Митяй принёс мне с десяток ровных пластов бересты, из тех, что драли на растопку. Я выбрал три самых гладких, обжёг в костре ивовый прут и сел к огню писать первое в этой жизни письмо углём.

Буквы выходили корявые, как у Гришки, и я невольно усмехнулся: боярин, вотчинник, государев человек — сидит ночью на пне и скребёт головешкой по коре. Видела бы Зотова. Впрочем, Зотова бы одобрила. Письмо, сказала бы она, оценивают по содержанию, а содержание у меня было на вес золота.

«Савва. Жив, цел, пишу своей волей. Тому порука — Никишка, который письмо принёс и слово, что он скажет тебе с глазу на глаз. Розыск сворачивай тихо. С людьми у которых я гощу, не воевать, они мне теперь свои. Никишке верь во всём, он проводник. С ним пришли ко мне бруски пайка с третьей телеги и короб костяной смолы тоже. Людей дай немного. Много тут не нужно. Остальным стоять при обозе и ждать. Первуше: пока никого не искать — будет работа тоньше. Грише скажи, что я скоро. В.»

Я перечитал. Все написано как надо без лишнего. Паёк и смола — это откорм для сотни душ, которого не даст никакой лес. Корневища дают сытость, но не силу, а этим людям нужна сила, и нужна быстро. Костяная смола была ровно тем, что лечит истощение: кусок в кипяток — и наваристый бульон, поднимающий хоть раненого, хоть голодного. Знал бы Матвей тогда, кого ею придётся поднимать.

— Готово? — Силантий подошёл неслышно, по своей ловчей привычке. За ним, спотыкаясь спросонья, брёл Никишка — взъерошенный, с мешком через плечо, и по лицу его гуляли вперемешку страх и гордость.

— Готово. — Я свернул бересту трубкой. — Садись, Никишка. Слушай и запоминай, повторять будешь, пока от зубов не отскочит.

Никишка сел напротив, положил руки на колени и приготовился запоминать так старательно, что у него взмок лоб.

— Первое: кому отдавать письмо. Письмо отдашь только двоим — либо Савве. Мужик такой седой, широкий, борода с проседью. Он старший из монашьего воинства. Либо Первуше. Он жилистый, тихий и выглядит очень опасно. Никому больше не отдавать. Спросят чужие — говори: велено в руки Савве, и стой на этом столбом. Если станут отнимать — угрожай его именем или старца Илариона.

— Савве или Первуше, — повторил Никишка. — Столбом.

— Второе: что сказать ртом, до письма. Подойдёшь — тебя схватят, это ничего, не бойся и не беги. Скажешь так: внучек по деду скучает, но придётся задержаться. Прочти письмо. Парень свой. — я наклонился ближе, — А еще скажи, что каша любит, когда с ней разговаривают. Это если Первушу встретишь.

Никишка моргнул.

— Чего любит?..

— Каша. Любит. Когда с ней разговаривают. — Я произнёс фразу медленно. — Тебе понимать не надо, надо сказать точно. Первуша эти слова слышал от меня у костра, при всём конвое, и знает, что чужой такого не выдумает, а под ножом я такую чушь выдавать не стал бы. Скажешь их — и тебя перестанут держать за разбойника. Ну-ка.

— Каша любит… когда с ней разговаривают, — старательно выговорил Никишка и посмотрел на меня с глубоким сомнением в моём рассудке. — Боярин, а она вправду любит?

— Вправду. Потом покажу. Третье…

Я гонял его по вести полчаса, пока он всё не запомнил. Дорогу Силантий рассказал ему сам, по-своему, приметами, из которых я не понял и половины. По солнцу до сухой гривы, от гривы падью до горелого выворотня, там ручьём.

Когда закончили, из темноты вышел Ждан. Он был уже на ногах и по тому, как он встал рядом с Никишкой, всё было ясно без слов.

