Разведчики подали сигнал к остановке, как только заметили на горизонте башни Тайфри. Войско, растянувшееся на узкой лесной дороге, замерло. Эммерих рассчитывал повторить трюк, сработавший в Эрстхейме: отправить кару вперед, чтобы та вырезала стражу и открыла ворота. Теперь в его распоряжении было две убийственные силы – Жатва и Сумрак.

Однако на этот раз кронпринц рисковал больше. Никто не знал, сколько врагов в городе и кто ими управляет. К тому же ключи хозяевам кар пришлось прихватить с собой: нельзя было ни оставить их в лагере, ни самим остаться в тылу – слишком велико было расстояние до Тайфри.

Эммерих рассчитывал, что его людям вообще не придется вступать в бой. Тем более армия поредела еще на отряд: часть солдат осталась на защите Эрстхейма. Все еще помнили прогремевшую на все королевство весть о том, как Сумрак в одиночку захватил Тайфри за одну ночь. Вместе с Жатвой дело пойдет в два раза быстрее.

Заходящее солнце тонуло за зубцами крепости. Издалека казалось, что в городе полыхают пожары. Веллан гнал лошадь вперед. Он давно не ездил верхом: держать скакуна было непозволительной роскошью. Да и к чему конь, если за частокол хода нет, а Крайфорт можно было пересечь из конца в конец за какие-то полчаса. Благо в Дертбурге учили держаться в седле.

Веллана лихорадило от предвкушения. Разумеется, эмоции на войне только мешают, но подавить их не получалось – слишком долго он ждал этого дня. И в то же время где-то внутри прятался страх перед тем, что их всех ожидает за стенами.

Вровень с Велланом скакал новый хозяин Сумрака – один из тех заносчивых лордов, которых Эммерих таскал за собой. Герцог Фалькор Зонненхафт приходился королю дальним родственником. И хотя королевская кровь в его жилах была уже совсем жиденькой, Зонненхафты славились богатством и верностью, что высоко ценилось при дворе. Обо всем этом кронпринц рассказал за кубком вина, когда Веллан поинтересовался, почему выбор пал именно на этого человека.

Сам Эммерих связывать себя с карой поостерегся, а Фалькор был достаточно предан короне, чтобы прийти на помощь в темный час. Наверняка у герцога имелись и свои виды на кару, которые вполне устраивали кронпринца.

Фалькор неплохо держался в седле, и это уже обнадеживало. На боку у него болталась сабля и свернутый черными кольцами кнут, о назначении которого Веллан даже не пытался гадать. Пластинчатый доспех герцога, надетый поверх кожаного дублета, был настолько вычурным, что больше походил на парадное облачение.

«Пусть носит что угодно, – раздраженно подумал Веллан, пришпоривая лошадь, – лишь бы не мешался под ногами. Не хватало еще присматривать, как бы его светлость случайно не пришиб сам себя».

Кары следовали за хозяевами – то бежали, то передвигались прыжками, подобно диким животным, учуявшим добычу. За спиной Сумрака развевался черный плащ, длинные волосы метались на ветру. Он был точно крылатый демон из старых легенд или страшных сказок, что рассказывают непослушным детям перед сном. Однако он не вызывал у Веллана особенных опасений. Говорили, что Сумрак не убил ни одного из своих хозяев, тогда как Жатва уничтожила всех.

Даже с обкромсанными волосами и в ничем не примечательной одежде Жатва все же восхищала той грацией, с какой преодолевала немыслимые для человека, зверя или гайста расстояния. С тех пор как Веллан выставил ее ночью под дождь, она то ли обиделась на него, то ли делала вид, что обиделась, однако паясничать стала гораздо меньше.

Лес по обеим сторонам дороги быстро поредел, а потом и вовсе остался позади, и всадники выехали на открытые всем ветрам и вражеским взглядам пустоши. Бурые подгнивающие остатки трав в лучшую пору доходили лошадям до груди, а теперь кренились в разные стороны, как пьяные в переполненной пивной. Сквозь прелый землистый запах все еще пробивался слабый отголосок терпкого аромата полыни.

Первые сумерки окутали пустоши обманчивой серостью, и только узкая полоса на западе багровела кровавой раной. Веллан не тешил себя надеждой, что они сумеют подобраться незамеченными. Но это и не имело значения. Против кар никто ничего не сделает, даже будь защитники хоть сто раз готовы к их появлению. А к тому времени как войско кронпринца выйдет из-под защиты лесов, город уже будет захвачен.

Впереди виден был частокол, за которым высились деревянные дозорные площадки. В обычное время на каждой из них дежурили по двое стражников, но сейчас солдат было намного больше.

Далекий сигнал рога возвестил о том, что всадников заметили. На площадках началось шевеление, а потом десятки стрел со свистом рассекли воздух и вонзились в землю, лишь немного не долетев до всадников. Веллан осадил лошадь. Та всхрапнула и замотала головой, уходя по плавной дуге в сторону.

– Город закрыт! – донеслось с дозорной площадки. – Убирайтесь к хреновой бабушке, кто бы вы ни были, иначе продолжим стрелять!

– Кара, избавься от них и открой ворота, – не теряя времени, приказал Веллан. Фалькор отправил Сумрака вперед небрежным кивком.

Обе кары в несколько резких прыжков преодолели половину расстояния до частокола, прежде чем лучники успели вновь выпустить стрелы, ни одна из которых не попала в цель. Сумрак зигзагами помчался вперед, подобно гайстам, чьи движения невозможно было предугадать. Жатва остановилась, распростерла руки и запрокинула голову к потемневшему небу.

