Идиот, – с брезгливым торжеством усмехнулся Ингольв. – Какой же он идиот.

На столе перед ним, среди вороха донесений, валялся пробитый стрелой голубь. Длинную полоску бумаги, заполненную убористыми буквами, окрасила птичья кровь.

Советник Вельдемер стоял у распахнутого настежь широкого окна, сцепив руки за спиной. Внизу на окутанных туманом улицах кто-то кричал.

– Всегда знал, что Эммерих – недалекий мальчик. Такой же, как и его папаша, – продолжал король. – Слишком самонадеянный. Ничего не поймет, пока не ткнешь его носом. Должно быть, сидит сейчас с гордо вздернутым подбородком и празднует победу.

Советник обернулся к королю, чтобы тот смог услышать его голос, приглушенный маской.

– Разве вам не жаль своих людей, ваше величество?

– Всегда кто-нибудь умирает, – отмахнулся Ингольв. – Это война. Грязные оборванцы, поднятые из нищеты лишь моей милостью, должны быть благодарны за шанс погибнуть во славу своей страны и ради своего короля.

Вельдемер лишь хмыкнул.

– Что, не согласен? Не этого ли ты сам хотел?

– Мои желания не имеют значения, ведь я всего лишь скромный слуга.

– Знаем, знаем. Все мы чьи-то слуги, пока нам это удобно.

Ингольв наполнил серебряный кубок вином рубиново-красного цвета – настоящая редкость для мест, где растет лишь кислый белый виноград. Унизанными перстнями пальцами он подцепил записку и задумчиво повертел ее перед глазами.

– А вы? – прошелестел голос Вельдемера.

Король отбросил письмо и скупо усмехнулся.

– И я тоже. Слуга своего королевства, борющийся за его величие. Слуга собственных амбиций и мелочных желаний. Например, я очень желал бы посмотреть на рожу Эммериха, когда тот все поймет. Устроим встречу, о которой он просит? Моменты, когда враги осознают свою ничтожность, становятся самыми дорогими моими воспоминаниями.

– Нам нужно еще несколько дней.

– Чем дольше мы тянем, тем выше шанс, что они сами обо всем узнают, а я упущу возможность понаблюдать за их унижением. – Ингольв поднял кубок и пригляделся к отражению в зеркально отполированной поверхности. – Нет. Нужно устроить встречу. Хочу посмотреть ему в глаза. Ну и в глаза Родегана, конечно. Даже не знаю, чья изумленная рожа порадует меня больше.

Король сделал несколько глотков, поморщился и отставил кубок в сторону.

– Слишком сладкое. Какая же это все-таки дрянь.

– Наши воины не готовы, – аккуратно напомнил Вельдемер. – Не стоит забывать, что у врага две кары.

– Великий просчет с твоей стороны.

– Нельзя предугадать все. Если бы не Жатва, и Сумрак, и Эрстхейм остались бы нашими. Следовало заранее вторгнуться в Швайген и выкрасть ключ.

– И кто бы мог подумать, что владельцем станет именно Родеган. С другой стороны, если бы мы с самого начала принялись присваивать ключи, кампания затянулась бы на годы.

Советник в задумчивости постучал затянутыми в перчатки пальцами по подоконнику. Одна небольшая ошибка – великий просчет, по мнению короля, – стоила им Сумрака. Однако вернуть его он мог так же быстро, как и потерял. Если план нельзя подстроить под капризы судьбы, значит, это плохой план. А Вельдемер не привык ошибаться.

– Это ничего не меняет. Я имею в виду кару Жатву. Разве что немного осложняет.

– Боишься? – с любопытством взглянул на него король.

– Нет. Сказки о ней всегда были страшнее реальности. Но, признаюсь, мне бы хотелось поглядеть на Жатву.

Пожалуй, даже из мелочного желания Ингольва можно было извлечь определенные выгоды.

– Вот и посмотришь. Отправь голубя. Здесь ведь остались еще живые птицы?

***

– Убереги нас, Господи, от мыслей греховных, от поступков скверных, пятнающих души наши, что принадлежат Тебе одному и к Тебе вернутся в конце пути земного нашего.

Гладкая круглая бусина, нагретая теплом рук, скользнула с тихим шорохом по нитке, и пальцы потянулись к следующей.

Пахло камнем и сыростью от воды, что просачивалась сквозь крышу во время проливных дождей. Это был хороший запах, чистый, незапятнанный присутствием человека.

Кирха была совершенно пуста, только стоял у одной из стен алтарь с серебряным Даром Видящего, а напротив него на одинаковом расстоянии были прибиты к полу рейки. Городская обитель вмещала гораздо больше людей, чем скромная кирха аббатства Мидфри, но сейчас сюда мало кто приходил.