— Возьми меня вторым, боярин. Вдвоём надёжнее. Я дорогу к тракту лучше его знаю, я…

— Ты дырку в боку лечи, — сказал я. — Через болота бегом спешить придётся. Рана разойдётся на первой же гати, и Никишке придётся выбирать: весть нести или тебя тащить. Нет так не пойдёт.

— Да зажило уже!..

— Ждан. — Я посмотрел на него, и парень увял. — Твоя работа будет здесь, и работы этой — на десятерых. А должок отдашь по-другому: будешь ходить за матерью Никишки, я видел, она кашляет. Отвар я сварю, поить будешь ты. Уговор?

Ждан посопел. Кивнул. Уговор был из тех, от которых не отказываются.

Провожали Никишку до края поляны. Он поправил мешок, где лежала береста, завёрнутая в тряпицу, оглянулся на тёмные землянки — и шагнул в лес. Пару мгновений его ещё было слышно. Потом лес закрылся за ним, сомкнув ветви.

— Дойдёт, — сказал Силантий рядом. Не мне сказал, себе.

— Дойдёт, — согласился я. — А мы пока сделаем так, чтобы к его возвращению эта деревня была живая. Буди меня с рассветом, Силантий. Пойдём смотреть, чем богаты ваши болота.

* * *

С рассветом выселки узнали, что новая жизнь начинается не с указа, а с построения.

Я вышел из отведённой мне землянки, когда солнце ещё путалось в ельнике, и обнаружил у кострища делегацию: Силантий, Митяй, Гордей и десятка полтора мужиков из тех, что несли меня через болота. Стояли они неровным полукругом и смотрели на меня так, как новички смотрят на шефа в первое утро. С готовностью и без малейшего понимания, что сейчас будет.

А ещё раньше всех пришли двое чужих. То есть своих — но не из тех пятнадцати.

Они сидели у огня, серые от усталости, и хлебали вчерашнюю похлёбку так, что ложки гнулись. Двое из второй группы, из тех двух с половиной десятков, что уходили с тракта врассыпную. Митяй уже успел их расспросить и пересказывал мне вполголоса:

— Кружили, говорят. На прямых тропах не пройти. У Гремячего брода застава, на сухом берегу разъезды, по деревням чужие люди ходят, всех расспрашивают. Онисим божится. Говорит монахи с мечами весь край подняли. Остальные наши тоже кружат, идут помалу, кто откуда. Эти двое первые, самые ходкие.

— Заставы, разъезды, расспросы. — Я кивнул. Савва работал ровно так, как я и рассказывал вчера в землянке. — Ничего. Никишка уже в пути, день-два — и это начнёт работать на нас. А пока у нас дело важнее. Силантий! Веди. Посмотрим, что вокруг деревни.

— Чего смотреть-то? — не понял Силантий. — Болота вокруг. Мох да вода.

— Вот и поглядим на ваши мох да воду. Все, кто на ногах, — за мной. Учиться будете.

Пошли гурьбой — мужики, десяток женщин, за женщинами увязалась ребятня во главе с Ерошкой, и отгонять я никого не стал.

Я шёл медленно, кругом, забирая от землянок широкой дугой, и смотрел.

Лес горел.

Для них — голый апрельский лес, мох да вода. Для меня — витрина, и с каждым шагом на ней зажигались новые огни. Я просто останавливался и указывал.

— Вот. — сделал затёс топором на ольхе у мокрой ложбины. — Видите палки с бурыми шишками? Рогоз. Под ним в грязи корень. Копать весь, тут его много и хватит надолго. Дальше идём. — Полсотни шагов, затёс. — Лопух прошлогодний, сухие стебли, корень под ними. Брать, но не ломать. — Ещё сотня шагов, поворот к светлому склону. — Тут стоп. Ерошка, иди сюда. Разгреби лист. Смелей.

Ерошка присел, разгрёб прелый лист — и замер. Под листом, зелёный и глянцевый, лежал брусничник, а в нём тёмными каплями — перезимовавшая ягода.