Лучники, едва потянувшись к своим колчанам, разом застыли. А потом раздался отчетливый треск костей и влажное чавканье. Люди не успели даже закричать. Глаза их полопались, внутренности потекли изо рта жидкой кровавой похлебкой. Через миг все как один рухнули на площадку и больше не двигались.

Жатва самодовольно усмехнулась.

Сумрак за это время добежал до частокола и легко перемахнул через него. Веллан и Фалькор не спеша одолели остаток пути, въехали в распахнутые настежь ворота и двинулись через поля к крепости.

Стены из пыльно-бурого камня словно вырастали из-под земли и были ее продолжением. Простые квадратные башни совсем не походили на округлые и изящные строения замка Эрстхейм. Между плоскими мерлонами можно было разглядеть тени часовых. Черные глазницы крепости постепенно заполнялись светом.

Без предупреждения полетели стрелы. Пока еще они вонзались в землю далеко впереди, но Веллан счел за лучшее не испытывать судьбу и натянул поводья.

– Кара, поднимись наверх и убей вражеских солдат, – приказал он. – Начни с лучников. Не дай никому выбраться. Откроешь ворота, только когда войско кронпринца окружит город. Запрещаю убивать и калечить мирных жителей или тех, кто сложит оружие. Командиров тоже оставь в живых.

– Многовато приказов для одного вечера, – проворчала Жатва. – Прости, хозяин, я запуталась уже после слова «убей».

– Хочешь снова спать на улице?

Она отмахнулась:

– Дворняжке вроде меня не привыкать.

Послышался надменный смешок герцога.

– Так и не сумели приручить свою псину? – Фалькор растягивал гласные, будто ему лень было как следует выговаривать слова и вообще шевелить губами. Он вальяжно махнул рукой. – Сумрак, иди в Тайфри, убивай всех подряд.

Веллан нахмурился:

– Ваша светлость, разумнее будет…

– Я что, просил вашего совета, капитан Родеган?

Герцог одарил его многозначительным взглядом человека, не привыкшего выслушивать возражения, и отвернулся с гордо поднятым носом.

Веллану немедленно захотелось ему врезать.

***

Солнце скрылось, и небо над крепостью приобрело тускло-желтый оттенок. Но Жатве не нужно было солнце, чтобы видеть перед собой стену, которую предстояло покорить. Не нужен был свет, чтобы чувствовать кровь врагов и знать, где сейчас каждый из них. Конечно, она не могла накрыть своей силой весь город. Зато могла вдоволь насладиться криками и крупицами свободы в рамках отданного хозяином приказа.

А еще странным образом ее радовала мысль, что теперь они с Сумраком сражаются бок о бок на одной стороне, какой бы поганой эта сторона ни была. Хотя бы не нужно больше бессмысленно ломать друг другу кости.

Жатва украдкой глянула на него, и он, словно бы прочитав ее мысли, обернулся, коротко улыбнувшись. Они и словом не перекинулись с тех пор, как Сумрак лишился прежнего хозяина и обрел нового. То есть он-то говорить не мог в любом случае, а Жатва всякий раз терялась, стоило только ему появиться поблизости. Обычная болтливость вдруг подводила ее, и даже пропадало желание доводить своими шутками окружающих.

Они просто молча глядели друг на друга в те редкие минуты, когда волей хозяев оказывались рядом. И было в этом что-то захватывающее. Как будто они делят одну тайну на двоих.

Кары бежали через пустые поля, оставляя в мягкой, скользкой от дождей земле глубокие вмятины. Стрелы непрестанно сыпались сверху. Одна из них пробила плечо Жатвы, заставив ее тихо охнуть от неожиданности. Тут же пришла пульсирующая боль. Сумрак отвлекся, взгляд его метнулся к Жатве, затем к стреле, вокруг древка которой уже влажно потемнел дублет. На лице промелькнуло нечто похожее на беспокойство. В следующий миг он и сам получил стрелу в грудь и беззвучно поморщился.

Они уже приблизились к самому подножию стены. С такого расстояния Жатва могла дотянуться до лучников. Она гневно вскинула голову вверх, схватила всю кровь, до которой смогла достать, окутала ее своей волей. И потянула.

Десятки людей показались между мерлонами, крича, ругаясь, дергаясь и извиваясь в попытках остановить непослушные тела. Всего пару мгновений спустя эти несчастные неуклюже выбросились за стену и полетели вниз. Шелест одежд на ветру и отчаянные вопли резко оборвались, завершившись глухими ударами и влажными шлепками – так падает мокрая тряпка на пол. Кровавые брызги и ошметки тел разлетелись в стороны, заляпав стоящих всего в нескольких шагах кар.

Чуть позже полетели к остальным смятые, с ободранной кожей тела тех, кто прятался за узкими бойницами. Черепа их сплющились, плечи и ребра вмялись внутрь. Новая волна брызг окатила Жатву. Она удовлетворенно хмыкнула, подцепила пальцами прилипший к щеке кусочек мозга и отправила в рот.

Стало тихо. Солдаты, глядящие на кровавое месиво под стеной с безопасного расстояния, постепенно осознавали, в какое дерьмо вляпались. Те, кто поумнее, непременно попытаются сбежать или спрятаться, остальные же продолжат жалкие попытки противостоять карам. Но и тех и других ждет один конец: смерть.

