Гостей на подворье Владычного полка ждали к вечеру, и я успел приготовиться.

Трапезная у владычников была строгая: длинный стол, лавки, распятие в углу. Я застелил стол чистым, выставил то, что успел собрать за день из своего же обоза — окорок, сыр, хлеб на моей закваске. Савва оглядел это хозяйство с сомнением.

— Может, упредить всё же? Святозар Игоревич — человек немолодой. Как бы худа не вышло от такой радости.

— От радости худа не бывает, Савва. Худо бывает от горя, а его я и хочу закончить. — Я отошёл к дальней двери, за печь. — Веди, как придут. И лицо держи, ты у меня главный скорбящий.

— Этому научен, — мрачно сказал Савва и пошёл встречать.

Первыми прибыли Соколовы. Я услышал их голоса из-за двери.

Послышались тяжёлые и лёгкие молодые шаги. Скрип лавки. И голос Святозара, от которого у меня свело в груди. Голос был сухой, погасший, на две трети тише, чем я помнил.

— Ну, рассказывай, Савва. Зачем звал. Только без предисловий, я их за эту седмицу наслушался — от панихид до соболезнований. Нашли?..

Пауза. Савва молчал, как договорились.

— Тело нашли, спрашиваю? — Голос Святозара дрогнул. — Ты пойми, мне не для бумаг. Мне… Ярик, сядь, не мельтеши… Мне его схоронить надо по-людски, Савва. Я этого парня, когда он ещё поварёнком был… Он же мне как…

Дальше тянуть было нельзя. Я открыл дверь и вышел.

— Не надо меня хоронить, князь. Я против.

Тишина встала такая, что слышно было, как потрескивает лучина у распятия. Святозар смотрел на меня, не двигаясь. Потом медленно, держась за стол, поднялся. Лицо его прошло за три мгновения три цвета — белый, серый, багровый, — и я на всякий случай шагнул ближе, помня Саввино «как бы худа не вышло».

Худа не вышло. Вышел посох.

— Ах ты ж!.. — Святозар взмахнул им наотмашь, и я едва успел принять удар в плечо, а не в голову. — Ты!.. Да я по тебе!.. Я панихиду заказывал, ирод! Я!.. — Посох замахнулся снова, и я поймал его в воздухе, а потом поймал и самого Святозара, потому что его повело.

Он вцепился в мои плечи, тряхнул и вдруг обнял, стиснув так, что хрустнули рёбра. Борода его тряслась у моего уха.

— Живой, — бормотал он. — Живой, зараза рыжая… Ну всё. Всё. Не прощу. До гроба не прощу, так и знай…

Через его плечо я видел Ярослава. Княжич стоял у лавки, белый, и улыбался во весь рот. По щеке у него, не спросясь, катилось.

— А я говорил, — сказал он сорванным голосом. — Батя, я ж говорил: не верю. Чтобы Сашку — какие-то лесные тати? Да он бы их сам… он бы их накормил и в ученики взял!

— Почти угадал, княжич, — сказал я.

Усадил князя, налил ему из кувшина — рука Святозара, принимая чарку, ходила ходуном, — и коротко, без болот и подробностей, объяснил главное: жив, цел, был у людей, о которых расскажу после. Мёртвым останусь до времени, и на то есть причины государственной важности. О них — когда соберутся все.

— Все? — Святозар опрокинул чарку и утёр бороду. Цвет к нему возвращался, а вместе с цветом и хватка. Глаза уже щупали меня, прикидывая, что за игра. — Кто ещё?

В дверях стукнуло. Савва ввёл третьего гостя.

Демидов вошёл, как входил, наверное, всюду. Неторопливо и весомо. Фрол Лукич, глава Гостиной сотни, был из тех людей, при которых сами собой выпрямляются спины. Он окинул трапезную одним взглядом и на лице его не дрогнуло ничего. Совсем ничего.

— Александр Владимирович, — сказал он и наклонил голову ровно на вершок. Это высшее проявление доверия, как однажды поведал мне Елизаров. — Доброго вечера.

— И вам, Фрол Лукич. Вы не удивлены.