– Прости нам, Господи, мысли греховные и поступки скверные, какие заслуживают искупления в глазах Твоих, ибо Ты смотришь в души и видишь в них истину, а мы всего лишь слабые, ведомые люди в мире, полном зла, и не всегда умеем разглядеть его.

Серый рассвет сочился сквозь окна на шести стенах кирхи. Этого света вполне хватало, чтобы видеть перед собой серебряное изваяние меча с широко раскрытым оком в центре гарды. Символ борьбы, символ истинной веры, что способна противостоять тьме, получившей воплощение в кровожадных тварях, от которых нет иного спасения.

Но почему же святые мечи почти бессильны против кар?

Мирт часто думала над этим в последнее время. Прежде ей казалось, что темной сути в теле кары слишком много, поэтому одной светлой души недостаточно, чтобы изгнать всю тьму. Но теперь, немного понаблюдав за Жатвой, она больше не была в этом уверена.

Когда все тридцать пять бусин переместились из левой руки в правую, Мирт обернула четки вокруг запястья, поднялась и пошатнулась на затекших ногах. Слабость тела ежедневно напоминала о себе, но Мирт знала, что испытывать боль во время молитвы правильно. Боль очищает душу и приближает к Видящему.

Но не вся, а лишь та, которую покорно принимаешь, к которой идешь сам с верой и желанием стать через нее лучше. А вот боль, что один человек причиняет другому, душу совсем не очищает. Ни одну, ни другую.

С неизменной печалью Мирт вспоминала десятки тел, что лежали с обращенными к небу глазами у порога кирхи. Люди пытались найти убежище в этих стенах, но у них отобрали это право такие же люди, ничем не хуже и не лучше них. Слабым утешением служило лишь то, что воины не стали проливать в святых стенах кровь из уважения к Видящему.

Мирт взяла заботу о кирхе на себя, молилась, читала Прощание над телами, сложенными на погребальных кострах. Терла камень стен внутри и снаружи до кровавых мозолей, пока дожди медленно очищали площадь. Никто не понимал этого. Но одним хватало уважения к служительнице Видящего, чтобы не замечать ее. Другие же обходили ее стороной, словно опасаясь, что тихая молитва девчонки, чистящей кирху, напомнит им о собственных грехах.

Когда с улицы донеслись голоса пробуждающегося города, Мирт двинулась к ратуше, чтобы приготовить порцию утренней каши.

В центре площади все еще стояли столы, заваленные пустой посудой, объедками и мусором. Несколько человек спали прямо на скамьях, а то и под ними. Из ближайших подворотен густо несло мочой и блевотиной. Над входом в ратушу уже висели полотна с гербом Хавенгура взамен сожженных знамен Фаррахая. А сбоку, под окнами одного из этих красивых особняков, прежде принадлежавших местной знати, болтались висельники из числа взятых в плен солдат.

Мирт замерла напротив. Два мертвеца с посеревшей кожей и следами побоев глядели мутными глазами мимо нее. Захарканные, закиданные объедками, они качались в скрипучих петлях, когда птицы садились на их плечи и головы, прицеливаясь к глазницам или выдирая лоскуты кожи. Позже тела вывесят за стенами крепости, чтобы все вокруг узрели, что Хавенгур не прощает врагов.

– Помоги душам этих несчастных обрести покой, – пробормотала Мирт едва слышно. – Суди их по справедливости, ибо Ты видишь истину, а мы слепы.

Она помолчала немного, вглядываясь в изъеденные птицами, искаженные смертью лица.

– Что же я должна сделать, Господи? Как нести волю Твою людям, которые хотят слушать только себя?

***

Большую часть вражеских солдат удалось отыскать в первую ночь, но в городе оставались те, кто смог удачно спрятаться и выпросить у смерти еще один день. Пока никаких новостей не было, воины кронпринца развлекались тем, что прочесывали дома заново. Тем же развлекался и хозяин Сумрака.

Веллан не захотел тратить на это время, и Жатве оставалось только скучать в стороне. Вместо того чтобы наслаждаться криками, она наслаждалась видами на угрюмый город. Хозяин с утра оказался неожиданно добр и позволил ей забраться на крышу с условием, что никуда больше она не полезет.

Жатва лежала, закинув руки за голову, и следила за ленивыми тучами. Прохладная морось щекотала лицо, ветер подсушивал недавно вымытые волосы. Издалека доносилось карканье. Настоящее умиротворение.

