— Ломоть, говоришь, прислать. — Я поднялся с лавки, но к двери не пошёл. — А зачем завтра, государь? Покажи кухню — сейчас накормлю. Заодно и договорим: у меня к вам обоим разговор остался, длинный, а я после болот по настоящей плите соскучился.

Всеволод поглядел на меня, потом на Оболенского.

— О как, — сказал он. — Ночью. На моей кухне. Сам Веверин. — Он упёрся ладонями в стол и поднялся, и по лицу его расползалось предвкушение, которое он даже не прятал. — А ведь за такое, повар, иные короли войну начинали. Веди, Оболенский, на малую поварню. И чтоб ни одна душа…

— Ни одна, — сказал Оболенский, снимая свечу со стола.

Шли недолго: переход, лестница, ещё переход — и я узнал дорогу нюхом раньше, чем глазами. Дым, зола, кислое тесто.

Малая поварня стояла тёмная и пустая. Под сводами тлела печь, у длинного стола Оболенский зажёг шандал, и Всеволод уселся на лавку по-хозяйски, с кружкой кваса, добытой по дороге из какого-то ему одному известного погребца. Великий Князь Севера в простой рубахе на кухонной лавке — картина, за которую придворный живописец отдал бы руку. Правую.

— Твори, — сказал он. — Только учти, что поварня эта малая, припас дежурный. За мясом в большой ледник среди ночи не полезем.

— И не надо. Посмотрим, чем богат государев дом.

Я пошёл вдоль поварни с ревизией, и чем дальше шёл, тем меньше мне нравилось. Ножи тупые — не от работы, от пренебрежения. Так тупятся ножи, которыми никто не дорожит. Доски мыты кое-как. Печь топлена без ума, жар лежит неровно, пол пода холодные. Самая сытая кухня державы — и запущена, как трактир перед разорением.

— Чего хмуришься? — спросил Всеволод с лавки.

— Хозяйство твоё смотрю, государь. Скажу позже, к слову придётся.

В кладовой нашлось ожидаемое: мука, крупы, лежалая морковь и репа, кадка сметаны, яйца, лук зимней выгонки. А в углу, в лохани под тряпицей, — то, на что я надеялся — птичьи, свежие потроха, от забитой к столу птицы. Тут были сердечки, желудки, печёнка. Лохань стояла у самой двери, и судьба её читалась без слов. Её собирались утром вынести собакам.

Я принёс лохань к столу и поставил под свечи.

— Это что? — Всеволод заглянул и поднял бровь. — Требуха? Ты меня требухой кормить собрался? Меня?

— Тебя. — Я вывалил потроха на доску. — Твой повар это выбрасывает — потому у тебя и кухня такая, связь потом объясню. А ты ешь и запоминай: перед неделей, где думать придётся больше, чем спать, лучше еды нет. Сердце и печёнка — это кровь и ясная голова. Твоим воеводам перед битвой я варил бы то же самое.

— Требуха, — повторил Всеволод с отвращением, но из-за стола не ушёл — наоборот, подвинулся ближе. Это в нём было моё любимое качество. Он брезговал громко, а любопытничал ещё громче.

Работа пошла. Я точил чужие ножи, чистил желудки, снимал плёнки с сердечек, и руки, получив дело, отпустили голову. Пора было начинать разговор, ради которого я напросился на эту кухню. Начал я с самого скучного — с хозяйства.

— Дмитрий Васильевич. Ты цены знаешь по своей службе?

— По надобности. — Оболенский устроился на дальнем конце стола, боком, чтобы видеть и меня, и дверь. Записи уже лежали перед ним. — Что интересует?

— Соль. Мне Совет кормить, я считал припас. Почём сейчас соль на торгу?

— Вдвое против обычного, к концу седмицы будет втрое. — Оболенский даже в записи не заглянул. — Казначей плакался, что вперёд платить надо, купцы придерживают.

— А месяц назад почём была?

— Месяц назад… — Он на секунду задумался. — По обычной цене была. Чуть выше зимней, на волос.

— Вот. — Я отложил нож. — Месяц назад — обычная. Сегодня — вдвое, к седмице — втрое. Дмитрий Васильевич, ты видел когда-нибудь, чтобы соль так росла без войны и без потопа? Соль не мех и не вино, её мода не двигает. Соль взлетает в одном случае: когда её перестали везти.