Пока кто-нибудь не начал стрелять снова, или кидаться камнями, или поливать горячим маслом, Жатва выдернула стрелу из плеча. Пришлось до скрежета стиснуть зубы, чтобы не застонать, когда наконечник болезненно рвал плоть. Рана затянулась сразу же. Иногда Жатва задавалась вопросом, что будет, если проткнуть тело гвоздем или, например, деревянным колом и оставить так надолго. Сумеет ли ее измененная темной сутью плоть растворить дерево и металл, чтобы вновь стать целой?

Сумрак тоже отбросил в сторону стрелу и обменялся с Жатвой молчаливым взглядом, прежде чем двинуться дальше по влажно чавкающим смятым останкам человеческих тел.

У обоих к перевязи крепились ножны с двумя кинжалами. Идея Жатвы. Они вогнали кинжалы в щели между камнями и с нечеловеческой силой и ловкостью полезли вверх.

Стена была старой, как и все стены захваченного гайстами мира, в котором люди больше не были хозяевами. Скрепляющий раствор крошился даже после тычка пальцем, что уж говорить про клинки. Жатва вонзала клинок в щель над головой, подтягивалась, опираясь носками сапог о крохотные выступы в кладке, и вбивала другой кинжал. Будь она простой женщиной, как когда-то, даже и пытаться бы не стала, но сейчас это получалось легко – не сложнее, чем взобраться на дерево. Маленькие радости измененного сутью тела в промежутках между навязчивым желанием поскорее сдохнуть.

Жатва и Сумрак добрались до края стены почти одновременно. Под открытым небом валялись в беспорядке мечи и шлемы, сломанные луки, кучи нетронутых булыжников и почти полные колчаны стрел. С обеих сторон уже неслись навстречу неминуемой гибели воины со святыми мечами. Но гораздо больше людей мчались прочь, к воротам или к укрытиям, по узким улочкам тесного города с беспорядочно насаженными друг на друга домами.

Если бы Жатва была здесь одна, она непременно сказала бы что-нибудь пафосное этим кожаным мешкам с мясом, костями и напрасной отвагой. Впрочем, какой в этом смысл, если все они скоро обратятся в прах. Останутся только она и Сумрак, которому не нужны слова.

Сумрак скинул черный плащ, слегка заляпанный кровью, аккуратно свернул его и оставил в углу. Его силуэт четко выделялся бледным пятном во тьме, а глаза казались осколками безлунного ночного неба. В каждой руке он сжимал по кинжалу, и их серебристые лезвия ловили на себе тусклые отсветы огней города. Сумрак приподнял уголок рта в улыбке – и у Жатвы перехватило дыхание и защемило где-то внутри.

Не отводя от него взгляда, она опутала волей кровь солдат, что бежали к ней, и заставила их сердца лопнуть. Те повалились с хрипами в предсмертных конвульсиях.

Жатва следила, как тьма сгущается вокруг Сумрака, клубится, расползается во все стороны. В мгновение ока он оказался посреди толпы солдат, бегущих по галерее. Ни один из них даже вскрикнуть не успел. Миг – и раздался звон, с каким мечи падают на камень, а потом и глухие звуки упавших вслед за оружием тел.

Сумрак двинулся дальше, к башне, чтобы убить всех, кто еще не сбежал. А за его спиной остались трупы солдат с аккуратно рассеченными глотками и искаженными ужасом лицами.

Это было прекрасно.

Но Жатва не могла наблюдать за ним вечно. Хозяин отдал приказ, войска кронпринца уже начали окружать город, а она все еще здесь – думает не о захвате крепости, не о крови и криках, а о молчании и черных, как бездна, глазах.

Соберись, кара.

Вернув кинжалы в ножны, Жатва помчалась в противоположную сторону. С ноги выбила дверь в башню и разом схватила кровь находящихся там людей, заставила ее разорвать стенки сосудов, излиться из тел через раззявленные рты, через уши, носы и месиво вместо глаз. Она двигалась вперед, перепрыгивала с одного мерлона на другой, оставляя за собой реки крови и груды трупов.

Толпа напуганных мужчин собралась у ворот, руганью поторапливая тех, кто крутил рукоять скрипучих лебедок. При виде кары несколько из них в отчаянной надежде спастись полезли под ворота, поднятые лишь на шаг над землей. Жатва усмехнулась и волей заставила солдат отпустить лебедки.

Тяжелые ворота с оглушительным грохотом рухнули вниз. Тела смялись под ними, как грязь мнется под сапогом. Одному несчастному придавило ногу, и тот заорал, задергался в безуспешных попытках выбраться. Скрюченные пальцы судорожно впивались в землю, а он все вопил и вопил где-то там, внизу. Остальные молчали.

– Да настанет Великая Кровавая Жатва! – возвестила кара с вершины мерлона.

Она раскинула в стороны руки, словно хотела обнять весь мир. За ее спиной трепыхалось на ветру пламя факела.

– Кричите громче, смертные! Ибо я бог, а крики – ваша молитва!

Жатва широко улыбнулась, блеснув острыми зубами.

И смертные закричали.

Они падали на колени, мочились под себя или пытались бежать, молили о пощаде или проклинали. По приказу хозяина Жатва не могла убивать тех, кто выкрикнет волшебное слово «сдаюсь!», и потому старалась убивать до того, как из искривленных в ужасе ртов вылетит что-то помимо бессвязных воплей.

