До Крайфорта оставалось всего несколько часов пути. И чем ближе войско кронпринца к нему подходило, тем мрачнее становились рыцари и солдаты. А настроение недавних новобранцев не имело ничего общего с радостным предвкушением скорого возвращения домой. Люди старались не впадать в отчаяние раньше времени, но все без исключения понимали, что застать город таким, каким они его видели всего неделю назад, надежды мало.

Веллана тоже не отпускало плохое предчувствие. Оно уже давно прочно укоренилось в его душе и после встречи с Ингольвом лишь усиливалось. Он злился, что упустил шанс, и жаждал лишь новой встречи с братцем. Чтобы убить его… или умереть самому. Веллан постоянно думал о том, что одному ему было бы гораздо проще догнать короля Фаррахая. И много раз он был всего в шаге от решения покинуть бесполезное войско. Останавливала его только мысль о том, что без защиты двух кар у всех этих людей не будет ни шанса добраться до Дертбурга живыми.

Вдалеке показались серый частокол и дозорные башни. И даже с расстояния в несколько сотен шагов было видно, что ворота распахнуты.

Город встретил войско тишиной и пугающей пустотой. Кронпринц в нерешительности замер перед воротами. Все ждали приказа, но он молчал.

– Что думаешь, Вел? – наконец спросил Эммерих.

– Думаю, здесь все кончено, – просто ответил Веллан.

– Но вдруг есть живые? Стоит проверить. Или, может, это ловушка…

– Так можно до ночи гадать.

Эммерих смерил его хмурым взглядом, потом взглянул на скрытое пятнами облаков солнце. Крупное и яркое, оно висело над бурым полотном леса за спинами двух сотен солдат.

– Люди устали. Мы можем ночевать либо перед стенами, либо за ними. Осмотрите вместе с Жатвой город. Пусть она проверит, нет ли там тварей.

– Слушаюсь, ваше высочество.

Веллан кинул было короткий взгляд на лошадь кронпринца – верхом можно объехать город гораздо быстрее, – но одна мысль о тряске в седле вызвала во всем его теле яростный протест.

– Жатва, на каком расстоянии ты можешь почувствовать кровь или темную суть?

Та язвительно заметила:

– По-твоему, я хоть раз задавалась этим вопросом, учитывая, что могу сосчитать только пальцы на руках?

Веллан устало вздохнул. Сейчас бы прилечь перед очагом с кружкой сладкого подогретого вина…

– Иди вперед, осмотри город и возвращайся. Если встретишь гайстов – убивай, а если почувствуешь Вельдемера или Ингольва – немедленно назад. Запрещаю убивать людей или жрать мертвых, трогать, запугивать или говорить с ними…

– Говорить с мертвыми? Я что, по-твоему, ненормальная? – усмехнулась Жатва и рванула вперед.

Веллан вспомнил, как в первый раз наблюдал за ней со стены во время нападения гайстов. Ничего подобного он и представить себе не мог: стремительная, грациозная, смертоносная кара пугала и завораживала. Одно дело – читать о ее способностях в старых книгах. И совсем другое – видеть все это собственными глазами. Нечто похожее он испытал и во время первой охоты на гайста – восхищение и первобытный страх.

Путь от частокола до крепостной стены занимал минут двадцать. Веллан шел не спеша в попытке оттянуть болезненный момент: он боялся того, с чем встретится за воротами города.

За десять лет службы Крайфорт стал для него домом, его жители – добрыми соседями, а Истребители – почти семьей. И вот он покинул их ради призрачной надежды спасти родных, но в итоге потерял вообще все.

Жатва скрылась за стенами, а чуть погодя свесилась между мерлонами и махнула рукой, привлекая внимание Веллана.

– Пока никого не чувствую! – крикнула она. – Иди к центру, а я пройду по стене.

Не дожидаясь ответа, Жатва отправилась дальше. Ее удаляющийся силуэт мелькал в просветах между зубцами. На миг Веллана охватило раздражение: кара, похоже, начала забывать свое место, раз указывает ему, что делать. Но недовольство быстро схлынуло, стоило ему признать, что тактика ее верна.

Тяжелая герса была поднята. Веллан остановился в проходе и, напряженно стиснув зубы, присмотрелся к укрытой тенями улице. Порыв ветра принес резкий металлический запах и тошнотворный дух гниения.