Оболенский помолчал. Перо легло на пергамент и не двинулось.

— Южного привоза не было больше месяца, — проговорил он медленно. — Я это знал, между прочим. Знал — и не складывал: мало ли, задержка… А южный привоз — это две трети всей соли.

— К чему ведёшь, повар? — Всеволод отставил квас.

— Пока ни к чему. Пока считаю припас для Совета. — Я вернулся к потрохам. — Просто у меня таких странностей за месяц — полная лохань накопилась, вроде этой. Давайте переберём по одной, пока горшочки доходят. К готовности, думаю, поймём, что у нас на столе.

— Ну-ка, — сказал Всеволод. — Это я послушаю.

Соль не выходила у меня из головы, пока я резал морковь.

Что-то в этой соли было знакомое. Не в самой соли — а в повышении цены. Обычная цена месяц назад, втрое сейчас, привоза нет, купцы придерживают. Я где-то видел такое, но память подсовывала не картину, а её край — как угол фотографии из чужой жизни. Я потряс головой и вернулся к ножу. Придёт само. Такое всегда приходит само, если не тянуть силой.

— А может, дело в сборе? — сказал Оболенский. Он смотрел в свой пергамент. — Соседи по весне ратный сбор объявили. Заставы доносят, что торговые пути затворены, обозам велено ждать. Вот привоз и встал.

— Пугают. — Всеволод отмахнулся кружкой. — Каждую весну кто-нибудь полки собирает. Постоят и разойдутся, не впервой… — Он не договорил. Помолчал. — Вот только все трое, говоришь. Разом.

— Разом, государь. Марка, Озёрск, Заречье.

— И на кого ж они втроём собрались? — Всеволод поставил кружку. — Что доносят лазутчики — чьи полки, куда идут?

— В том и дело, что никуда. — Оболенский поднял глаза. — Полки собраны и стоят. По местам стоят, государь. Ни обозов войсковых, ни лодей на воде. Сбор есть — похода нет.

Лук зашипел в сотейнике, и под это шипение у меня внутри кольнуло второй раз. Сбор без похода. Затворённые пути. Как — то всё это очень подозрительно выходит.

— Погоди-ка. — Всеволод выпрямился на лавке. — Погоди. Мне же про пшеницу намедни плакались. Ключник плакался, дескать, белой муки мало стало, мучники цену ломят, к Совету, говорит, на все столы белого хлеба может не достать. Я его чуть не выгнал — думал, вороватый ключник цену себе набивает… — Он посмотрел на Оболенского. — А пшеница у нас же тоже привозная?

— Привозная, государь. Своя рожь, пшеница южная. — Оболенский уже не писал. — Две трети с Марки.

— Как соль, — сказал я от плиты.

— Как соль, — повторил Всеволод медленно.

Стало тихо, только горшочки я ещё не ставил — сотейник шипел, и я мешал в нём, потому что руки должны работать, когда голова буксует. А голова буксовала. Узор проступал, знакомый до зуда, и не давался.

— И серебро туда же, — сказал вдруг Всеволод. Он теперь смотрел в стол, и голос у него был нехороший. — Казначей утром ныл, что менялы зажались. Придерживают, южных заёмных грамот не берут вовсе. Я думал — жадничают перед съездом. Они всегда жадничают…

— Не жадничают. — Оболенский качнул головой. — Я справлялся третьего дня, по другому делу. Менялы боятся. Говорят между собой, что расчётов с югом скоро не станет. Кто им шепнул — дознаться не смог, шепоток без хозяина.

— Вина, кстати, тоже не докупить, — буркнул Всеволод. — Погреба скребём. Подвоза уже больше месяца нет… — Он осёкся и посмотрел на меня. — Повар. Ты чего застыл?

Я стоял над сотейником с ложкой в руке и не мешал.

Потому что узор сошёлся.

Соль. Хлеб. Деньги. Вино. Закрытые границы под видом сбора. Полки, которые собраны и никуда не идут. Купцы, которые не едут. Менялы со своим чутьём. Я видел это в той жизни. Так делали в моём мире, и делали столько раз, что этому было имя, короткое и скучное, из газет и новостей. Так душили целые страны — без единого выстрела. Перекрыть товар, зажать деньги, затворить границу «учениями» — и ждать, пока внутри всё подорожает, перессорится и сгниёт. Оружие моего мира. Здесь его ещё не изобрели.