— Ух ты ж…

— Бери всю. Это твоей команде работа. Вы мелкие, вам к земле ближе и собирать удобнее. — Ребятня с визгом и посыпалась разгребать лист по всему склону. — Дальше!

За час дуга обросла затёсами, как ярмарочный столб лентами. Берёзы на сухой гриве — вертеть, сок в любую посуду. Ельник — молодые побеги, горстями, для отвара. Протока за гривой — я постоял над тёмной водой, где тёплыми пятнами ходило живое, и повернулся к Силантию:

— Сети ваши где? Те, что на моих владычников не пожалели?

— Есть ещё. — Силантий глянул на протоку с сомнением. — Только мы её пробовали, боярин. По осени ставили — пустая она. Мелкая, рыба на ней не держится.

— По осени пустая, а сейчас нерест. Рыба сама идёт в мелкую воду, ей нужно тепло и трава. Поставьте к вечеру — увидишь.

— Поставим. — Силантий помолчал, глядя на затёсы вдоль нашей дуги, потом сказал то, что копилось в нём, похоже, с самого рогоза: — Ты только объясни мне одну вещь, боярин. Я в лесу много лет. Зверя брал, пока зверь был. Птицу, рыбу — всё умею. И мужики мои не слепые. А ты идёшь по чужому лесу первый день и показываешь пальцем, как у себя в погребе: тут копай, там разгребай, здесь ставь. Откуда?

Мужики подтянулись ближе. Вопрос был общий, я видел это по лицам.

— Две вещи, Силантий, обе простые. — Я присел на валежину. — Первая: рогоз, лопух, заболонь. Ты их не находил, потому что не искал. Для тебя это трава и скотий корм. Ты охотник, твоя еда бегает и летает, а что корень рогоза сытнее репы — этому тебя никто не учил. Пока есть зверь и поле, такая наука не нужна. Тут нет вины, тут просто знание другое. Теперь оно ваше.

— Допустим. — Силантий медленно кивнул. — А ягодный склон? А протока? Это уже не знание, это места. Мы тот склон сто раз прошли — не было там ягоды.

— Была. Под листом, на южной стороне, где грело солнце. — Я пожал плечами. — Вторая вещь: приметы мест. Ягода перезимовывает не везде, а там, где толсто лёг лист и склон смотрит на юг. Рыба весной идёт не в глубину, а в тёплую мелочь с травой. Корень жиреет в чёрной мокрой низине, а не где попало. Я не лес вижу, Силантий, — я вижу приметы и считаю по ним места, как ты считаешь зверя по следу. — Я поднялся. — Не веришь — проверяй каждую метку. Найдёшь пустую — признаю при всех, что соврал.

— Да чего проверять. — Силантий покосился на склон, где визжала над ягодой ребятня. — Вон, проверяют.

— Тогда разбираем работу! Мужики — на рогоз и лопух, копать всё. Женщины — ягода, сок, побеги. Носить к землянкам, там принимают!

* * *

Ещё утром я сварил деревне завтрак — жидкую кашу из толчёных корневищ на берёзовом соке — и на раздаче принял первый бой.

Порядок я объявил ещё с вечера: детям полчерпака, взрослым черпак, добавка в полдень и так до четырёх раз за день. Очередь шла тихо, пока к котлу не подошла худая тёмная женщина с двумя мальцами. Она сунула мне обе плошки разом и сказала, глядя мимо:

— Полные лей.

— По полчерпака. Добавка в полдень.

— Полные, говорю! — Голос сорвался сразу, на первом слове. — Ты чего творишь⁈ Вон он, котёл, полный! Мои всю зиму кору грызли, а он цедит! Моришь, ирод⁈

Очередь замерла. Из землянок высунулись головы.