— Отчего же. Удивлён. — Демидов прошёл к столу, выбрал лавку, сел основательно. — Ещё третьего дня удивился, когда прикинул. Обоз ваш стоит нетронутый — а наследство покойных, уж простите, расторговывают быстро. Люди ваши скорбят справно, да сыры ваши на торгу отчего-то дорожают, будто кто скупает под будущий спрос. И Тайный Приказ по вашему делу не дознание ведёт, а тишину держит. Покойники, Александр Владимирович, так себя не ведут. — Он сложил руки на столе. — Я, признаться, шёл сюда за одним из двух: либо завещание оглашать будут, либо вот это. Рад, что это.

Святозар крякнул. Ярослав смотрел на Демидова с откровенным восхищением.

— Что ж, Фрол Лукич, — сказал я, — тогда не будем терять времени, вы половину сами посчитали. Савва, зови Данилу Петровича, он во дворе ждёт, и запирай ворота. Господа. — Я снял со стены и раскатал по столу карту, прижав углы кувшином и чарками. — Разговор у нас будет не поминальный и не торговый. Разговор у нас будет военный.

Елизаров ворвался грудью вперёд, и с порога получил живого меня, карту, Соколовых, Демидова.

— Мать чест… — Он перекрестился на распятие, не сводя с меня глаз. — Александр Владимирыч. Живой. А я по тебе тризну справлял! Бочку раскупорил, лучшую, — думал, на помин души! Половину выпил!

— Вторую половину допьём за здравие, Данила Петрович. Садись. И готовься: сейчас будет разговор, после которого ты пожалеешь, что я не утоп.

Расселись. Пять лиц повернулись ко мне через карту.

— Начну с меры, чтобы всем было ясно, о чём речь. — Я положил ладонь на карту. — Вы готовитесь к Совету как к торгу. Забудьте. Против Севера идёт война, идёт уже месяц, и месяц мы её проигрываем, потому что она невидимая. Фрол Лукич, почём соль?

— Втрое. К Совету будет вчетверо.

— Пшеничная мука?

— Вдвое, и та придержанная. Привоза нет.

— Данила Петрович, вино твоё где?

— Да нет вина! — Елизаров хлопнул по столу. — Больше месяца подвоза нет, свои погреба скребу! Я на перекупщиков грешил…

— Серебро, Фрол Лукич?

— Менялы зажались. Сотня воет, потому что расчёты встали. — Демидов смотрел на меня, не мигая. — Продолжайте, Александр Владимирович. Я, кажется, начинаю понимать, к чему вы ведёте.

— К тому, что всё это — одна рука. — Я повёл пальцем по карте. — Соль перекрыта. Пшеница перекрыта. Вино перекрыто. Серебра нет. Купцы южные не приехали ни один. Границы затворены под ратный сбор. Нас не завоёвывают, господа. Нас душат, как осаждённый город, только город размером с державу. И затянули удавку через седмицу после того, как Князь объявил Совет.

Стало тихо. Елизаров сидел с открытым ртом. Ярослав переводил взгляд с карты на отца.

— А тебя, стало быть, убирали, — медленно сказал Святозар. — Не тати. Государева человека по продовольствию убить решили — перед тем, как давить державу.

— Заказ был щедрый и приготовлен заранее. Подробности не для этого стола, но вывод твой, князь, верный. — Я выпрямился. — Теперь слушайте, зачем собрал. Князь эти пять дней воюет наверху — Совет, рода, повестка. А внизу воевать некому, и начинать надо было вчера. Так что мы с вами этим и займемся. Данила Петрович, Святозар Игоревич — расскажите главе что происходит в Вольном Граде.

Елизаров со Святозаром переглянулись — и винного короля прорвало первым.

— А что происходит! Дело происходит! — Он развернулся к Демидову всем корпусом. — Мы месяц как роспись подписали, всем городом: корма, скот, переработка. Монастырские луга под выпасы размечены — луга, Фрол Лукич, по обоим берегам, отец Иларион дал! Амбары он дал. Я скота скупил столько, что перекупщики за мной не поспевают, стада уже гонят! Деревни семена берут артелями, под твёрдую цену!

