Всю ночь не затихали крики. Воины кронпринца, разбившись на отряды, прочесывали улицы, проверяли подвалы, чердаки и закоулки, ворошили сено в телегах и заглядывали в колодцы. Искали фаррахайцев и выживших после первого вторжения в Тайфри.

Веллан первым делом подошел к бочке с холодной водой и умылся.

Гребаная кара. Он мог бы поклясться, что перед тем, как взорвать головы врагов, она глянула на него в упор с высоты надвратной башни. Он до сих пор ощущал во рту отвратительный солоноватый привкус чужой крови, которой ему против воли пришлось отведать. Хорошо, если только крови.

Но даже не это злило его, ведь за годы охоты на гайстов он привык ко всякому. Раздражало, что кара продержалась без глупых выходок всего несколько дней. Но вот она почувствовала свободу и тут же напомнила о себе.

Умывшись, Веллан нашел факел и побрел по ломаным узким проходам между домами, выискивая в темноте знакомые ориентиры. Он был здесь всего раз, и память подводила его.

– Что ищешь, хозяин? – раздался хорошо знакомый ехидный голос.

Веллану пришлось повертеть головой, прежде чем он увидел едва различимую в темноте фигурку. Жатва стояла на крыше двухэтажного дома и глядела на него сверху вниз. Глаза и острые зубы ее поблескивали в свете факела.

Следовало наказать ее, раз уж она появилась. Может, чуть позже он так и сделает. Но сейчас ему расхотелось угрожать или спорить.

– Не твое дело, – отмахнулся он и двинулся дальше.

Миновав еще несколько домов, Веллан пригляделся к бледному рисунку на стене, чтобы определить, на какой улице находится. Удивительно, как в таком месте, где нет ни одной прямой дороги, вообще умудрились хоть что-то упорядочить.

Кара в один прыжок перемахнула на соседнюю крышу и неспешно двинулась за ним.

– Сколько крови мне еще нужно пролить, чтобы ты наконец удовлетворился?

Веллан остановился у кривых деревянных опор, что вырастали прямо из центра улицы и поддерживали нависающие куполом верхние этажи здания. Поднял факел повыше, чтобы осветить их, – место казалось знакомым.

Куда проще было бы дождаться рассвета, а не бродить наугад, но он не мог ждать до утра. И без того потерял много времени.

– Когда мне покажется, что уже достаточно, ты узнаешь об этом первой. А пока заткни пасть и поищи здесь живых фаррахайцев.

Жатва опять прыгнула и оказалась на несколько шагов впереди него. Не нужно было обладать особой силой, чтобы скакать в этом городе по крышам: от одной стены до другой в большинстве случаев можно было достать, раскинув руки в стороны.

– Кровь не пахнет врагами, человек. Уверен, что я не убью случайно кого-нибудь не того?

Насмешка в ее голосе заставила Веллана вскинуть голову. Он нахмурился, а Жатва криво улыбнулась ему в ответ. Она пытается таким образом играть с ним, потому что не хочет выполнять работу, или же догадалась о чем-то и издевается?

– Тогда просто заткнись и оставайся поблизости, – холодно бросил он и свернул в следующий узкий проход.

Жатва замолкла, только изредка раздавался шорох ее одежд. Гораздо громче звучали шаги Веллана по утопленным в земле камням. Крики, лязг оружия и громогласные приказы то и дело доносились с разных концов города, приглушенные плотными рядами построек.

Рыжеватое пламя высветило из темноты очередной рисунок на стене – простую, грубо намалеванную птицу. Этот дом Веллан вспомнил. Рассчитанный на несколько семей, он выглядел так, будто каждый владелец хотел привнести в его облик что-то свое. Двери, балкончики с сухими цветами и обрывками бельевых веревок и даже окна отличались друг от друга, указывая на различия между жильцами и их достатком.

Веллан сделал еще несколько медленных шагов, каждый из которых давался тяжелее предыдущего, и замер напротив одной из дверей. В окнах дома не горел свет, и все вокруг было тихо. До сих пор ему не встретился ни один житель Тайфри, живой или мертвый, но все же сердце болезненно сжалось в страхе перед тем, что могло оказаться внутри.