Войдя в город, Веллан сразу же увидел тела. Судя по тому, как сильно их исклевали птицы и истерзали крысы и городские собаки, трупы лежали здесь несколько дней. Значит, фаррахайцы вырезали город еще по пути к Эммериху – или в то самое время, пока кронпринц вел переговоры.

Осознание, что он все равно не успел бы помочь крайфортцам, даже если бы день и ночь скакал сюда на лошади, немного привело Веллана в чувство. Как и простая истина, что виноват во всех этих смертях только Ингольв.

С обнаженным мечом в пульсирующей от боли руке Веллан двинулся к центру города по прямой улице, что вела от самых ворот. Он присматривался к теням и закоулкам, к пустым провалам окон. Вслушивался в тишину. Но все, что он слышал, – это редкие скрипы ставен и карканье воронов, пировавших не первый день. Теперь Крайфорт напоминал Тайфри – такой же покинутый и мертвый. С тем лишь отличием, что на каждом шагу здесь валялись трупы.

Дожди смыли часть крови, но кое-где она впиталась в землю между камнями, а кое-где застыла липкой коркой. В вязкой грязи остались следы сапог и крупных лап гайстов.

Веллан снова задумался о том, как давно Ингольв приводит свой план в исполнение. В прошлый раз гайсты напали на Крайфорт стаей, и это не могло быть случайностью. Разорили аббатство Мидфри. И кто знает, сколько еще уничтожено людских обиталищ, отделенных от всех частоколом, лесами и страхами. Захватить полкоролевства можно при помощи одних только гайстов. Но с карами Ингольв легко покорит и полмира.

Бургомистр все так же болтался в петле над главным входом ратуши. Только теперь рядом с ним висели члены магистрата и новый градоправитель, не продержавшийся на должности и недели. Быстро оглядевшись, Веллан вошел в распахнутые двери и поднялся по пустым темным лестницам наверх.

Кабинет бургомистра, по которому гулял ветер, был завален бумагами, на столе валялся пробитый стрелой голубь. Без особой надежды что-то найти Веллан перебрал несколько писем, но быстро убедился в бессмысленности этой затеи.

Когда он вновь вышел на площадь, улицы уже потонули в длинных тенях. Никогда еще Веллан не видел Крайфорт таким темным и тихим. Таким пустым.

Мертвую тишину пронзил бодрый сигнал рога. Это Жатва оповещала, что в городе не осталось никого, кроме них.

***

Бесконечное море тьмы расстилалось перед глазами. Ледяной ветер пробирал до костей, кидался в лицо с такой силой, что свистело в ушах и сводило зубы. Но Жатва не спешила уходить. Она лишь поплотнее укуталась в плащ.

Прекрасная ночь. Так тихо, будто ты один в целом мире. Но мир этот не пустой и крохотный, как гробница, а бескрайний и настоящий. Жатва наслаждалась каждым ледяным вдохом, обжигающим горло, и каждым порывом ветра, что приносил из города запах крови и разложения.

В центре башни трещал огонь, который Жатва кое-как развела в железной жаровне. Его свет сочился сквозь узкие бойницы, но до галереи, где она стояла, почти не доставал. А вот люди в эту ночь палить костры не стали: трупов было так много, что проще сжечь город, чем вынести всех за стены. Живые старались не замечать мертвых, когда шагали мимо них к пустующим казармам. Что ж, Жатва не осуждала. Почести мертвецам не нужны.

Во тьме на другом конце крытой галереи раздались шаги. Не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто там. Жатва давно чувствовала приближающуюся к ее посту темную суть.

Сумрак остановился рядом. Ветер подхватил его волосы, отбросил назад, распахнул ворот плаща, открывая взору выступающие под бледной кожей ключицы. Жатва скользнула взглядом по шраму под подбородком, высоким скулам и темным бровям. Чуть дольше задержалась на бездонных черных глазах. Сумрак усмехнулся и показал ей что-то жестами. Пришлось прислушаться к его сути, чтобы понять.

– Хочешь спрыгнуть? Нет, хотел когда-то… Пытался со всем этим покончить. После обращения, да? Когда понял, что ты – больше не ты и уже никогда не станешь прежним? Я тоже пыталась.

Сумрак, улыбаясь, встал между зубцами, спиной к краю крепости и вдруг откинулся назад, готовый вот-вот сорваться вниз. Сердце Жатвы на миг застыло. Она подскочила к нему и вцепилась в протянутые руки, едва не потеряв равновесие.

– Дурак, – сказала она. – Я не испугалась. Я ни на миг не забываю, что смерть теперь нам недоступна.