— Бондарные концы заказ взяли — на месяцы вперёд, — вступил Святозар степенно, но глаза его блестели. — Кузнечные ряды гудят с рассвета. Мои сыроварни расширяются, погреба под вызревание заложены новые. Всё, Фрол Лукич, живыми деньгами, город турнирное серебро в дело вложил, до последнего сундука.

Демидов слушал молча. Потом медленно откинулся на лавке.

— Так вот кто мне сыры дорожил, — сказал он. — А я-то, старый, гадал: покойник, а товар растёт… Стало быть, пока держава спала, один город месяц как встал на войну. Сам того не зная.

— Сам того не зная, — подтвердил я. — Мы это затевали для прибыли. Оказалось — строили оборону. Удавка бьёт по привозному, Фрол Лукич, и она бессильна против своего. Вольный Град — первый фронт, и он уже воюет. Наша работа до Совета — развернуть остальные. Чем ответить по каждой перекрытой статье — сейчас сядем и решим, по порядку, и решения эти лягут Князю на стол. Но сперва последнее. — Я обвёл их взглядом. — Решить мало. Нам нужна опора, которая наши решения поддержит. Я думаю, что в этом нам помогут малые рода. Они на Совете продадутся тому, кто заплатит. Для того чтобы к ним подойти нам нужен свой человек, с завязками, с весом, которого они станут слушать. Такой человек у нас есть. Он сейчас войдёт, и я прошу выдержки у всех. — Я посмотрел на Соколовых. — Особенно у вас двоих. Савва! Проси воеводу.

Лицо Ярослава окаменело. Святозар медленно, очень медленно поставил чарку.

— Саш, — сказал он тихо. — Какого воеводу?

Дверь открылась, и в трапезную шагнул Богдан Боровичский.

Он вошел и встал в двух шагах от порога.

Плечи в дверной проём, тёмная борода, через левую щёку старый шрам. На поясе, где полагалось быть мечу, белела потёртость. Меч он сдал у ворот.

Взгляд его прошёл по трапезной. Карта. Демидов. Елизаров. Соколовы — тут взгляд потяжелел, потому что он увидел меня.

— Так, — сказал он. — Покойник. — Он неторопливо перекрестился. — Елизаров, я тебе это припомню. На торговый разговор ведь звал.

— Разговор и есть торговый, — сказал я. — Садись, воевода.

— Постою. — Он не двинулся. — Сперва скажи, боярин, судить меня собрался? Раз меня к живого тебе привели — стало быть, знаешь всё.

— Про того кто Медвежий брод организовал? Знаю.

— Что⁈ — Ярослав вскинулся с лавки. — Батя, что он…

— Тот самый, княжич. — Богдан даже не повернул головы. — Лже-посол — моя работа. Донос дьяку — моя. Хотел вашего повара у вас отнять. Что смотришь? Боровичские в спину били раз в жизни, и за тот раз я плачу. Дальше что, боярин? Приказ за дверью?

— Сашка!.. — Ярослав задохнулся. — Ты знал⁈ Знал — и молчал⁈ Да он же тебя…

— Сядь, Ярик, — тихо сказал Святозар. Сам он не двигался и смотрел на меня. — Молчал, стало быть. Ну-ну. И нынче позвал. Объяснишься ты, наконец, или мне самому догадывать?

— Объяснюсь. — Я вышел из-за стола. — Воевода, один вопрос. Твой донос — чем кончился?

— Известно чем. Сорвалось.

— Нет. Кончился он вот этим. — Я повёл рукой. — Твой донос хорошо сыграл. Мне, правда, трудно было, но я вырулил как видишь, и теперь у меня вотчина, должность, место у трона. Ты меня топил, Боровичский, — а вышло что вытолкнул наверх. Но это дела прошлые.

Богдан молчал. Желвак ходил у него под шрамом.

— Складно, — сказал он наконец. — Стало быть, не суд. Стало быть, нужен зачем-то. Ну говори, зачем, покойник. Только без кружев, я к ним не приучен.

— Без кружев. Подойди к карте.

— Это ещё…

— Подойди. Ты опытный. Тебе одного взгляда хватит.

Он подошёл. Глянул. И я замолчал, потому что дальше говорить должен не я.

