Йенс с иглой в руках сосредоточенно склонился над распоротой рукой Никса: когти гайста оставили глубокие борозды, из которых на столешницу текла кровь. К тому моменту как в крепость удалось перетащить всех раненых, опустились сумерки, и работать приходилось при свете свечей.

– Не дергайся, – строго сказал Йенс, в очередной раз прошивая иглой кожу.

Никс поморщился:

– Больно же.

– Ни одна твоя встреча с гайстами не обходится без шрамов, – хмыкнул Мадмар. – Ты так скоро на Вела станешь похож.

– Ладно хоть жив остался. Да ты и сам весь в ссадинах.

– Да потому что эти молокососы под руку лезли, – проворчал Мадмар, разливая по кружкам вино из запасов бургомистра. – Никакого проку от них, только зря померли. Понабрали крестьян, которые не знают, с какой стороны за меч хвататься. Войско кронпринца, ага.

Йенс сделал последний стежок, стянул края раны и в довершение плеснул сверху спиртом, заставив Никса жалобно ойкнуть. На покрасневшей коже остались три неровных рубца, грубо сшитых темными нитками.

Перевязав рану полоской ткани из пущенных на лоскуты простыней, Йенс сполоснул руки в ведре с водой и повернулся к командиру:

– Что там у тебя, показывай.

Веллан скинул бригантину и камзол, с трудом стянул рубаху. На боку уже начало проступать крупное фиолетовое пятно. Ребра горели так, будто их непрерывно жгли раскаленным железом.

– Везет тебе, командир. Переломов нет, хотя насчет трещин не уверен, – заявил Йенс, ощупав бок Веллана. – Стоит поберечься, иначе станет хуже. Приложи холодное, чтобы снять отек.

– Например, твое сердце?

– Язвишь. Хороший знак.

Йенс смочил в воде тряпку, подал ее командиру и, пока тот аккуратно прижимал ее к ребрам, занялся порезом на его щеке.

Никто не вышел невредимым из побоища, которое и боем-то назвать было сложно. У Мадмара осталось несколько синяков и ссадин, полученных, правда, от других воинов в толчее и неразберихе, когда одни пытались бежать, а другие сражаться. Внушительные мышцы на руках Йенса покрывали новые раны, костяшки были сбиты в кровь о клыки гайстов.

Могло быть и хуже. Повезло, что Хайке не успела добраться до них.

Жатва сидела все это время на сундуке в углу, закинув ногу на ногу и скрестив на груди руки. За вечер она не сказала ни слова, лишь сверлила хозяина угрюмым взглядом, от которого невольно пробегал холодок по коже. Блики пламени плясали на ее лице, отражаясь в черных глазах.

– Что? – спросил Веллан.

– Ты меня бесишь, хозяин, – заявила она, чем вызвала усмешку у Никса. – Но еще больше меня бесит, что какой-то выродок вздумал разводить кар, как породистых овец.

После битвы что-то изменилось между ними. Возможно, в тот момент, когда Веллан решил уступить ей и не преследовать Хайке. Или раньше, когда Жатва отказалась уйти.

Веллан привык считать, что кара ненавидит его и больше всего на свете желает освободиться. Да и репутация ее говорила сама за себя. Но, похоже, у нее имелись какие-то собственные принципы, о которых он пока понятия не имел. Единственное, в чем Веллан был уверен,  – Жатва не на его стороне.

Но и не на стороне Вельдемера.

– Боишься, что другие кары отнимут твой кусок? – предположил Веллан, внезапно для себя осознав, что его впервые интересует, о чем она думает.

– Нам здесь не место, – тихо вздохнула Жатва и опустила голову. В ее голосе звучала затаенная злоба. – Можешь не верить, но я была когда-то человеком. Я жалею, каждый день жалею, что пережила обращение. Никто из вас понятия не имеет, что значит быть карой. Но со своей жизнью я ничего не могу сделать. Зато могу помешать продолжаться той дряни, что происходит сейчас.

– Поэтому ты осталась? Или потому, что даже контракт не подчиняет тебя полностью, как это удалось ему?