Он улыбнулся шире, почти рассмеялся – показались острые зубы. Жатва уперлась коленом в край стены и рывком подтянула его к себе. Лицо Сумрака оказалось так близко, что она разглядела в блестящих черных глазах собственное отражение.

Хватка его тут же ослабла, только пальцы по-прежнему касались ее запястий. Жатва могла бы отстраниться в любой момент. Но не хотела.

– Почему ты улыбаешься?

Он наклонился, и кончики их носов соприкоснулись. Жатва опешила. Сердце ее пустилось вскачь, и стало жарко, несмотря на холодный ветер. Сумрак почувствовал это, истолковал по-своему и чуть отстранился. Но Жатва подалась вперед и коснулась его холодных мягких губ.

Это был странный поцелуй. Робкий, лишенный страсти или желания обладать, но такой сладкий. Жатва и раньше целовала мужчин – хозяев, если они приказывали. Чаще всего это было мерзко, иногда не вызывало в душе никакого отклика вовсе. Она и не подозревала, что бывает иначе.

– Так вот зачем ты пришел, – прошептала она.

Он прижал к губам ее ладонь, а затем приложил к сердцу. Оно грохотало так же неистово, как и ее.

Жатва запустила пальцы в его волосы и притянула к себе. Поцелуй стал смелее. Но острые зубы ни разу не задели ее губ, а руки ни разу не сжали слишком крепко.

Сумрак точно знал, что ей нужно. Что нужно им обоим.

Очередной свирепый порыв ветра едва не сбил их с ног. Они все еще стояли в проеме между зубцами, вокруг клубилась тьма, а тишину нарушали только их дыхание и стук сердец.

Отступив на шаг, Жатва потянула его за собой. Вместе они скрылись за дверью, где в жаровне плясало пламя.

Теплые рыжие искры отражались в черных глазах, таких прекрасных и нежных, каких больше не было ни у кого на свете. Пальцы Жатвы все еще подрагивали от волнения, когда она потянулась к застежкам его плаща и осторожно, стараясь не задеть кожу когтями, стянула рукава с его крепких рук. С той же осторожностью он расстегнул ее дублет. Немного помедлил, прежде чем снять и рубаху. Прохладные пальцы скользнули по шрамам на ее ребрах.

Опустившись на колени, они прильнули друг к другу. Сумрак нежно целовал ее шею, которую прежде только грубо и со злостью сжимали, ласкал ключицы и плечи, которые прежде резали и ломали. Жатва водила ладонями по его гладкой коже, хранящей незримые следы многочисленных ударов, гладила мягкие длинные волосы.

Их губы снова соприкоснулись… Но вдруг что-то очень знакомое и мерзкое вторглось в их уединение, заставив Жатву отстраниться. По лицу Сумрака пробежала тень. Оба повернулись в сторону люка в полу башни, и мгновение спустя в проеме показалась голова герцога. Дикая ненависть исказила его аристократические черты.

– Так и знал! – С небывалой прытью Фалькор взлетел наверх и выхватил из-за пояса новый кнут. – Я чуял, что вы спелись! Мерзкие твари!

Хлестанул кнут, и Жатва оказалась на полу, а Сумрак навис над ней, закрывая от ударов. Он вздрогнул, когда длинный кожаный жгут со свистом обрушился на его спину.

– Как ты посмел нарушить мой приказ?! Ты, тупая, неблагодарная скотина!

Плюясь злобой, Фалькор снова и снова полосовал спину и плечи Сумрака.

– Я научу тебя послушанию, тварь! Ты у меня до конца жизни на цепи сидеть будешь, как блохастая дворовая псина!

Еще удар. И еще. Сумрак вздрагивал, но не отводил взгляда от Жатвы. Она видела в его глазах скорбь: не стоило ни на миг забывать, что оба они не принадлежат себе.

Поборов наконец замешательство, Жатва с силой отпихнула Сумрака, стремительно перехватила кончик плети и дернула. Герцог пошатнулся, едва сумев удержать рукоять.

– Ах ты, сука бешеная! Видно, плохо учил тебя твой придурок-хозяин. Но ничего…

Жатва поднялась и принялась наматывать плеть на руку, с каждым оборотом на шаг приближаясь к герцогу, пока не оказалась с ним нос к носу.

– А ты научишь? – выдохнула она ему в лицо, оскалившись. – Давай, попробуй.