Дверь поддалась с тонким скрипом, открывая взору непроглядную черноту. Веллан переступил порог и огляделся. Трепещущее пламя факела выхватило из тьмы крохотный коридор, доски которого кое-где прогнили. На полу валялись обувь и сметенные с полок вещи, пахло старым деревом, пылью и протухшей едой. Коридор выходил в комнату с очагом. Стол и поваленные стулья занимали центральное место. В одном углу стояла отгороженная занавеской кровать, в другом была узкая лестница, ведущая на второй этаж.

Пол под ногами покрывали темные, давно высохшие пятна. Те же пятна остались на смятой постели, на занавеске и стене, на шаткой лестнице и скрипучих половицах второго этажа. Пустой, покинутый дом, хранящий в себе следы прежних владельцев, но ни намека на них самих.

Веллан знал, что больше не увидит их. Понял это в тот самый миг, как услышал весть о захвате Тайфри. Однако должен был убедиться. Неизвестность причиняла страдания и поддерживала в душе огонек надежды. И вот теперь, когда он увидел все собственными глазами, надежда окончательно умерла, но вместе с тем пришло и облегчение. Больше не нужно гадать, переживать, корить себя за то, что сделал недостаточно.

Оставалось только завершить начатое.

Он покинул дом, теперь уже навсегда. Дверь захлопнулась за его спиной, как закрывается вход в гробницу. А напротив, укрытая тенями, ждала кара. Она не улыбалась.

Несколько мгновений они глядели друг другу в глаза. Веллану отчаянно не хотелось, чтобы она заговорила, но он был уверен, что та не удержится от какой-нибудь колкости.

Однако Жатва молчала.

Веллан двинулся прочь, освещая пустые и тихие улицы гаснущим факелом. Бесшумно держалась позади кара.

Ее молчание стоило дороже тысяч убитых врагов.

***

Когда факел потух, хозяин отшвырнул его прочь, а новый искать не стал. Они куда-то шли в темноте и молчании, и Жатву это вполне устраивало. Еще больше ее устроило бы развалиться сейчас на мягкой постели у горящего очага. Может, хотя бы на этот раз хозяин будет так добр – или рассеян, – что не прикажет ей ночевать у порога.

Жатва почувствовала человека поблизости, но не стала об этом говорить. В конце концов, Веллан сам не так давно велел ей заткнуться. В предвкушении интересного зрелища она следила при помощи темной сути, как неизвестный пробирается от одного дома к другому с явным намерением напасть исподтишка.

Конечно, Жатва не стала бы дожидаться в сторонке, пока убивают хозяина: так скоро возвращаться в гробницу ей не хотелось. Она собиралась героически спасти его в последний момент. Однако когда незнакомец выскочил из переулка с кинжалом наготове, Веллан с удивительной ловкостью вывернул ему руку и врезал под подбородок.

Хрустнула кость, клинок со звоном упал на камни, а погруженные в молчание улицы огласил вскрик.

Не произнеся ни слова, Веллан схватил противника за грудки, толкнул к стене, приложив затылком о камень, и принялся бить, снова и снова. Жатва видела, что чужак уже на грани потери сознания. А еще видела без дела болтающийся на боку хозяина меч. Вместо того чтобы убить врага одним точным взмахом клинка, Веллан колотил его по лицу, ребрам и животу, пока тот не рухнул на мостовую.

Один глаз незнакомца заплыл, нос был свернут на сторону, из открытого рта текла кровавая слюна. Он приподнял дрожащую руку в жалкой попытке защититься, но в тот же миг тяжелый сапог опустился ему на голову.

Кости черепа хрустнули и с чавканьем вдавились внутрь. Бросив долгий, ничего не выражающий взгляд на Жатву, Веллан молча отвернулся и пошел дальше.

