — сейчас нас коровами назвал?

— Что вы, Данила Иванович. — Веверин смотрел на него честными глазами. — Вас — Фомами.

Палата взорвалась.

Что кричали, Василиса уже не разбирала. Кто-то бил по столу, кто-то лез через лавку, старый Карпов держал своего зятя за плечо, Иларион у стены хохотал, не скрываясь.

Всеволод стоял, опершись на стол, и молчал. Он не багровел больше. Он смотрел на Веверина сверху, и лицо у него было такое, будто он ждал этой минуты весь день и не собирался её сокращать.

Веверин дал им покричать. Он стоял посреди палаты, засунув большие пальцы за пояс, и ждал спокойно.

А потом сказал — негромко, но так, что услышали все:

— Бояре. А давайте поспорим?