Богдан вёл глазами по отметкам. Соль. Хлеб. Пути. Серебро. Он наклонился ниже, пальцы легли на край стола, и столешница скрипнула.

— Это кто ж так… — Он поднял на меня глаза, и злости в них больше не было. Было узнавание. — Я так воевал. Против них вот. — Кивок на Соколовых. — Караваны резать, торг душить. Измором брать, если в поле не осилишь. Только мой размах был — уезд. А тут держава. — Он выпрямился. — Кто?

— Соседи. Все трое сразу.

— Мда… — Богдан смотрел на карту, и было видно, что оторваться ему трудно. — Ты понимаешь хоть, боярин, что тут нарисовано? Это осада без стен. Такую не дружиной ломают.

— А чем? Ты знаешь ответ.

— Чем… — Он хмыкнул. — Мою войну кто сломал? Вот они и сломали. — Кивок на Соколовых. — У них всё своё было. Рыба, зверь, запасы. И знахарь этот их… — Богдан осёкся, посмотрел на меня, и шрам дрогнул. — Тьфу. Ты же и есть. Ну да. Значит, так: свой корм — раз. Измором берут того, кто ест с чужой руки. И единство — два. Пока уделы грызутся за соль, их давят по одному.

— Слышали? — Я обернулся к столу. — Полминуты — и всю суть воевода выложил. Вольный Град работу уже начал. Соль и хлеб сегодня сядем считать. А единства нет. Мелких и средних родов два десятка. Болтаются поодиночке. Собери их, воевода. До Совета.

— Я? — Богдан коротко хохотнул, без веселья. — Битый, с контрибуцией на шее? Меня крупные рода за стол не сажают.

— А мне крупные не нужны. Мелкие тебя знают. Ты свой, битый, поднимаешься с земли — как они все. Тебя они будут слушать. Меня — нет.

— Допустим. — Богдан потёр шрам и посмотрел на Соколовых. — А эти? Мне с их людьми, может, завтра за один стол садиться, а у меня их деревни горели. Стерпят?

— Стерплю, — сухо сказал Святозар. — Война была, мир подписан. И к тому, что Саша врагов в дело ставит, я привычный. У него в трактире бывший душегуб порядок держит, и держит лучше городской стражи. Привыкай, воевода. Он всех в свой котёл кладёт — и нас, и тебя.

— А я не стерплю. — Ярослав сказал это тихо, глядя Богдану в глаза, и в трапезной натянулось напряжение. — Но работать буду, потому что верю Сашке. Только ответь мне один раз, здесь, при всех: на Медвежьем броде его должны были взять живым — или как?

— Живым. Мёртвый повар никому не нужен, княжич. — Богдан выдержал его взгляд. — Как и тебе моя Василиса с детьми были нужны живыми. А мог ведь иначе, шла война. Оба знаем, где проходит черта. Так что посчитай сам: мы квиты.

Они смотрели друг на друга долго. Потом Ярослав выдохнул и сел.

— Квиты, — сказал он. — Налейте ему кто-нибудь. Стоит, как чужой на свадьбе.

Богдан отодвинул лавку — дерево взвизгнуло по полу — и сел к столу между Елизаровым и Демидовым.

— За упокой я по тебе уже пил, боярин. — Он принял чарку. — Выходит, теперь надо за здравие. Иначе нехорошо получается.

— Ну а теперь к делу. — Я придвинул к карте свечу. — Идём по порядку, по каждой перекрытой статье. Задача одна: к Совету у нас должны быть ответы на вопросы, чтобы показать их Князю. Первое — соль. Фрол Лукич, где в державе своя варка?

— Была своя. — Демидов сдвинул брови. — На севере у Карповых морские варницы, малые. По волостям соляные ключи, при них варничные дворы… стояли. Заброшены почти все.

— Почему?

— Потому что южная была вдвое дешевле, вот почему, — вставил Святозар. — Варка дров жрёт прорву. Пока привозная шла, свою варить было разорение. У меня самого варница на дальней заимке стоит гнилая, с дедовских времён.

— У Гремячей стояли варницы, — сказал я. — Слышал по дороге.