Хищная улыбка расползлась по лицу Жатвы. Она отлично понимала сейчас хозяина. Знала, что под этой раздражающей каменной маской кроется злоба вперемешку с горем, которое он скрывал так долго.

Скоро впереди она почувствовала еще людей, и много. Они были рассеяны повсюду, прятались, бежали. Послышались топот и крики, лязг металла. Веллан тоже услышал их и без раздумий пошел на шум.

Над скатами крыш вынырнул острый конус. Он вдавался в черное ночное небо, как наконечник копья. Жатва пригляделась и узнала символ Дара Видящего.

Узкий проход между домами неожиданно вывел на выложенную камнем прямоугольную площадь с шестиугольной кирхой. В центре, над распростертыми телами с перерезанными глотками, неподвижно стоял Сумрак.

– Соизволили явиться на огонек, капитан? – послышался насмешливый голос. – Как видите, ваша помощь не требуется.

Герцог Фалькор подпирал спиной стену с таким видом, с каким, должно быть, следил с балкона своего замка, потягивая дорогое вино, за работой крестьян в полях.

– Вижу, что и ваша тоже, – холодно бросил Веллан.

Жатва, предоставленная самой себе, вспрыгнула на низкую крышу, с которой открывался чудесный вид на площадь. Сумрак проводил ее взглядом и повернулся ко входу в кирху, из которой доносились голоса людей, что пытались укрыться от вражеских мечей и темной сути за святыми стенами.

Воины с королевским гербом на измазанных грязью и кровью сюрко вытолкали за порог кирхи двоих фаррахайцев. Один не удержался на ногах и растянулся у входа с отчаянной мольбой о пощаде. Второй же, увидев Сумрака, попытался бежать.

Щупальца густого черного тумана метнулись к этим двоим и обволокли их, полностью обездвижив. В мгновение ока Сумрак оказался рядом. Плавным и точным движением он вогнал в спину незадачливому беглецу кинжал. А тому, что валялся в ногах, всадил клинок в глаз. По бороздкам между камней потекла теплая свежая кровь.

Из кирхи прямо в объятия Сумрака вытолкнули еще одного фаррахайца, который тут же свалился на мостовую с перерезанной глоткой, даже не успев понять, что происходит.

Жатва, не сдержавшись, презрительно фыркнула. Люди не могли проливать кровь в святых стенах, даже если то была кровь врагов. Любят же они усложнять себе жизнь многочисленными правилами. Все они рабы собственных убеждений и принципов, все обременены запретами и обетами… Но даже у самого жалкого слуги, который выносил ночные горшки, прав было больше, чем у кровавой кары.

Несправедливо.

Она следила за отточенными до совершенства движениями Сумрака. Каждый взмах его руки обрывал очередную жизнь. Капли крови, блестящие в свете факелов, срывались с клинков и терялись в ночной тьме, что обступала площадь со всех сторон.

Жатву переполняли восторг и печаль. Как скоро после перерождения Сумрак смирился с тем, что навсегда останется рабом, призванным уничтожать, губить, отнимать жизни? Единственный смысл существования кар – бесконечная бойня, но лишь потому, что выбора им не оставили. И вот они оба превратились в чудовищ и теперь уже никогда не станут кем-то другим.

Жатва так давно научилась наслаждаться позволенной ей малостью, что теперь и сама не знала, искреннее это наслаждение или всего лишь терпимая форма отчаяния. Наслаждался ли Сумрак, убивая чужих врагов? По его лицу ничего нельзя было прочесть.

Воины кронпринца вытолкнули из радушно распахнутых дверей кирхи последних прячущихся там людей. У порога уже образовалась свалка из тел, мерцающее пламя факелов отражалось в лужах густой крови и затянутых пеленой смерти глазах.

Сумрак вскрыл глотки двоим, а третьего притянул к себе, подцепив за плечо кинжалом. Тот взвыл от боли – это был первый громкий звук, раздавшийся на площади. Быстрым движением Сумрак пробил ему грудную клетку и вырвал пульсирующий комок плоти. А потом вдруг повернулся к Жатве и в два прыжка оказался с ней рядом на крыше. Приподняв уголки губ в улыбке, он протянул ей сердце.