В его глазах мелькнул страх, который, однако, герцог быстро запрятал поглубже. Размахнувшись, он резко ударил Жатву кулаком по лицу. Сумрак дернулся и попытался встать, но Фалькор рявкнул:

– Ни с места! Сиди там и смотри.

Боль Сумрака и его сожаление о том, что он ничего не может сделать, Жатва ощущала всей своей сутью, и это придавало ей сил. Она сплюнула кровь прямо на сапог герцога и усмехнулась.

Фалькор выпустил кнут из рук и пнул Жатву в живот. Согнувшись от боли, она попятилась и споткнулась. Герцог быстро очутился сверху, придавил ее к полу и сжал шею так, что Жатва едва могла дышать.

– Все еще весело тебе, стерва? – прошипел Фалькор и приложил ее головой об каменный пол. Он продолжал душить ее одной рукой, а второй стиснул грудь. Животом Жатва чувствовала, как твердеет его член. И рассмеялась, вспомнив слова хозяина.

Когда герцог попытался стянуть с нее штаны, Жатва впечатала кулак ему под ребра. Фалькор сдавленно охнул. Она ударила бы еще разок, но связывающая ее сила контракта отозвалась в теле яростной вспышкой.

– Ах ты… – Глаза герцога округлились. – Мерзкая… грязная… дрянь!

Он подхватил кнут. За каждым словом следовал взмах, оставляющий на коже Жатвы тонкие красные полосы. Она прикрыла голову руками и продолжала безумно смеяться, пока плеть чертила на ее животе, груди и предплечьях новые кровавые раны, которые быстро затягивались.

Раздавшийся тонкий голос заставил герцога замереть.

– Что здесь происходит?

Хрупкая фигурка в мешковатой монашеской рясе нерешительно замерла на последних ступенях лестницы. Впалые глаза Мирт испуганно перебегали от герцога к хохочущей окровавленной Жатве, затем к стоящему на коленях Сумраку и обратно.

– Не твое дело! – рявкнул герцог. – Проваливай!

Он вновь замахнулся, но Мирт метнулась к Жатве, заслонила ее и закричала:

– Прекратите немедленно!

Фалькор скорчил недовольную мину, но не решился поднять на послушницу руку.

– Ты что, спятила?

– Прекратите, пожалуйста… ваша светлость… – запинаясь, заговорила Мирт. – Не пятнайте душу насилием. Господь в своем Послании учит нас милосердию к каждому…

– Да какое тебе дело? Тварь защищаешь?! Проваливай, глупая девчонка!

– Я не уйду. В чем провинилась Жатва? Я разделю ее наказание, если вам от этого станет легче.

Герцога, похоже, слова послушницы привели в недоумение, и несколько мгновений он просто молча разглядывал ее. Тогда Мирт развязала пояс и потянула один из рукавов рясы с явным намерением ее снять.

– Так и есть – ненормальная! – Герцог резкими движениями свернул кнут. – Вставай, Сумрак. За мной.

Фалькор быстро спустился вниз, а Сумрак, подобрав плащ и кинув на Жатву виноватый взгляд, отправился следом. Скоро шаги обоих стихли.

Мирт испустила протяжный вздох и обернулась, с беспокойством глядя на Жатву:

– Тебе больно?

– Нет, милая, мне весело.

Мирт суетливо собрала с пола и подала Жатве раскиданную одежду. Щеки послушницы вспыхнули, когда ее взгляд скользнул по обнаженной груди кары. Быстро отвернувшись, Мирт сделала вид, что занята поясом.

Это развеселило Жатву еще больше.

– Что ты здесь делала? Подсматривала за нами?

– Нет! Я… Я просто… Я спала этажом ниже, услышала крики и решила проверить…

Сидя на полу, Жатва натянула рубаху и закуталась в плащ.

– О, а если бы это были другие крики, ты бы тоже пришла?

– Я могу отличить… – смущенно начала Мирт, но осеклась, поняв, что над ней подшучивают. – Прости.

– За что?

– Что не пришла раньше.

Жатва открыла было рот, но так ничего и не сказала. Странное поведение бритоголовой девчонки настораживало. Чувствовалось в нем что-то… чего никак не ожидаешь от человека.

Помявшись немного, Мирт опустилась рядом с Жатвой. Светлые глаза ее метались из стороны в сторону, будто она не знала, куда деть взгляд во время разговора с карой.

– Я думала о том, что ты сказала, – наконец произнесла Мирт.

– О чем именно? Я много говорю.

– Ну, о сути. О том, что она не обязательно темная.