Она знала, что продлится оно недолго, и смаковала каждую секунду покоя. Пыталась представить, что сделала бы, если б была свободной от хозяев и контрактов, от гробницы и всех правил, что связывали ее. Не получалось. Вроде бы глупо вот так проводить дни, глядя в небо, но ничего другого ей не приходило в голову.

Совсем близко раздались звуки шагов, слишком тихие и слишком внезапные, чтобы принадлежать человеку. Жатва приподнялась и огляделась. По глиняной черепице к ней шел Сумрак. То, что обитало внутри нее вместо души, вмиг отозвалось тягучей тоской по чему-то давно забытому.

Сумрак остановился. На нем не было плаща – он снимал его то ли чтобы не пачкать, то ли чтобы ткань не мешала клубам тьмы вырываться из тела. На бледной коже блестела влага, а темные штаны и мягкие сапоги покрывали бурые пятна. Черные бездны глаз завораживали, и Жатва не сразу нашла в себе силы оторваться от них. Только потом она увидела, что Сумрак держит за волосы голову, аккуратно отделенную от тела. Гладкий разрез сочился кровью.

С растерянностью и трепетом, едва не переходящим в дрожь, Жатва смотрела, как Сумрак опускается рядом с ней на колени и кладет голову у ее ног.

– Ты так добр, – пробормотала она севшим голосом. – Мне нравятся… мозги…

Жатва прикусила язык в уверенности, что, стоит ей снова открыть рот, из него вылетит очередная глупость, которой она не сказала бы при других обстоятельствах.

Но на лице Сумрака обозначилась слабая улыбка. Он указал на себя и кивнул.

– Столько общего… Да мы просто созданы друг для друга! – нервно усмехнулась Жатва, но тут же поморщилась, мысленно ругая себя. – Ох, прости, я… Я лучше помолчу.

Улыбка Сумрака стала чуть шире. Он протянул руку к лицу Жатвы, мягко коснулся ее щеки, провел пальцем по кривому шраму, тянущемуся от уголка губ. На коже остались алые следы.

От волнения у Жатвы перехватило дыхание. Она сидела, замерев, глядела в его глаза и не могла понять, что с ней происходит. Она чувствовала кровь Сумрака, слышала ритм его сердца. Оно тоже ускорилось, как и ее.

В этот миг для Жатвы имели значение только эти глаза и только это сердце. И темная суть, клубящаяся в нем. Казалось, мир замер, чтобы подарить им еще немного времени.

А потом прогремел мерзкий голос:

– Сумрак!

Улыбка исчезла, он опустил руку, но задержался еще на миг, прежде чем уйти.

– Сумрак! – вновь нетерпеливо взревел герцог. – Сучий ты потрох, а ну живо иди сюда!

Пригнувшись, Сумрак пробежал вперед и спрыгнул вниз там, где хозяин не мог его видеть. Перемахнул на соседнюю крышу, на другую – и только потом опустился на мостовую перед Фалькором. Раздался звук звонкой пощечины.

– Сколько я должен тебя ждать, тварь тупорылая? Где ты шлялся?

Жатва со злостью вцепилась в край черепицы и с трудом сумела удержаться на месте. Не стоит выдавать себя.

Но ничего. Когда-нибудь она вдоволь насладится предсмертными воплями герцога.

Руки ее дрожали. Она разжала кулаки и с удивлением обнаружила в них осколки черепицы. Отряхнула ладони и потянулась к отрезанной голове. Немного человечинки поможет успокоиться. Всегда помогало.

Жатва расколола череп о каменный дымоход, за которым пряталась, и принялась яростно запихивать куски мозга в рот. Глотала, почти не жуя, а кровь снова заляпала недавно выстиранную рубаху. Какая глупость! Почему она должна следить за своей одеждой, когда даже рыжий не требует подобного от воинов?

Мозг закончился слишком быстро, а раздражение все не утихало. Жатва принялась рвать зубами остатки шеи.

На площади в это время началась какая-то возня. Жатва слышала хозяина и других людей, грохот столов, которые разбирали после ночной пирушки.

Потом сквозь прочий шум пробился высокомерный голос:

– Капитан Родеган! Не видел вас сегодня в городе. Неужели считаете себя настолько лучше нас, слуг королевства, что не захотели утруждаться лишней работой? Или это все последствия веселой ночки?

– Свалите на хрен с дороги, герцог, – спокойно отозвался Веллан.

– Грубо. В столице за подобное высказывание вам отрезали бы язык.

– Не раньше, чем вам выбили бы зубы.

Смутное предчувствие конфликта заставило Жатву напрячься. Хозяин непременно позовет ее, если дело запахнет жареным.