– Тебе что за дело? – проворчала Жатва. – Радуйся, что не убили. И радуйся, что я не собираюсь. До тех пор, пока ты мне полезен.

Веллан хмыкнул и тут же поморщился: любое резкое движение и даже простой неосмотрительно глубокий вдох сразу же отзывались яростной вспышкой боли.

Жатва проследила, как Йенс протирает ссадины и раны хозяина смоченной спиртом тканью, и как бы между прочим обронила:

– Если дашь мне чуть больше прав, я смогу защитить тебя. Там, на площади, тебе повезло, что я оказалась неподалеку. Будь у меня возможность применить силу, я справилась бы гораздо раньше.

Закончив, Йенс бесцеремонно отобрал у Веллана мокрую тряпку, которая уже нагрелась от жара кожи, указал жестом, чтобы тот приподнял руки, и принялся туго бинтовать ему грудь.

– Ясно, чего ты добиваешься, – сквозь зубы сказал Веллан, стараясь не стонать от боли. – Фалькор уже жаловался на тебя. Требует наказания.

Жатва зло усмехнулась.

– Кто бы сомневался.

Веллан не знал, что произошло, пока он пытался поймать Хайке. Он даже не был бы против, если б кара смогла каким-то образом обойти запреты и убить герцога. Но говорить он ей об этом, конечно, не собирался.

– Тебе повезло, что я терпеть не могу урода и на первый раз закрою глаза. Но если посмеешь тронуть кого-то из моих…

– Твои дружки мне пока ничего плохого не делали. Пусть продолжают в том же духе – и мне будет так же плевать на них, как и раньше. Кроме красавчика, конечно. Красавчик мне нравится.

Она подмигнула Никсу. Тот смущенно отвел взгляд, немало позабавив товарищей. Даже вечно угрюмый здоровяк Йенс хмыкнул, потом дернул повязку в последний раз, закрепляя узел, и хлопнул командира по плечу. Веллан с облегчением опустил руки и аккуратно откинулся на спинку стула.

– Короче. Просто будь поблизости. Ты и без своей кровавой силы отлично справляешься.

– Что я слышу! – в притворном восхищении округлила глаза Жатва. – Похвала от самого хозяина? Вот так сюрприз.

Левой рукой, которая болела не так сильно, Веллан потянулся к кружке. Вино всегда было лучшим лекарством от любых ран.

– Мне больше нравилось, когда ты молчала, – протянул он и сделал большой глоток.

Жатва фыркнула и отвернулась, однако послушно замолкла. А ведь он даже не приказывал ей. Но Веллан настолько вымотался за день, что не хотел обременять себя лишними размышлениями о каре. И без того проблем достаточно. Следовало решить, что делать дальше, и как можно скорее.

Дверь без стука отворилась. Появившийся на пороге Эммерих махнул рукой, когда Истребители поднялись поприветствовать его.

– Смотрю, тебе тоже досталось, – кивнул он на стягивающую ребра капитана повязку. – Похоже, твой друг теперь единственный оставшийся в живых лекарь.

– А ты, смотрю, отделался легким испугом, – ответил Веллан.

– И глубокими душевными травмами. Но у вас тут есть отличное лекарство.

Эммерих занял пустующий стул, на котором иногда сидела молчаливая послушница Мирт, и налил себе вина. Под глазами кронпринца залегли глубокие тени, а на рукавах рубахи остались пятна засохшей грязи. Даже его обычное высокомерное самодовольство куда-то делось.

«Видно, виной всему горький вкус первого в жизни поражения, если не считать того случая с нужником», – усмехнулся про себя Веллан.

– Итак.

– Что?

– Не терпится послушать историю о том, как сын короля Фаррахая стал командиром отряда Истребителей.

По лицам товарищей Веллан видел, что им тоже интересно узнать кое-что новое о своем командире. Прежде он не затрагивал темы прошлого или семьи на редких посиделках за кружкой вина по вечерам, да и сейчас особого желания не испытывал. Они бы допытываться не стали, но вот Эммерих, со своим талантом ковырять старые раны, не отстанет.