— Стояли. И у Гремячей, и по Верхней волости. — Демидов быстро глянул на меня. — К чему клоните, Александр Владимирович? Запустить их можно, люди найдутся. Но соль выйдет золотая. Дрова, котлы, время. Южная давила ценой не просто так.

— Южной больше нет, Фрол Лукич. Против пустого места даже золотая соль — товар. Но ты прав: золотая нас не спасёт, спасёт дешёвая. — Я помолчал. — Это беру на себя.

— Варить будешь? — хмыкнул Богдан.

— Считать буду. Выпаривание — это кухня, воевода, а кухня — моё ремесло. Как выпарить больше, сжигая меньше, — задача на технологию, и у меня есть с чего начать. Мне нужен рассол с ближайшего ключа и три дня. К Совету скажу цену северной соли по-новому. Фрол Лукич — с тебя список варниц. Где стоят, чтобы доставку наладить, чьи они и что живо.

— Будет.

— Второе — хлеб. — Я загнул палец. — Белой муки к Совету не хватит даже на столы знати, а дальше хуже. Рожь у нас своя, ржи море. Одна беда…

— Знать чёрный хлеб есть не станет, — закончил Демидов. — Хоть режь. Мужицкий хлеб, кислый. На боярский стол ржаной каравай поставить — оскорбление.

— Пока — оскорбление. — Я кивнул. — Значит, задача: испечь рожь так, чтобы бояре сами её попросили. И добавки попросили.

— Это как же? — Елизаров даже вперёд подался. — Рожь — она рожь и есть. Кислит.

— Есть мысль. Старый способ. Рожь можно не просто квасить — её можно заваривать, на солоде, с пряностью. Хлеб выходит тёмный, сладкий, духовитый, к нему мёд просится и рыба. — Я усмехнулся. — Больше не скажу, чтобы не сглазить. Испеку — сами попробуете.

— Тёмный и сладкий… — Елизаров сглотнул.

— Вот и третье — вино. Данила Петрович, докладывай, что у нас с погребами.

— Худо у нас с погребами! — Елизаров развёл руками. — Южного нет и не будет, своё выпито на турнире. Есть меды у медоваров, есть пиво, но это ж не то, к боярскому столу… Настойки твои есть, кстати! — Он оживился. — «Слеза», бальзамы — довезли же?

— Довезли, целы. На Совет хватит, чтобы удивить. — Я побарабанил по карте. — Но это капля в море, Данила Петрович. Думай на длинный срок про ягодные вина, меды, что можно ставить уже этой весной. Клюква, брусника, смородина — сырья у Севера немерено, а южный погреб опустел у всей державы. Кто первый нальёт — тот и займёт полки. Твой участок будет.

— Возьму. — Елизаров потёр руки, и глаза его уже считали. — Медоваров соберу, ягоду мою мочёную… Закваски твои дашь?

— Дам. Четвёртое — серебро. — Я повернулся к Демидову. — Самый тяжёлый узел, Фрол Лукич, и я в него даже не полезу, потому что это ваше море. Серебра нет расчёты встали. Чем торговать будем, когда монета спрячется совсем?

Демидов молчал долго. Пальцы его лежали на столе неподвижно.

— Есть старый обычай, — сказал он наконец. — Купец купцу верит на слово, если за словом стоит имя. Гостиная сотня — имя. Если сотня даст своим грамотам поручительство… под общую казну… — Он оборвал сам себя. — Нет. Не буду вслух, не додумано. Такое, Александр Владимирович, в одиночку у чужого стола не решают. Тут вся сотня нужна, старшины, казна. Дай два дня. Через два дня скажу, чем Гостиная сотня ответит на зажатую монету. Но отвечу — это обещаю.

— Двух дней хватит, больше и нет. — Я обвёл стол взглядом. — И пятое — рода. Воевода своё слово сказал, добавлю только вот что. Богдан, проси помощи у Данилы Петровича — вино открывает те двери, которые тебе с порога не откроют.

— Это я умею, — скромно согласился Елизаров.

— Тогда всё, господа. Через два дня здесь же, в этот же час. И последнее, самое простое. — Я поднял чарку. — Для всей столицы я мёртв, и мёртв останусь до своего часа. Так что не поминайте лихом.

— Тьфу на тебя, — сказал Святозар.