Выходит, изобрели.

— Государь. — Я отставил сотейник с огня и повернулся. Говорить надо было осторожно. То, что я понял, нельзя было объяснять словами моего мира. — Я скажу сейчас вещь, которая прозвучит дико. Ты не спеши отвечать, сначала примерь. Забудь, что войны нет. Просто примерь: если бы враг хотел взять весь Север — не город, всю державу, — но так, чтобы ни один его ратник не перешёл рубеж… как бы это выглядело?

— Как? — Всеволод нахмурился ещё сильнее.

— Вот ровно так бы и выглядело. Соль встаёт. Белый хлеб встаёт. Серебро прячется. Купцы исчезают. Границы затворены под благовидным предлогом, и полки собраны для острастки, чтобы никто не совался разбираться. А к зиме у тебя погреба с гнильём, казна без оборота, города грызутся за соль — и бери голыми руками. Или не бери вовсе, потому что сами приползут договариваться. На любых условиях.

Всеволод смотрел на меня, не мигая. Оболенский тоже — и перо в его пальцах снова медленно легло на стол.

— Так не воюют, — сказал Всеволод. Без уверенности сказал, пробуя слова на прочность. — Я много лет воюю. Так — не воюют.

— Ты воюешь железом, государь. А это война торговлей. — Я вернулся к столу и сел. — И я не утверждаю. Я примеряю, как и ты. Может, всё это — случай к случаю сошлись. Жадные купцы, трусливые менялы, мнительные соседи. Только случайности не ходят строем. Смотри, каждая бьёт по одному месту — по подвозу и по деньгам. Ни одна не трогает войско, стены, дружины. Тот, кто это строил — если строил, — про наше железо всё понимает, потому что воины у Севера добрые, их в лоб не взять. Вот он в лоб и не идёт.

— Тягло, — сказал вдруг Оболенский.

Мы обернулись. Он сидел очень прямо, глядя перед собой.

— Не складывалось у меня твоё тягло, боярин, — сказал он. — Скупить возчиков на одном тракте — торговлю державы не остановишь, мелко. Я всё думал, а зачем? А оно не из этой кучки. — Он взял перо и отчертил на пергаменте линию. — Оно из другой. Тебе резали ход, Веверин. Чтобы твой обоз шёл медленно и предсказуемо, как по расписанию к Гремячему логу. И тракт заодно чистили от попутных, потому что меньше обозов — меньше глаз у моста. Это была подготовка твоего заказа. Одной рукой написанная.

— Одной рукой… — Всеволод поднялся. — Значит, так. Кто-то душит мой подвоз, прячет серебро, запирает границы — и той же рукой убивает моего человека, который отвечает за еду. За седмицу… когда, Оболенский? Когда соль пошла вверх?

Оболенский заглянул в записи, хотя, по-моему, знал и так.

— Через седмицу после того, как ты объявил Большой Совет, государь.

В печи бормотали горшочки. Всеволод стоял посреди своей кухни со сжатыми кулаками и молчал так, что хотелось отойти от него подальше.

— Накрывай, повар, — сказал он наконец. — Поедим. А потом ты мне расскажешь, что в твоей голове ещё есть про войну торговлей. Всё расскажешь. До дна.

Горшочки я вынимал под взглядами двух самых могущественных людей Севера, и оба смотрели не на еду.

Румяная сметанная крышка поднялась, как положено. Я поставил каждому горшок на деревянный круг, положил рядом чесночные гренки и велел не лезть ложкой сразу: пусть осядет. Пока накрывал, поймал знакомое тепло от солнечного сплетения к рукам. Дар взял своё ещё у печи, когда я запечатывал горшочки. Людям напротив предстояла самая тяжёлая неделя их жизни.

Создан новый рецепт: Горшочки «Ночная стража» (восстанавливающее)

Эффекты при употреблении: Ясность мысли (среднее), выносливость без сна (среднее), укрепление крови (слабое).

Длительность эффекта: 2 суток.

Получено 210 ед. опыта.

Окно мигнуло и погасло. Двое суток ясной головы — то, что нужно. Третий горшочек я оставил себе, потому что моя неделя тоже обещала быть весёлой.