– А-а. – Жатва не думала, что тот разговор, который она завязала от скуки, девчонка воспримет всерьез. – И что же?

– Ты права. Мы ничего не знаем о Его истинной сути. О том, кто есть Господь на самом деле – не в наших молитвах, не в этой живой искре, что мы носим в душах, а сам по себе. По ту сторону начала и конца всего. Видящий – не сущность, но суть.

Жатва нахмурилась и проворчала:

– Я слишком устала для таких разговоров.

Мирт вскинула на нее взволнованный взгляд и запальчиво выдохнула:

– Я к тому, что Бог непостижим. Как и ты.

– О. – Жатва ухмыльнулась. – Так ты готова признать меня богом, малышка?

Щеки Мирт слегка порозовели. Она то ли не умела различать сарказм, то ли сознательно его игнорировала.

– Нет, я… Я не знаю. Знаю только, что Видящий направляет меня. – В голосе Мирт появилась твердость, а в глазах – фанатичный блеск. – Я ведь должна была пройти посвящение, стать оружием. Но вместо этого я встретила тебя – женщину с невероятной силой, которая доказала, что не нужно быть Истребителем или даже простым человеком, чтобы защищать людей…

– Я никого не защищаю.

– …и не нужно приносить в жертву десятки душ. Наша встреча не случайна. Это провидение.

– Очень сомневаюсь.

Жатва демонстративно зевнула и потянулась. Разговор опять ей наскучил, но теперь хотя бы стало понятно, почему девчонка решила помешать герцогу. Господь, все Господь. Фанатики не особенно отличаются от безумцев.

Помявшись немного в попытках подобрать слова, Мирт тихо вздохнула и покачала головой. На одной половине выбритого черепа мелькали отсветы затухающего пламени, другую прикрывали тени.

– Может быть, мы еще не заслужили избавления за то, что сделали когда-то люди в попытках насильно привести в мир божественную суть? Это кара Господня за наши алчность и тщеславие.

– Я и есть кара, – напомнила Жатва.

– Да, но ведь ты не всегда была… то есть тебя заставили стать такой.

Разговор все меньше и меньше нравился Жатве. Она подалась вперед и довольно грубо бросила:

– Какой? Убийцей?

Мирт, однако, не испугалась острых зубов и дурного настроения кары. Послушница смотрела ей в глаза с тем выражением, с каким мать когда-то смотрела на Жатву, когда та еще не была жуткой кровавой тварью. С печалью и… любовью.

– То, как люди обращаются с тобой… Ты вправе ненавидеть их. Я понимаю. Правда понимаю. Люди сделали тебя карой. Но ведь все могло бы сложиться иначе, прояви они к тебе доброту, как учит нас Господь проявлять ее ко всякому живому существу.

Жатва разозлилась, хотя и не смогла бы объяснить почему. Она раздраженно всплеснула руками:

– Если бы не запреты хозяина, я могла бы сожрать тебя с потрохами прямо сейчас, малышка.

Тусклая улыбка на миг появилась на болезненно худом лице Мирт.

– Не верю. Я просто хочу сказать, мне никогда не осознать всего, что пришлось пережить тебе, но это неправильно. Я вижу в тебе живую душу, а не оружие. Вот бы увидели и другие.

– Я и есть оружие.

– Думаю, ты прячешь под маской боль и разочарование, потому что не встречала в людях сострадания, которое было нужно тебе в темный час. Только равнодушие, жестокость. Ты притворяешься тварью, потому что так легче. Но не все люди жестоки, Жатва.

Мирт накрыла ее руку своей холодной, шершавой от мозолей ладонью. В глазах послушницы не было страха или отвращения, одна лишь печаль. Что-то давно забытое шевельнулось в душе Жатвы. Что-то бессмысленное, лишнее, чему не место в мире, к которому она привыкла.

– Все. Уходи. – Жатва отдернула руку, поднялась и отвернулась, как никогда ощущая острое желание остаться в одиночестве. Не слушать больше этих сострадательных речей, не видеть на этом одухотворенном лице жалости.

Все это притворство и ложь. Опасная ложь, не способная принести ничего, кроме боли.

За спиной послышался шорох одежд: Мирт постояла немного, но все же ушла, оставив после себя пустоту.

Со злостью Жатва пнула жаровню, рассыпая гаснущие угли по полу, и выскочила из башни на стену, в холод и тьму.

Глупая маленькая девчонка. Знала бы она, что доброта ранит больнее, чем десяток ударов плетью.