Покончив с толпой у ворот, где осталось лишь несколько дрожащих солдат посреди багровых луж и частей тел, Жатва прошла сквозь затихшую надвратную башню, в центре которой полыхал в жаровне огонь, вспрыгнула на мерлон и вгляделась в даль. В почти полной темноте города копошились люди. Текли по улицам, огибали дома и щемились в ворота поменьше. Они отпихивали друг друга локтями, пробивали себе кулаками и руганью путь в бессмысленной, но такой ослепляющей надежде, что там, снаружи, их ждет спасение. Однако ждали их только отряды кронпринца, что плотными рядами, не особенно таясь, маршировали по пустошам к частоколу.

Что ж, рыжий и сам справится. Не зря ведь все эти воины протащились через половину королевства. Пусть хоть омоют клинки кровью, пусть испытают себя в бою. Пусть подохнут. Жатва одинаково ненавидела всех людей и не признавала никаких сторон, кроме своей собственной.

Без особой спешки, но все же так, чтобы хозяин не заподозрил неладное, она двинулась дальше по стене, от башни к башне, убивая всех, кто попадался на пути. Она широко улыбалась ночному небу и нагромождению острых крыш, наслаждалась холодным свежим ветром, что обдувал ее покрытое кровью лицо и шевелил волосы, вдыхала всей грудью запахи сырости, камня и смерти, настолько густые, что в них можно было утонуть.

Жаль, все это не могло длиться вечно.

За дверью следующей башни Жатву встретили остатки воинов, что еще сохранили какое-то подобие чести… Или как там это правильно называется у мужчин, когда вместо того, чтобы сдаться или хотя бы бежать в попытке спасти жизнь, они упорно встречают врага с мечами и копьями в дрожащих руках, хоть и понимают, что им не победить. Жатва бы назвала это глупостью, но она ведь не была ни мужчиной, ни солдатом. Лишь оружием, тварью, способной думать только о себе.

Она распахнула дверь – и никто не шевельнулся. Потом медленно, неуклюже воины задергали руками и ногами, развернулись и порубили друг друга, порабощенные волей самой могущественной кары.

Жатва отпустила их, и они повалились на пол, застонали, истекая кровью. Она не стала никого добивать – перешагнула через тела, что извивались в предсмертных корчах и загребали руками пустоту.

Она тоже прошла через это. Много раз умирала. И легче не становилось: все та же боль, тот же страх. Самое паршивое, что страдания ее были бессмысленными. Она не захватывала города во имя своего короля и не защищала их ради своей семьи. Все эти люди знали, за что погибают. За идею, за честь, за золото. Жатву же рубили, полосовали, жгли огнем просто так, ради забавы. И каждый раз она жалела, что темная суть не позволяет ей сделать последний, крохотный шажок к вечному и долгожданному покою.

В полях за стеной и на городских улицах уже затихали бои. Кто-то еще прятался в домах, ведь больше некуда было бежать. С ними разберутся позже, когда воины рыжего начнут прочесывать постройки и укрытия одно за другим.

Город большой. Жатва не могла дотянуться силой даже до его центра. Как Сумраку удалось в одиночку захватить его? Он напал ночью, никем не замеченный. Убил дозорных до того, как те подняли шум. А потом? Если бы он вырезал всех до единого жителей, улицы до сих пор утопали бы в густой смердящей крови, а тела так и лежали бы в ожидании погребальных костров.

Но где же они, живые или мертвые?

Жатва добралась до последних ворот одновременно с Сумраком. Они остановились у стен башни и оглядели друг друга. На теле Сумрака почти не прибавилось следов чужой крови. За его спиной остались аккуратные трупы: мертвецы были похожи на спящих, если не обращать внимания на рассеченные глотки и застывший на лицах ужас. Жатва же была заляпана с головы до ног. А ведь сегодня она даже рук не пачкала: никого не рвала на части и не кусала.

Сумрак одобрительно кивнул. Потом указал рукой с кинжалом на остатки вражеского войска, что из последних сил пыталось пробить дорогу к свободе сквозь ряды королевских латников, и вопросительно поднял брови.

Жатва пожала плечами. Потом заметила в гуще сражения самого́ рыжего на лошади и хозяина. Губы ее разошлись в ухмылке.

Она нащупала волей кровь солдат. Пришлось потрудиться, чтобы не прихватить случайно и «своих». Потом потянула кровь во все стороны.

Головы десятков людей лопнули одна за другой, окатив алым ливнем, осколками костей и ошметками мозгов всех, кто стоял рядом. Всех. Включая рыжего и хозяина.

Кто-то вскрикнул, кого-то стошнило, а потом наступила тишина. Десятки пар глаз обратились к ней, и во взглядах Жатва прочла ужас и благоговение.

Она запрокинула голову и рассмеялась.

Сердце едва не остановилось от страха, когда раздался шум. Кто-то пытался выбить дверь. Мирт вжалась спиной в угол, в который забилась еще несколько часов – или дней? – назад. Ее била крупная дрожь. Она ничего не понимала, только отдельные слова бесконечной молитвы изредка всплывали в вязком, как деготь, разуме.

А потом дверь с грохотом распахнулась. Сквозь слезы Мирт уставилась на расплывчатый силуэт в ореоле света, казавшегося нестерпимо ярким. Женщина. Потом в проходе появилась еще одна тень, и глядеть на них стало проще.

Судорожный всхлип вырвался из ее груди. Это люди…

Люди!

– Смотри-ка, это девчонка, – прозвучал хрипловатый женский голос.

Мирт с трудом поднялась, опираясь рукой о стену. Дрожащие ноги понесли ее прочь из комнаты, из этой тьмы, что стала ей тюрьмой и убежищем. И едва не стала гробницей.