–Ублюдок короля Фаррахая, ты хотел сказать. – Веллан в несколько мелких глотков осушил кружку и потянулся к кувшину. – Что ж, раз это больше не тайна, а ты не заподозришь меня в шпионаже и не казнишь… Мой отец – приемный отец – служил во дворце стражником, а мать работала на кухне. Как-то раз прежний король Граймунд прибыл с визитом в Дертбург и после утомительных деловых переговоров решил развлечься. Надеюсь, не нужно уточнять, какие именно развлечения его интересовали. У себя-то он такого не позволял: не стоит срать там, где спишь. Но здесь, за сотни миль, уверенный, что никогда больше не вернется…

Истребители, не привыкшие к личным темам, неловко уставились в свои кружки. На лице кронпринца отразилось понимание.

К хренам эту жалость. Сожаления – пустая трата времени.

Веллан продолжал безучастно, словно говорил совсем не о своей семье:

– Матушка попалась ему на глаза. Она не могла отказать – это была не просьба. И не могла никому пожаловаться, ведь ее в лучшем случае просто выкинули бы. Отец, конечно, тоже ничего не мог сделать. К тому моменту у них было трое детей, и всех надо кормить. Так что он решил выдать ребенка за своего. Он был хорошим отцом, не делал различий между мной и родными детьми. Даже пропихнул в военную академию, надеясь обеспечить мне нормальное будущее. А о настоящем отце я узнал случайно, во время второго визита Граймунда.

Веллан сделал еще несколько глотков.

– Мать все еще работала на кухне, отец уже лишился руки и больше не мог служить в страже. Они едва сводили концы с концами. Матушка хотела попросить немного денег в обмен на обещание сохранить мое происхождение в тайне. – Он невесело усмехнулся, указав на свое лицо. – Сложно не заметить сходство, когда знаешь, кто мой папаша, да? Спустя столько лет дело не обошлось бы убийством одного безымянного младенца. Это уже был бы скандал, учитывая, что Граймунд привез с собой все свое поганое семейство. Король оказался невероятно щедрым и предложил помочь моей семье с переездом в Тайфри, что как раз на границе с землями Фаррахая. Не знаю, может быть, у него проснулась совесть. Или он просто решил подстраховаться на случай, если Ингольв вдруг умрет. Вот так моя семья оказалась здесь. Граймунд обещал, что позаботится о них, что не причинит вреда. Ну а Ингольв затаил обиду.

В комнате стало тихо: товарищи то ли ждали продолжения, то ли просто пытались подобрать слова сочувствия.

– Ого. А я-то все это время был уверен, что твои родичи на окраины Дертбурга переехали, – проговорил Эммерих.

Веллан сомневался, что его высочество хоть раз думал о них. Людям вроде него плевать на всех. Лорды не утруждают себя запоминанием имен прислуги, которую легко можно заменить.

– Если с копанием в моем прошлом – всё, предлагаю посмотреть правде в глаза. Мы в полной жопе. Не знаю, что собираешься делать ты, но я найду Ингольва и прикончу. Надеюсь, ты не станешь мешать мне снова.

Кронпринц состроил кислую мину.

– Поверь, я уже не раз пожалел, что приказал остановить тебя. Может, это был единственный шанс… Но сейчас нам не стоит разделяться. Нужно идти в столицу, если еще не поздно, и попытаться спасти как можно больше людей. Нужно защитить монахов и священников, ведь в первую очередь Ингольв захочет избавиться от тех, кто создает святое оружие. Мне понадобится твоя помощь.

– И каким образом ты собираешься ему противостоять? Ты слышал его. Видел, на что способен его кара, которого он называет советником, и как мало можем сделать мы. Это конец, Эрих.

Каждый, кто уцелел в бойне сегодня и видел своими глазами силу Вельдемера, понимал это. Высказанная вслух истина легла на их плечи неподъемной тяжестью. Она означала безысходность, отчаяние, крах. Истребители понурили головы, будто провожая минутой молчания известный им мир.

Эммерих сжал и разжал кулаки, а потом возразил, упорно не желая сдаваться:

– Мы договоримся. Отдадим захваченные города, что-нибудь придумаем.