Жатва застыла от неожиданности. Секунды утекали, как горячая кровь из зажатого в тонких пальцах сердца. Сумрак ждал. Длинные волосы падали ему на плечи, прикрывали выступающие ключицы, обрамляли острое лицо с такой удивительно мягкой улыбкой. Жатва смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Не могла улыбнуться в ответ, потому что не умела это делать так же, как он.

Наконец она протянула руку, и Сумрак вложил в ее ладонь скользкий тяжелый ком, от которого поднимался едва заметный пар.

– Спасибо… – сумела выговорить Жатва. От прикосновения его пальцев по телу ее побежали мурашки.

Сумрак вновь дернул уголком рта. Потом спрыгнул вниз, на площадь, чтобы продолжить убивать по приказу нового хозяина.

Жатва вгрызлась в сердце зубами. Кровь брызнула в стороны, потекла по подбородку. Удивительно сладкая на этот раз.

***

Мирт оставалась за крепостной стеной до рассвета в компании молодых парней и мужчин постарше, которым поплохело после первой в их жизни битвы. Здесь же ждали команды вступить в очищенный от врагов город немногочисленные Истребители, оруженосцы и прислуга. Все они разбрелись по утоптанному полю, а кое-кто даже развел костер, чтобы немного согреться в промозглую осеннюю ночь.

Тихие разговоры слышались по эту сторону стены, а по другую – крики. До самого рассвета.

Очередной душераздирающий вопль заставил Мирт вздрогнуть. Сердце ее наполняли горечь и скорбь. Всю ночь она молилась Видящему о милости для всех этих душ, что в великом множестве предстанут сегодня пред Его взором.

– Говорят, первое убийство всегда оставляет самый глубокий след, – проговорил Никс. Он сидел неподалеку, прислонившись спиной к шершавому камню крепостной стены, кутался в плащ и глядел на расползающееся за далекими лесами пятно рассвета. – А еще говорят, что кровь, пролитая на войне, и отнятые ради защиты своих земель жизни не пятнают наши души так, как пятнает их месть или злоба. Но, как по мне, одно не сильно отличается от другого. А что говорит на этот счет Церковь, сестра? Не видать мне божественной благодати?

Тусклая, вымученная улыбка появилась на его губах. Глаза слегка покраснели от недосыпа, но в остальном он выглядел куда лучше многих из тех, кто остался снаружи.

Несколько мгновений Мирт молча приглядывалась к нему, пытаясь понять, что он хочет услышать в ответ, и тихо проговорила:

– Видящий смотрит в душу. Он знает, с какими мыслями человек поднимает оружие, делает ли он это ради защиты или же по собственной прихоти. Что ты чувствуешь перед тем, как убить? А после? Превосходство, стыд или бесконечное раскаяние? Или, может, ничего не меняется? Думаю, когда придет время, Видящий будет оценивать нас не только по нашим делам, но и по мотивам. Иногда приходится совершать страшные вещи с искренней верой, что так будет лучше.

Никс какое-то время разглядывал ее внимательными серыми глазами, потом задумчиво хмыкнул. Кивнул в сторону сгрудившихся у жалкого костерка парней, недавних мальчишек, которые больше не храбрились друг перед другом, не строили из себя начинающих бесстрашных героев. Сегодня они столкнулись с реальностью и узнали о себе кое-что новое.

– Вряд ли хотя бы половина из них явилась сюда ради высшего блага. Куда привлекательнее блага материальные.

– А ты здесь ради чего?

Он протяжно вздохнул, дернул плечами. Улыбка его окончательно потухла.

– Сначала мне казалось, что участие в освобождении города и защита людей – это то, ради чего я и стал Истребителем. Пусть здесь мы защищаем их не от гайстов, но все же. Теперь я уже не уверен в этом.

– Поэтому ты не пошел с остальными в город?

– Добивать запуганных людей просто потому, что по стечению обстоятельств они исполняют приказы не нашего короля, а чужого? Нет уж, пусть этим занимается кто-то другой. На мне и так многовато грехов.