Мужчина шагнул в сторону, освободив проход. Он был высоким и крепким, а в руке держал окровавленный меч с Глазом Видящего. Почему-то у Мирт даже не возникло сомнений в том, что перед ней Истребитель. Счастливая улыбка облегчения уже начала расплываться по ее лицу, как вдруг взгляд упал на пол дальше по коридору. Кровь. Тело.

– Сестра… – слабо прошептала Мирт и пошатнулась.

Мужчина сильной рукой ухватил ее за плечо и не отпускал. Глухо, будто из-под воды, звучали незнакомые голоса. Но она не могла заставить себя оторвать взгляд от кровавого пятна и неподвижного тела. Ряса послушницы, выбритый череп… Лицо оставалось в тени.

Мирт содрогнулась, когда в гудящую голову пришла мысль, что она и сама могла бы лежать сейчас вот так.

Ее вели куда-то, и она покорно переставляла непослушные ноги. Смотрела на кровавые брызги и следы сапог, что разносили эту кровь повсюду. Пришла совершенно неуместная обида: столько времени послушницы провели на коленях, натирая полы до блеска и не обращая внимания на боль в спине и стертые пальцы, – и все зря.

Потом ее усадили на скамью, и только тогда Мирт поняла, что находится в трапезной. Мимо ходили мужчины со святым оружием. Еще здесь была женщина с жутким шрамом на пол-лица, которая молча села прямо на стол и больше не двигалась.

А Мирт все глядела на цепочку следов, тянущихся по когда-то безукоризненно чистому полу, пока с ужасом не осознала, что среди них есть и ее собственные следы.

Скоро народу в трапезной стало больше. Воины заходили, рассаживались за свободные столы и гремели посудой. Мирт вдруг поняла, что ужасно проголодалась.

В конце концов несколько человек окружили ее. Один уселся на скамью напротив и участливо улыбнулся. Он был довольно красивым, с аккуратными рыжими волосами и в богатой одежде. Мирт поглядела ему в глаза и тут же потупилась. Среди шума прозвучал его мягкий голос:

– Как твое имя, сестра?

– Мирт, – тихо откликнулась она.

– Что произошло, Мирт? Ты помнишь, как напали гайсты?

Она качнула головой.

– Я сидела там, в комнате. Слышала крики… – Голос дрожал, и она взмолилась, чтобы хватило сил не заплакать. – Они царапали дверь и бились в нее, но… Как это произошло? Как гайсты попали внутрь?

– Судя по тому, что мы видели, гайсты повалили дерево и по нему перебрались через частокол. Ворота были заперты изнутри. Никто не виноват в этом, Мирт.

Мирт не поверила. Все знают: гайсты не могут объединяться и валить деревья.

– Почему тебя закрыли одну в той комнате?

Нельзя говорить правду. Правда опасна. Если гайстов кто-то запустил внутрь специально… Нет, надо быть осторожнее.

– Я… Это наказание. – Она быстро перебрала в голове правдоподобные варианты и выдавила, почти не испытывая вины: – Я упала во время утренней молитвы, не удержалась на коленях. Я не достойна милости Божией…

– Каждый достоин – или как там у вас говорят? – Рыжеволосый поскреб едва заметную щетину и нахмурился. Видно, ему было так же неловко, как и ей. – Ну что ж… Гайстов здесь больше нет. Ты сможешь провести службу над мертвыми?

Мирт не сразу его поняла. Потом глаза ее округлились. Она вцепилась в рясу и почувствовала, как колени вновь задрожали.

– Службу над мертвыми?.. А… сколько их?

Мужчина, с лица которого не сходила жалость, поискал взглядом кого-то. Мирт тоже оглядела окруживших ее людей, впервые решившись поднять глаза после того, как вышла из комнаты. В основном это были воины в доспехах или камзолах, с оружием у поясов. Их странно одинаковые хмурые лица ничего не выражали.

Ей захотелось обратно в свою темницу.

– Мы насчитали четырнадцать тел, – равнодушно отозвался кто-то из толпы.

Мирт вновь уставилась в пол и прошептала:

– Все…

Все, кого Мирт знала и даже почти любила, все, кто заботился о ней, кто был к ней добр. Икак они умерли – в страшных муках, с криками, которые до сих пор стояли у нее в ушах. Бессмысленно умерли, всего в шаге от заветной цели. А она жива. Единственная, кто не только не смогла очистить душу, но и запятнала ее еще больше.

Холодная и горькая вина разрослась в сердце. Лучше бы это ее забрали гайсты. Еще там, в лесу. Почему же Видящий решил ее пощадить?

Мирт вскинула решительный взгляд на мужчину и сказала:

– Мне нужно в Дертбург.

Эти слова должны были обрести форму, стать целью, клятвой и смыслом. Ответом Видящему, который избрал для нее другой путь и другой конец. Но мужчина развел руками:

– Увы, мы идем на запад, а не на восток. – Кажется, он уже потерял к ней интерес и теперь рассеянно искал среди толпы, кому бы ее перепоручить. – Можем проводить тебя до ближайшего города. Местный епископ поможет тебе.

– Нет! – упрямо и зло воскликнула Мирт. Глава Церкви из Мидфри может помочь ей только добраться до другого монастыря, чтобы там завершили то, за что заплатили ее родителям. – Мне нужно в Дертбург, к архиепископу, к королю! Епископ из Мидфри такой же… Он все знал, я уверена! Они там все в сговоре!

– О чем ты, сестра?

В серых глазах собеседника вновь появился интерес, а все остальные затихли, отвлеклись от разговоров, чтобы послушать глупую, свихнувшуюся от страха девчонку.