– Смотрю, вы уже не скрываете своей гнилой, неблагодарной натуры, – ехидно протянул герцог. – Обзавелись ключом – и считаете себя королем мира? Где ваша тварь, кстати? У нас с его высочеством есть интересное предложение.

Жатва кинула голову в дымоход и бесшумно потянулась к противоположному краю крыши, где оставила распахнутым окно чердака. Ей не хотелось, чтобы гребаный герцог видел, как она прыгает. И тем более не хотелось, чтобы он грохнул Веллана, пока ее нет рядом.

Она ловко скользнула в открытое окно, спрыгнула через чердачный люк на верхний этаж, а оттуда спустилась в комнату. Остановилась в дверях балкона, откуда открывался вид на почти очищенную площадь, виселицы и хозяина. Герцог и рыжий стояли рядом с ним и о чем-то разговаривали, в нескольких шагах сидел на ступенях Сумрак, а все прочие делали вид, что заняты своими делами, пока сами с интересом прислушивались к спору.

Герцог заметил ее, и глумливая улыбка стала шире.

– А вот и она.

Следом на Жатву обратили взгляды и остальные. Веллан сложил на груди руки и хмуро бросил:

– Я что, тебя звал?

Жатва вальяжно прислонилась к перилам балкона и усмехнулась.

– Показалось, что тебя надо выручать, хозяин. Чувствуется, знаешь ли, какое-то напряжение.

– Уже успела кого-то сожрать?

Она оглядела покрытые кровью ладони, обтерла их о рубаху.

– Птичку. Жирную, сочную птичку. В ее кишках осталось немного человечины с трупов, которые вы тут повсюду развешиваете.

С мрачным удовольствием Жатва заметила, как кое-кто из солдат глянул на обсиженных воронами висельников, побледнел и поспешно отвел глаза.

– Предлагаю скрасить досуг небольшим представлением, – громко, чтобы все слышали, заявил Фалькор. – Устроим бой. Поглядим, кто из них лучше.

– Не собираюсь тратить время на эти глупости, – отмахнулся Веллан.

– Не будь занудой, Вел, – вступил в разговор кронпринц. – Разве тебе самому не интересно посмотреть? Хотя это, конечно, не рыцарский турнир. Никто не умрет.

– Вам что, нечем заняться?

Эммерих развел руками и взглянул на Жатву.

– Представь себе.

– Ох, дорогой капитан Родеган, вы ломаетесь, точно девственница! Сумрак, поднимись туда и сломай Жатве руку.

Между бровей Сумрака залегла хмурая морщинка. Он вскинул голову к балкону, где стояла Жатва.

– Живее. Это приказ, – поторопил герцог.

Тогда Сумрак в один плавный прыжок перемахнул через перила и опустился напротив Жатвы. Он смотрел на нее, и все остальные смотрели тоже. Ждали.

Она усмехнулась. Отошла в самый угол так, чтобы оказаться спиной к наблюдателям, и тихо прошептала:

– Не беспокойся об этом. Делай, что говорят.

Сумрак перевел взгляд на своего хозяина, схватил ее за руку и резко надавил. Раздался треск. Жатва не смогла удержать тихого стона, хоть и пыталась. Кость даже не прорезала кожу, только бугорок обозначился под ней, но быстро исчез.

Жатва поморщилась и встряхнула рукой, разгоняя остатки мгновенной и яростной вспышки боли, потом с широким оскалом обернулась.

– И к чему все это, а? Мне плевать на боль. Хозяину плевать на меня. И нам обоим плевать на тебя, говна кусок.

Она громко рассмеялась, наслаждаясь перекошенной миной герцога. Эммерих хмыкнул, Веллан же сохранял хмурое молчание. Жатва не удивилась бы, появись он и на собственной свадьбе с той же каменной рожей.

– Еще раз!

Больше Сумрак не медлил. Одной рукой он прижал Жатву грудью к перилам, другой схватил за запястье. Так быстро, что она даже испугаться не успела. Хруст, всхлип. И еще хруст, с которым плечо встало на место.

– Что, так и будешь смотреть? – обратился герцог к Веллану. – Не дашь своей твари шанса защититься? Сумрак…

– Жатва, защищайся.

Она вмиг спрыгнула с балкона на площадь, где уже собрались привлеченные криками зеваки. Секунду спустя Сумрак встал рядом. С лица его не сходило хмурое выражение, а Жатва всеми силами старалась удержать дерзкую ухмылку. Пусть все видят: у Великой Кровавой Жатвы не бывает слабостей.

– Нападай, – приказал Фалькор. – И не смей проигрывать.