Я не стал спорить. Поставил черпак на край котла и громко сказал — не ей, всей очереди:

— Слушать всем, повторять не буду. Кто долго голодал, тому сейчас от сытой еды смерть. Желудок отвык от еды. Набьёте его — к ночи скрутит, а слабые могут и умереть, поэтому кормлю понемногу, но часто: четыре раза в день, каждый день, без пропуска. Скоро будет полный черпак. А кому мой порядок не нравится — вон лес. Добывайте еду сами. — Я взял черпак и посмотрел на Дарью. — Плошки давай. Ты очередь задерживаешь.

Она стояла, задохнувшись. Искала, что крикнуть в ответ, — и не находила.

— В голодный год, при старом князе, такое было, — сказал от землянок Пахом. Он подошёл на шум и стоял теперь, опершись на посох. — Пришёл обоз с зерном в село, где ели лебеду. Наелись каши от пуза. К утру четверых снесли, и все четверо — кто покрепче был да побольше съел. Боярин твоим детям жизнь по ложке отмеряет, а ты его иродом кличешь. Бери, что дают, и благодари.

Дарья посмотрела на него. На меня. На своих мальцов, тянувших носами пар от еды. Молча сунула плошки под черпак, получила две ровные половины и отошла к дальнему бревну.

А через час, когда я ставил воду под обед, она пришла к огню сама. Постояла рядом, одёрнула платок.

— Показывай, чего толочь, — сказала она хмуро. — Раз варить по четыре раза в день, рук у тебя не хватит. И это… за ирода не серчай.

— За ирода отработаешь, — сказал я. — Встанешь на раздачу. Порядок знаешь, голос есть. Кто полезет без очереди или за добавкой раньше срока — твоя забота.

Дарья хмыкнула. В глазах её впервые мелькнуло что-то, похожее на уважение.

Лучший надсмотрщик для голодной раздачи — вчерашняя бунтарка. Это я тоже знал по сотне кухонь.

И работа пошла.

Кухню мы развернули на два огня: большой котёл под похлёбку, малый под отвары, плоские камни в углях — под лепёшки. Добыча потекла к полудню: вёдра корневищ, ягоды, короб первого сока. Я расставил женщин по постам и мы все вместе мыли, чистили, подготавливали. Я работал и показывал — толките корень так, тесто из толчёнки замешивайте этак, на камень лейте тонко.

К обеду выселки впервые за долгое время ели первое и второе.

Похлёбка на корневищах с рыбьей мелочью, которую натаскали из протоки штанами раньше всяких сетей. Лепёшки из толчёного рогоза на берёзовом соке — плотные, сладковатые, с ягодной кислинкой поверх. Дети ели лепёшку, как пряник, — растягивая удовольствие. Дарья стояла над раздачей с черпаком, и попробовал бы кто взять без очереди.

А я смотрел на всё это и ловил себя на странном. Не было у меня за плечами ни трактира, ни припасов, ни Матвея с его руками, ни даже соли толком. Голый лес, чужие люди, уголь вместо пера. А кухня стояла. Кухня работала. Выходит, всё, что мне нужно для кухни, я всегда ношу с собой.

Полезное знание для человека, которого раз в полгода пытаются то купить, то украсть, то убить.

* * *

Вечером у большого огня собрались все выселки, и вопрос, который зрел весь день, наконец созрел.

Задала его, конечно, Дарья. Она весь день косилась на меня от котлов, а тут села напротив, подоткнула платок и спросила в лоб, по-своему:

— Слышь, боярин. А ты вообще кто?

У огня засмеялись и тут же притихли: ответ был интересен всем.

— Мужики вон болтают — государев человек, — продолжала Дарья, не смущаясь. — А я гляжу: кафтан справный, а сам весь день у котла, с ребятнёй возишься. Бояре такие не бывают. Ты уж не серчай, а только расскажи по-людски: кто таков, откуда взялся и чего с нами со всеми теперь будет?

Я отставил плошку. Вся поляна смотрела на меня.