Мирт замолчала и прикусила губу. Ответила рыжеволосому хмурым взглядом исподлобья. Когда молчание затянулось, мужчина тяжко вздохнул и стянул с руки перчатку. Тонкие длинные пальцы с ухоженными ногтями украшали золотые кольца и крупный перстень с изображением медведя.

– Видишь это? Королевская печать. Я Эммерих, старший сын короля и вестник его воли. Можешь сказать мне все, что сказала бы ему.

Хмурая складка между бровей ее медленно распрямилась. Мирт растерянно моргнула. Вскочила с места, пытаясь сообразить, стоит ли встать на колени, поклониться, или уже поздно для того и другого. Кронпринц Эммерих небрежно махнул рукой. Рухнув обратно на скамью, Мирт, запинаясь, выпалила:

– Мать Лакифа продает… продавала святые мечи богачам! Я сама видела, как она брала деньги! И того господина тоже видела. Может быть, это он все подстроил, чтобы… чтобы никто не рассказал о нем!

В трапезной на несколько мгновений воцарилась потрясенная тишина. Сердце грохотало в груди, щеки пылали, хоть Мирт по-прежнему было холодно. Она с мольбой, жадно глядела на кронпринца в ожидании его слов.

– Ох, м-м… – пробормотал тот, пробежавшись растерянным взглядом по своим людям. – Мы в этом обязательно разберемся.

– Вы мне не верите?!

Эммерих не успел и рта раскрыть, как сидящая на столе женщина невесело ухмыльнулась, сверкнув пугающе черными глазами:

– Малышка. Он знает про мечи. И король знает. И ваш главный священник, как там его… Я права, рыжий?

Кронпринц промолчал, глядя в сторону.

– Нет… – прошептала Мирт, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание.

Она крепко схватилась за край скамьи. Поглядела на одно лицо, на другое… Многие отводили глаза, но были и те, чьи губы сложились в усмешку.

– Церкви нужны деньги, – безжалостно продолжала женщина со шрамом. – Всем нужны. Но какие-то способы заработка слишком постыдны, чтобы говорить о них вслух. Церковники всегда любили строить из себя святош. Ведь люди не так охотно поклоняются тем, кто слишком похож на них самих.

Эммерих укоризненно покачал головой.

– Вырвать бы твой длинный язык, кара…

– Уже пытались.

– Кара? – опешила Мирт. Все прочее тут же вылетело из головы. – В смысле… кара?!

– Тебе не обо мне нужно беспокоиться, малышка. – Кара изогнула бровь, подалась вперед, практически нависнув над Эммерихом, и вкрадчиво протянула: – А, рыжий? Что будешь делать? Вряд ли в ближайшее время девчонка превратится в меч. Сам знаешь, одно дело – слухи и совсем другое – рот, который не желает закрываться. Если она всем раззвонит…

Кронпринц вдруг грохнул кулаком по столу и рявкнул:

– Заткни уже свою шавку, Вел!

– Шавка, заткнись, – безразлично бросил освободивший Мирт воин с холодными голубыми глазами.

Кара усмехнулась и сложила руки на груди. Кронпринц вновь нацепил участливую, покровительственную улыбку.

– Не слушай кару, сестра. Никто из нас не причинит тебе вреда. Может, отдохнешь немного, поешь? А мы подготовим костры.

Сейчас больше всего на свете Мирт хотелось бы умереть. Внутри было пусто и одновременно полно. Горько, но слезы не текли. Снова она осталась без смысла, без цели, с глубокой дырой в груди и с желанием значить больше горсти монет.

Костры. Мертвые. Это сейчас важно, а после… Нет, сил не осталось заглядывать так далеко.

– Я проведу службу, – глухо откликнулась Мирт, после чего поднялась и побрела, пошатываясь, во двор. В кирху.

***

Ночь озаряло яростное пламя. Под стенами кирхи горели четырнадцать костров. Сильные языки пламени переплетались, выплевывали во тьму раскаленные брызги искр и черный дым, от которого щипало в глазах и першило в горле. И еще этот запах… Мирт никогда прежде не видела, как происходит сожжение. Она и не подозревала, что горящие тела так смердят.

За спиной ее стояли люди, и пламя бросало на них рыжие отсветы, заставляло плясать вытянутые тени. Одни пришли сюда из уважения к служителям Господа, другие просто так, от нечего делать. Мирт было плевать на причины, она была благодарна хотя бы за то, что мужчины сложили костры и перетащили тела, многие из которых пришлось собирать по кусочкам в мешки из-под зерна.

Трупы гайстов сожгли раньше, побросав в кучу, словно мусор, чтобы этот поганый дым не смешивался с дымом погребальных костров. Потом одни воины разошлись по монастырю, выискивая угол для ночлега, а другие расставили в поле шатры и палатки, и теперь с той стороны долетали обрывки разговоров, грубый смех, песни и ругань. Должно быть, многие из солдат видели и нечто похуже обглоданных гайстами трупов послушниц из крохотного разоренного аббатства.

Мирт давно завершила молитву Прощания, состоящую из тридцати пяти строф. Колени болели как никогда, ведь Прощание следовало читать не поднимаясь. Она спокойно выдержала это испытание. Тридцать пять бусин и боль в память о тех, кто ушел навсегда, – ничтожно мало.

И вот, когда долг перед сестрами, отцом-настоятелем Араном и матерью Лакифой был выполнен, пришло время подумать о том, что же дальше.