Сумрак стремительно подскочил к Жатве, попытался ударить, но она живо увернулась. Кулак просвистел у самых ее ребер. В ответ она врезала Сумраку в живот. Не понарошку, а со всей силы, чтобы не оскорблять его и не давать хозяину лишнего повода сомневаться в ней. Сумрак спокойно выдержал удар: ее кулак словно в каменную стену угодил. Жатва сразу отскочила назад, потом еще на шаг.

Сумрак наступал, ловко уклоняясь от ее кулаков и локтей. Задел плечо, заставив охнуть. Короткая заминка стоила Жатве еще одного пропущенного удара – в живот. Перехватило дыхание, кишки отозвались жгучей вспышкой боли. Жатва согнулась пополам, но еще до того, как зрение прояснилось, схватила Сумрака за руку, рванула на себя и впечатала колено ему в ребра. Он шумно выдохнул и в следующий миг вывернул руку из захвата, опрокинув попутно Жатву на землю.

Она откатилась в сторону и рывком поднялась, игнорируя треск в затылке. Почувствовала на зубах неизвестно откуда взявшуюся кровь – должно быть, прикусила случайно губу, – облизнулась и сплюнула. Поискала глазами в толпе герцога и крикнула:

– Нравится, малыш? У тебя уже встал?

Смех перешел в сдавленный хрип, когда удары Сумрака обрушились на ее ребра. Жатва немедленно двинула локтем ему под подбородок – брызнула кровь.

Но Сумрак улыбался. Жатва знала почему: он никак не мог задеть герцога, но могла она. Пусть так, пусть глупыми фразами и дерзкими ухмылками, когда от нее ожидали слез и криков. Это всегда бесило хозяев. Как бы они ни старались, как бы ни запугивали и как бы ни ломали, у них так и не вышло ее подчинить.

Сумрак опять оказался слишком близко. Его смоляные волосы нависли на лицо, дыхание со свистом рвалось из приоткрытых губ, за которыми виднелись острые зубы. Жатва увернулась от следующего удара, скользнув вбок, и врезала Сумраку по почкам. Он в ответ отбросил ее в сторону. Жатва собралась было рвануть к нему вновь, но внутри нее будто щелкнуло. Странное чувство – отголосок темной сути или простое чутье – заставило ее отвлечься от боя.

Она быстро оглядела толпу, не до конца осознавая, что пытается увидеть. Всего миг – и она выхватила взглядом хозяина. А еще через секунду оказалась у него за спиной…

Все произошло так быстро, что Жатва и сама не успела удивиться. Она опустила озадаченный взгляд – из ее груди торчал кинжал. А стоящий перед ней человек все еще сжимал рукоять побелевшими пальцами.

Обернулся Веллан и все, кто стоял рядом. Некоторые отпрянули, и вокруг образовалось немного свободного пространства.

Пока прочие ошалело пялились то на кару, то на безумца, рискнувшего напасть на капитана со спины, Веллан выхватил меч и коротким рубящим ударом обрушил сталь на шею убийцы. Клинок застрял, из разрубленной артерии хлынула кровь. Человек захрипел, брызжа алой слюной, и повалился на землю.

На площади воцарилась тишина.

Жатва вытащила из груди нож, смахнула капли и глянула на Веллана. А тот – на нее.

Она хотела сказать, что его жизнь, его кровь, душа и сердце – все принадлежит ей. Что она сама убьет его, когда придет время. И что пока еще не готова покинуть настоящий мир и вновь оказаться в гробнице. Но он и без слов ее понял.

– Ты оставил мне мало возможностей, – протянула Жатва. – Никого не трогай, не применяй силу… В другой раз могу и не успеть.

Потом она обернулась к кронпринцу и подмигнула:

– Уже больше похоже на рыцарский турнир?

Она была почти уверена, что все подстроил рыжий в отместку за вчерашнее оскорбление, когда хозяин не дал ему того, чего он хотел. Или герцог, ведь хозяин оскорбил и его. А может, оба. Нож в спину, когда все отвлеклись на маленькое представление, – очень похоже на этих ублюдков, у которых кишка тонка противостоять хозяину в открытую.

Веллан, глядя на Эммериха в упор, дернул мечом – всего лишь стряхнул кровь, – и зеваки отшатнулись. Никто не понимал, что происходит и что будет дальше. Но вдруг в почти полной тишине зазвучал рог.

Кто-то крикнул:

– Ваше высочество! Враг на подходе!

Едва слышно хмыкнув, Веллан убрал меч в ножны и последовал вместе с остальными к воротам, одарив Жатву напоследок еще одним молчаливым взглядом.