Рассказывать им всё было нельзя и незачем. Но то, что им положено знать, они знать должны — люди идут за тем, кого понимают.

— По-людски, значит, так. — Я подбросил в огонь ветку. — Зовут Александром. Родом издалека, всего добивался сам, с пирожков начинал потом с лотка на ярмарке. — У костра недоверчиво хмыкнули. — С лотком я против торгашей всего города вышел. Потом трактир поднял, в Вольном Граде, слыхали про такой город? Потом с тамошними богатеями воевал, долго рассказывать, но я выстоял, а они теперь со мной торгуют. А по зиме приехал за мной сам Великий Князь.

Поляна притихла окончательно. Даже ребятня перестала возиться.

— Хотел меня Князь забрать к себе, поваром при дворце. Я отказался. — Я помолчал. — Тогда мы с ним об заклад побились: собрал он лучших поваров державы и заморских мастеров в придачу, а я против них выставил своих учеников. Мальчишек из трущоб, таких же, как ваши, только городских. И вот этой весной, на турнире, при всём городе, мои мальчишки тех мастеров разбили. Шестилетний пацан у первого повара Западной Короны выиграл, чтоб вы понимали.

— Брешешь, — восхищённо выдохнул кто-то в темноте.

— Спроси кого хочешь за болотами, про тот турнир полсевера гудит. Ну а Князь… Князь проигрывать умеет. Отдал мне вотчину, а после и говорит: раз ты такой умный — вот тебе вся еда Севера, отвечай за неё. Совет он большой созвал, в столице, через две седмицы, все рода съедутся. Там и будем решать, как этой земле дальше жить. Туда я и ехал, когда ваши меня… — я усмехнулся, — … подвезли.

Смешок прошёл по поляне — нервный, но уже свой, домашний. Про «подвезли» здесь можно было шутить только мне, и все это понимали, и то, что я шутил, отпускало им грехи лучше любых слов.

— А решать я там буду вот что, слушайте, вас это касается напрямую. — Я обвёл взглядом круг у огня. — Наша земля нищая не потому, что бедная. Она нищая, потому что на ней всё делается через колено. Мужик боится сеять лишнее — отберут. Мастер боится делать лучше — задавят. Работник бежит от хозяина, потому что хозяин его за скотину держит, — вон вы, целая деревня, тому пример. А я на своей Слободке показал, что бывает, если наоборот делать. Людей кормить, учить и платить по чести. У меня за полгода трущоба стала богаче иного посада. Вот это я и повезу на Совет. И вы, — я ткнул веткой в темноту, где сидели мужики, — вы мне в этом деле понадобитесь все, до единого. Руки, которые знают цену хлебу, — это…

Договорить я не успел.

Со стороны леса, от края поляны, донёсся условный свист и из темноты начали выходить люди.

Они выходили по двое, по трое. Серые, заросшие, качающиеся от усталости. Основная группа пожаловала. Два десятка мужиков, которые кружили по болотам, уходя от облавы, и по их лицам было видно, что вести они несут под стать своему виду.

Передний — широкий бородач с рогатиной за спиной — сделал три шага к костру и встал как вкопанный.

Он смотрел на поляну. На котлы, от которых пахло варевом. На сытую ребятню. На всю деревню, мирно сидящую кругом у большого огня. И на меня — на боярина, которого оно убить подряжались и который сейчас сидел в середине круга, у котла, с черпаком под рукой, живой и вроде как за старшего.

Бородач открыл рот. Закрыл. Оглянулся на своих — те стояли за его спиной с теми же лицами. Снова посмотрел на меня.

— А… — сказал он. — Э…

— Угу, — согласился я и взялся за черпак. — Садитесь к огню, голуби. Ужинать будете, доклады потом.

— Дык мы это… — Бородач сглотнул. — Мы ж тебя…

— Вы меня, я вас, все свои, разберёмся. — Я уже наливал первую плошку. — Ешьте давайте, разбойники. У меня еда стынет.