– Господь, – прошептала Мирт одними губами, глядя на беззвездное небо, озаренное сиянием костров, – я не достойна ни взгляда Твоего, ни милости Твоей, но я стану достойной, клянусь. Я пройду любой стезей, что Ты мне уготовил. Но как понять, что это верный путь?

Трещало объятое пламенем дерево, а сквозь пелену языков и дыма можно было увидеть черные очертания тел. Мирт не смогла опознать большинство из них. Но сестру Юну узнала сразу, по веснушчатой коже. Ни у кого больше не было столько веснушек.

Но теперь нет ни Юны с ее бескорыстной заботой, ни отца Ладана, который мог бы дать совет. Нет вообще никакой цели, ради которой стоило бы продолжать жить.

Вернуться домой, в Мидфри? Исключено! Какой позор: единственная выжившая среди всех послушниц! Насколько же нужно быть недостойной, чтобы Видящий не пожелал ее забрать.

А что, если Бог хочет, чтобы она жила, если раз за разом ограждает ее от гибели?..

– Любой путь верный, и ничто под Твоим взором не случайно. Так ведь?

Мирт украдкой кинула взгляд на кронпринца, который по неведомой ей причине продолжал стоять неподалеку, тогда как его люди уже почти все разошлись.

– Ничто не случайно…

Отец убьет ее, как только увидит, в этом сомнений нет. Здесь, в опустевшем аббатстве, тоже оставаться нельзя. Рано или поздно придут новые служители Церкви и новый настоятель проведет посвящение. В Дертбург теперь идти незачем, раз сильные мира сего знают, что происходит. Впрочем, такое чувство, что знают вообще все, кроме юных послушников и послушниц, чьи души, оказывается, давно уже стали разменной монетой.

Остался лишь один вариант, который не пророчил скорую смерть.

Мирт привычно скомкала пальцами рясу. Руки дрожали от волнения, а сердце ускорилось в трепете перед тем, о чем прежде и помыслить нельзя было.

Она обернулась к кронпринцу. Пришлось запрокинуть голову, чтобы заглянуть в его глаза.

– Возьмите меня с собой. Пожалуйста, ваше… м-м… господин. Я буду полезной, обещаю.

Эммерих удивленно приподнял брови, окинул ее странным оценивающим взглядом, значения которого Мирт не поняла, и произнес тоном, каким обычно разговаривают с ребенком, когда не хотят его обидеть:

– Мы идем на войну, сестра. С нами небезопасно, не говоря уже о том, что ты будешь единственной девушкой среди почти четырех сотен мужчин. Кара не в счет. Если не хочешь оставаться здесь, я выделю людей, которые проводят тебя до другого аббатства. Или до города.

Мирт не обижало подобное отношение. Она прекрасно понимала, как сейчас выглядит: грустная сиротка, до которой теперь никому нет дела. Неразговорчивая, сломленная. Таких, как она, принято сторониться.

Упрямо качнув головой и всеми силами стараясь не отвести взгляд, она произнесла:

– Видящий не примет душу, что отдана недобровольно. Мертвая я бесполезна, но… Видящий спас меня не просто так, я верю в это. Зачем? Думаю, узнать можно только в самом конце. Возьмите меня с собой.

– Ты могла бы затеряться в городе, среди простых людей. Никто не узнает, что ты была послушницей.

Никому не нужна такая обуза. Лишний рот. Еще одна проблема, когда и своих-то по горло. Но Мирт не собиралась сдаваться. Она подступила к кронпринцу почти вплотную. Непозволительно близко.

– Именно вы появились здесь. Что это, если не знак Господа? Пожалуйста. Я не буду мешать. Я… я могу готовить, чистить доспехи, лошадей, могу писать письма! Могу читать молитвы над мертвыми… – Голос ее предательски дрогнул, а уверенность превратилась в отчаянную мольбу. – Только не оставляйте меня здесь одну!

Мирт готова была хоть на колени рухнуть, если это поможет. Она не знала, как вести себя в присутствии высшей власти, можно ли глядеть кронпринцу в глаза, можно ли говорить до того, как спросят. Даже как правильно к нему обращаться, не знала. Но в душе ее горела решимость – почти так же ярко, как погребальный костер в ночи. Решимость, подпитанная безысходностью.

Эммерих со смесью сомнения и жалости глядел на Мирт и молчал. Молчал так долго, что на глазах ее уже готовы были выступить слезы, которые она так ненавидела. Жизнь резко изменилась в последнее время. Сложно, оказывается, принимать решения и идти собственной дорогой, когда всегда только и делала, что исполняла чужие указания.

– Разве можно заставлять служителей Видящего чистить лошадей? – слабо улыбнувшись, сказал кронпринц.

– Труд – это молитва, – убежденно откликнулась Мирт. – Труд, боль и отказ от благ очищают душу, приближая нас к Господу. Мне придется много трудиться, чтобы стать достойной милости Его. – Она помолчала и тихо добавила: – Или много страдать.

Кронпринц протяжно вздохнул. Тени и теплые отсветы костров танцевали на его гладком лице с правильными чертами. Улыбка стала печальной.

– Что ж, сестра… Боюсь, скоро и правда придется читать молитвы над мертвыми, а помощь на кухне уже сейчас лишней не будет. Только найди сапоги получше.

Мирт тихонько выдохнула и неуклюже поклонилась, едва не коснувшись обритой макушкой груди кронпринца.

– Спасибо, добрый господин. Я помолюсь за всех вас сегодня.

Она совсем не доверяла ему – после случая с тем богачом и после всего, что узнала о Церкви и власти. Но верила, что их встреча не была случайной. Мирт не могла знать замыслов Видящего, не представляла, что ей уготовано. Но собиралась просто идти вперед в надежде, что все прояснится, когда придет время.