– Ага, и будем мирно жить в соседстве друг с другом в ожидании, когда новые кары явятся по наши души. – Веллану тоже не хотелось сдаваться так просто, но вот она – правда. И следовало смотреть ей в лицо. – Надо убить его.

– Это было бы прекрасно, но в одиночку ты ничего не сделаешь. А Жатва, как мы видели, бесполезна, пока с ним Вельдемер.

Жатва недовольно фыркнула из своего угла. Похоже, ей тоже все это не нравилось.

– Однако командир прав: Ингольва нужно убить. Раз Вельдемер кара, то единственный способ избавиться от него – уничтожить его хозяина, – подал голос Йенс. – Жатва, а ты вообще знаешь этого Вельдемера?

– Не-а.

– Я тоже не слыхал о карах с подобной силой, – подтвердил Эммерих. – Знал только, что фаррахайцы хранят ключ Сумрака.

– Значит, гробница – наша единственная надежда.

Сомнительная надежда, надо сказать. Но сейчас все готовы были уцепиться даже за минимальный шанс предотвратить падение мира, каким они его знали.

Йенс продолжал, искоса глядя на Жатву:

– Как они вообще сумели воссоздать ритуал обращения? Записи алхимиков давно уничтожены Церковью.

– Значит, не все уничтожены, – хмуро сказал Веллан. – Или сам Вельдемер мог что-нибудь запомнить.

– Жатва, ты помнишь что-то про ритуал? – спросил Никс.

– Не-а, – безразлично отозвалась она, ковыряя когтем кровь на щеке. – Я была слишком напугана. А часто и без сознания.

Вопросов по-прежнему оставалось слишком много, чтобы составить хоть сколь-нибудь приличный план. Угроза приобрела поистине глобальные масштабы, и Веллану пришлось признать, что его претензии к Ингольву давно вышли за рамки личной мести.

Он допил вино, обвел всех мрачным взглядом и подытожил:

– Замечательно. Все, что у нас есть, – две почти бесполезные кары, сотня с чем-то человек и слабая надежда на то, что нам удастся отправить Вельдемера в гробницу до того, как нас всех перебьют.

–Нас? – Эммерих поднял на него удивленный взгляд. – То есть ты решил оставить свой путь одинокого воина-мстителя?

– Только пока от вас будет какая-то польза.

***

Время перевалило за полночь, тусклый полумесяц едва пробивался сквозь бесконечные тучи, пламя редких уличных факелов клонилось в сторону и дергалось под порывами ветра. Жатва вслепую карабкалась по выступам стены.

Остатки войска спали или ворочались без сна, вспоминая пережитое. Только редкие стоны раненых просачивались в ночную тишь сквозь приоткрытые окна. Еще Жатва чуяла дозорных в башнях. Те кутались в одеяла и вглядывались в обступившую крепость тьму со страхом и одновременно с болезненной уверенностью, что вот-вот увидят там движущихся к городу тварей.

Но тварей она не чувствовала. И была уверена, что советник в маске не станет тратить на них силы. Должно быть, сейчас он занят завоеванием очередного городка, стоящего на пути хозяина. А значит, и у нее есть время заняться другими делами.

Жатва оттолкнулась от узкого карниза, прыгнула и зацепилась за край бойницы. Подтянулась на руках, пролезла боком в узкий проем и спрыгнула на пол квадратной башни.

Под ногами захрустела солома, а у стены звякнула цепь. Темная фигура поднялась и замерла в ожидании. Жатва едва сумела сдержать ярость, когда разглядела в полутьме тусклый отблеск на голой шее – тяжелый железный обруч – и короткую кованую цепь, что крепилась к стене. Но для ярости еще будет время.

– Разбудила? – спросила она, хотя и так знала ответ.

Сумрак качнул головой.

– Идиот-герцог и правда считает, что это удержит тебя, если ты задумаешь уйти? – Жатва хмыкнула и поджала губы.

В бойнице свистел ветер, выстуживая крохотную комнатушку. Пахло сыростью и заплесневелой соломой. Вряд ли герцог оказался добр настолько, чтобы велеть принести ее сюда. Скорее она осталась с тех времен, когда прежние власти держали здесь пленников.