Всеволод понюхал, поддел ложкой корку и зачерпнул с сомнением — требуху он мне так и не простил. Прожевал. Замер. Заглянул в горшочек с видом человека, которого обманули, но приятно.

— Это не требуха, — сказал он обвиняюще.

— Она самая.

— Врёшь. Требуху я едал в походах, она как подошва, только жуётся дольше. — Он зачерпнул глубже. Третья ложка, четвёртая. — Как называется?

— Никак. Потроха в горшочке.

— Дурак ты, повар. Такое — и никак. — Всеволод отломил гренку и собрал со стенок. — «Ночная стража» это называется. После такого спать грех, надо стоять и думать. Оболенский, ты чего не ешь? Ешь, пока не отобрал.

Оболенский ел аккуратно, без единого звука, как делал всё. Лоб его разглаживался на глазах. Потом на кухне какое-то время стояла тишина, три ложки скребли по глине, и никто не говорил.

Первым закончил Князь. Он отодвинул пустой горшочек, вытер бороду и посмотрел на меня через стол. Взгляд у него был уже рабочий.

— Ну, — сказал он. — Теперь до дна. Ты про эту войну торговлей говорил так, будто знаешь, как она устроена. Не гадаешь — знаешь. Откуда?

Вопрос был ожидаемый. Ответ я приготовил ещё у печи.

— Оттуда же, откуда рецепты, государь. Я много ездил и много слушал. За морем, в больших торговых городах этот трюк отработан. Перекрыть сопернику хлеб, задрать пошлины, перестань возить серебро, перестань поставлять продукты, которые любит знать и через год он сговорчив без единого штурма. Там это наука, ей учат, как у нас учат строю. А я запоминал, потому что торговля — родня кухне. Побеждает тот, кто понял, из чего сделано блюдо противника.

— И из чего сделано наше? — Всеволод смотрел потяжелевшим взглядом. — Чем кончается такая война, в твоей заморской науке?

— Тем, что однажды приходят добрые соседи. — Я отодвинул свой горшочек. — Приходят и предлагают помощь. По-доброму, без единой угрозы. Условия на первый год покажутся мягкими.

— Кабала.

— На всю державу. Добровольная, потому и страшная. Разорять нас никто не хочет, государь, с разорённых нечего взять. Нас хотят сделать сговорчивыми.

Всеволод молчал. Пальцы его размеренно стучали по столу — он считал.

— Только есть у этой войны слабое место, — сказал я. — Она работает, пока жертва не понимает, что это война. Вся удавка держится на том, что мы виним дороговизну, купцов, погоду. Кого угодно, кроме соседа. Назови врага вслух и половина силы этой осады кончится. Против дороговизны люди грызутся. Против врага они сплачиваются.

— А вторая половина? — спросил Оболенский.

— А вторая половина кончится, когда привозное станет своим. Смотри, Дмитрий Васильевич, по чему они бьют: соль, пшеница, вино, серебро. Всё привозное. Но на наш продукт они повлиять не могут, потому что нашу рожь не перекроешь. — Я повернулся к Князю. — Государь, ты понял уже, я по лицу вижу. Всё, что мы готовили к Совету мы готовили для богатства. А получается что готовили оборону. Твой Совет больше не съезд о торговле. Это военный совет. Рода об этом просто ещё не знают.

Стало тихо. Свечи догорели до половины. Всеволод сидел, глядя перед собой. По его лицу было видно, что он уже там, на Совете, и что-то там двигает, расставляет и мерит.

— Шесть дней, — сказал он наконец. — Я собирал их делить пирог, а придётся объяснять дюжине медведей, что берлогу обложили, пока они лапу сосали. — Он усмехнулся, и в усмешке этой не было ничего весёлого. — Оболенский. К утру мне всю роспись: цены по седмицам, заставы, менялы, рубеж. Проверить каждый камешек. Хоть один не ляжет — сядем думать заново. А лягут все…

Он поднялся, взял с блюда последнюю гренку, оглядел и сжевал.

— А лягут все — твоё блюдо на Совете, Саша, понадобится мне не для боярской грызни. Ступай спать, покойник. Ты своё на сегодня отработал. «Ночная стража», ишь и пришло же мне в голову.

* * *

Ну вот и пришёл момент когда я перехожу на главу через день.

Не серчайте на меня. Все сюжету на пользу.

Всех люблю и дальше будет интересно:)