– Грехов? – удивилась Мирт. – Ты противостоишь темной сути со святым клинком в руках, ежедневно рискуя жизнью.

– До того как стать Истребителем, я наделал много глупостей. В юности я частенько присваивал чужое. Порой не ради выживания, а просто так. Казалось забавным, что я могу проникнуть куда угодно и стащить любую понравившуюся вещицу.

Мирт не собиралась его судить.

– Я тоже не раз воровала, когда была ребенком. Но Видящий каждому дает шанс на искупление. Возможно, то, что мы с тобой оба здесь, и есть тот самый шанс.

Небо на востоке светлело, и мир обретал знакомые очертания. Истребитель и послушница сидели рядом, наблюдая, как медленно встает солнце из-за горизонта, затянутого хмурыми тучами. Прежде Мирт не понимала красоты привычных вещей и удивлялась, как сестре Юне удается ее замечать. Но теперь она видела.

Преисполниться благодати и наслаждаться в полной мере чудом, что Бог являл каждый день, не позволяло лишь осознание, что за ее спиной сейчас гибнут люди.

– Никто из нас не знал настоящей войны, – прервал затянувшееся молчание Никс. – Много лет мы боремся в основном только с гайстами, а о великих сражениях прошлого знаем из баллад и сказок. Но барды почему-то не поют о том, как смердят разорванные кишки, как воины мочатся под себя или как смотрят на тебя враги обычными, живыми глазами, как у твоего брата или отца. Это совсем не то, что биться с гайстами. И если бы с нами не было двоих кар, которые сделали почти всю работу, Эммерих не оставил бы нас здесь. Он погнал бы нас в бой, блюющих, со слезами, соплями и мокрыми штанами. И, скорее всего, мы бы все сдохли. Что может быть хуже, чем помереть, испачкав исподнее?

– Думаю, когда умрешь, тебе будет не до штанов…

Никс усмехнулся и протянул:

– И все-таки хорошо, что барды не поют об этом.

Холодный ветер заставил Мирт плотнее закутаться в плащ. Высокий воротник закрывал шею, капюшон свисал почти до подбородка, но весь день и вся ночь на холоде давали о себе знать. Ноги промокли и замерзли настолько, что она их уже не чувствовала. Но был в этом и плюс: боли от кровавых мозолей она не чувствовала тоже.

Мирт откашлялась – в простуженном горле першило – и спросила:

– А где твои друзья?

– Ушли в город вместе с остальными крайфортскими.

Никс, кажется, только рад был поболтать, а Мирт просто хотелось как-то отвлечься от тревог. В нынешней ситуации ничего лучше, чем молитва или беседа с улыбчивым парнем, она не находила.

– Йенс… не представляю, что у него в голове, но он всегда был самым крепким. Духом и телом. Ну, ты сама видела его. Мад просто очерствел за долгие годы. На его глазах множество товарищей померло в зубах гайстов. А Вел – это вообще отдельная история. Иногда мне кажется, что если бы он не стал Истребителем, то подался бы в наемные убийцы. – Никс усмехнулся, желая показать, что его слова не стоит воспринимать совсем уж всерьез. – В нем много злобы, и ему нужно куда-то ее выплескивать. Хотя с людьми из своего отряда он никогда не был жесток.

Припомнив недавнее, Мирт заметила:

– Он жесток с карой.

– Командир так не считает. Кара для него всего лишь инструмент, вещь, с которой можно обращаться как угодно.

Он произнес это легкомысленно, но Мирт уловила в его тоне отголоски осуждения. Она задумчиво проговорила:

– Никто не жесток к вещам. Может, он просто пытается убедить себя в том, что неприязнь гораздо лучше, чем что-либо другое.

– Ну, учить его жить я точно не собираюсь.

Солнце выплыло из-за горизонта и повисло прямо напротив, рассеяв остатки теней. Когда смотреть на него стало почти невыносимо, на вершине надвратной башни затрубили в рог, возвещая о взятии города.