Она медленно приблизилась к Сумраку и опустилась на пол напротив.

– Почему ты не ушел? Ты ведь хотел, я знаю. Тот хрен в маске обещал свободу. Но ты остался, хоть и не должен ничего своему хозяину. Не должен ничего и мне.

Сумрак взял Жатву за руку и приложил ее ладонь к своей обнаженной груди. Уголки его губ приподнялись в улыбке.

Жатва провела пальцами по его твердым мышцам и ребрам. Странное чувство ворочалось внутри, пугая своей новизной: оно не требовало крови, оно просто… было.

Она сжала его руку в ответ, наклонилась вперед, соприкоснувшись с ним лбом, и прошептала:

– Я рада, что ты остался.

Несколько мгновений молчания подарили ей спокойствие, какого она давно не испытывала.

– Ты знал о нем? – прошептала Жатва. – Знал, что он придет? Маска.

Сумрак отстранился и виновато опустил голову. Хотел выпустить ее руку, но Жатва не разжала пальцы.

– Я не сержусь. Просто… горько. Я больше не самая могущественная кара в мире.

Он поднял на нее удивленный взгляд, потом усмехнулся и провел ладонью по ее щеке.

– Глупо, да? Всю жизнь сила тяготила меня и одновременно приводила в восторг, а теперь вдруг оказалось, что я отчаянно желаю большего.

Жатва видела в его бездонно-черных глазах, по сравнению с которыми окружающая полутьма казалась совсем тусклой, понимание. Она не помнила, чтобы ее хоть кто-то когда-то понимал. Это немного пугало.

Но еще больше пугало, что впервые за много лет никогда не покидающее ее желание умереть растаяло, уступив место чему-то иному.

– Это ведь была ложь – про свободу? Никто не способен освободить кару от оков контракта или разрушить гробницу.

Он пожал плечами.

– А… убить кару он может? Изгнать темную суть… или что там обычно происходит с гайстами? Я слышала слова той, новенькой. Маска пообещал ей что-то. Вдруг… вдруг он и правда может?

Сумрак вновь пожал плечами, указал жестом на нее, а затем – в пустоту над головой, как обычно обозначают уход в иной мир.

– Я? Я часто думаю об этом.

Сумрак с укоризной свел брови.

– Ну теперь уже не так часто, – добавила Жатва. – А ты жаждешь смерти?

Он помедлил, прежде чем качнуть головой.

Почему-то сделалось невероятно грустно от этого его взгляда, от упрямой решимости и полного принятия, которые в нем были.

Жатва коснулась пальцами обруча на его шее.

– Разве же это жизнь?

Он бережно накрыл ее руку своей и вновь приложил к сердцу.

Жатва поняла. Не было никакой решимости. Только смирение, только бесконечное отчаяние, посреди которого зажглась капля надежды, что все еще может быть по-другому. Когда-нибудь.

Она не знала, что еще сказать. Сидела, опустив голову, и слушала кожей и сутью стук его сердца. Пыталась задавить ту же надежду в своей душе, потому что понимала, как это чувство опасно.

Время, наполненное молчанием и мрачными мыслями, шло, но Жатва не спешила уходить. Тогда Сумрак указал на нее, на себя, обвел рукой башню и поднял бровь.

– Хочешь, чтобы я осталась?

Он кивнул. И Жатва кивнула в ответ.

Хозяин не знал, что она здесь. Он не разрешал ей уходить, но и не запрещал, рассеянный после боя или просто слишком уставший, чтобы повторять приказы.

Сумрак скинул плащ, расстелил его на соломе и улегся с краю. Жатва примостилась рядом, уткнулась лбом в его широкую грудь и закрыла глаза.

Не хотелось думать о Маске и его обещании, о том, что нет никакой надежды справиться с ним, и о том, что скоро снова придется вернуться к хозяину. И тем более не хотелось думать о мире снаружи, который никогда не будет принадлежать ей.

Сейчас она наконец-то была целой.

Жаль, что это ненадолго.