***

Пока догорали костры, а уставшие после дневного перехода люди занимали свободные помещения монастыря и готовились ко сну, Эммерих собрал командиров отрядов в трапезной для обсуждения планов на завтрашний день. Разошлись они далеко за полночь.

Веллан подождал, пока все покинут трапезную, и только тогда обратился к кронпринцу, чтобы не злить его лишний раз, вступая в спор при всех:

– Эрих, девчонке не место среди толпы грязных мужиков, которые идут умирать.

Они сидели напротив друг друга за длинным столом, потемневшим от времени. Среди посуды с остатками наскоро сваренной похлебки лежала карта, вышитая на тонкой коже. Там же примостился небольшой бочонок превосходного сидра, которым кронпринц любезно поделился с командирами. Алкоголя в кладовых аббатства не нашлось: монахи держали вечный пост для очищения тела и души.

Судя по болезненному виду выжившей девчонки, ее телу пост не пошел на пользу: она была почти на грани истощения. А о душе Веллан судить даже не взялся бы.

Эммерих устало вздохнул и наполнил кубок. Пить из местных деревянных чаш, воняющих старостью и гнилью, он побрезговал.

– Будешь? – спросил он и, не дожидаясь ответа, наполнил чашу Веллана остатками столичного сидра. – Это не просто девчонка, а послушница. Грех оставить в беде служителя Видящего.

– Ее место в монастыре, – хмуро напомнил Веллан. – А в дороге она только мешаться будет.

Эммерих натянуто усмехнулся.

– Все-то тебе не так, Вел. Дай только повод поворчать. Или ты из принципа против любого моего решения?

– Я против только глупых решений.

Эммерих в притворном возмущении всплеснул руками:

– Не забывай, с кем говоришь.

– Нижайше прошу прощения, ваше высочество, – съязвил Веллан, взял чашу и сделал глоток.

Хороший сидр. Только ради бесплатного столичного алкоголя можно было чуток потерпеть компанию кронпринца, с этой его фальшиво доброжелательной миной.

– Ну, раз мое мнение не требуется, – произнес Веллан, – предлагаю перейти к другой теме. Через пару дней мы подойдем к замку Эрстхейм. Он укреплен гораздо лучше, чем Тайфри, однако его легко отрезать от большой земли, если разрушить мост. Вряд ли Ингольва или кого-то важного следует искать там.

– Я знаю, что ты хочешь сказать. Но нам и не нужен Ингольв. Сейчас главное – заполучить Сумрака. Это заставит короля Фаррахая первым просить переговоров.

В этом Веллан сильно сомневался. Вообще вся эта ситуация – нападение на чужую крепость без каких-либо разъяснений – вызывала множество вопросов. Что-то не стыковалось, что-то тревожило, как и любой конфликт с применением силы кары, но он пока не мог понять, что именно.

Задумчиво постукивая длинными пальцами по чаше, Веллан протянул:

– Не думаю, что он напал бы так нагло, имея при себе только один козырь в лице Сумрака.

Протяжный вздох Эммериха говорил, что тот разделяет его сомнения.

– Да, меня тоже сильно беспокоит, что мы почти ничего не знаем о наших врагах. Но ни о каких других карах шпионы не докладывали. Не говоря уж о том, что нам известны почти все владельцы остальных ключей.

– И что же вы собираетесь с ними делать?

Кронпринц помолчал немного, прежде чем ответить. Наверняка размышлял, какую часть правды можно раскрыть без последствий. Он не доверял Веллану, как и Веллан не доверял ему. Но, при всех раздражающих чертах, его высочество никак нельзя было назвать тупым. Видали правителей и похуже.

Эммерих сделал хороший глоток из кубка и произнес:

– Ключи разбросаны по разным королевствам. В частных коллекциях собирателей диковинок, в родовых хранилищах как передаваемое из поколения в поколение сокровище, в руках правителей как дополнительный инструмент устрашения, в церковных тайниках – как зло, что не должно попасть людям в руки. Если мы не сможем заполучить их, то хотя бы должны быть уверены, что и враг их не получит. – Он изогнул рыжую бровь, а в тоне появилась усмешка: – Кстати, о карах и врагах. У тебя уже наверняка есть план, следуя которому ты героически врываешься в Эрстхейм в компании Жатвы и освобождаешь его ровнехонько к приходу моего войска?

– Да, план примерно такой.

– Значит, нелишней будет предосторожность на случай твоей внезапной смерти. Я, конечно, не сомневаюсь, что ты живучий парень, однако ключик лучше оставить в безопасности на нашей стороне. Любой, кто первым грохнет тебя, тут же завладеет силой кары.

Веллан смерил кронпринца презрительным взглядом.

– Я не настолько глуп, чтобы таскать его с собой.

– О, не сомневаюсь, – закатил глаза Эммерих, но быстро сделался вновь серьезным. – Есть же какое-то правило? Я слышал, что кара не может отойти далеко от ключа и его владельца.

Неужели всезнающий принц знает не все? Веллан не был уверен, что тот не притворяется по какой-то причине, и все же решил оставить кое-что при себе. Ответил уклончиво:

– Да. Алхимики и святоши не уничтожили тварей, но постарались связать их правилами и запретами. Кара действительно не сможет уйти далеко.

– Можешь отдать ключ мне. Я как раз буду поблизости.

– Простите, ваше высочество, но я уже подыскал человечка на роль временного хранителя.

– Не доверяешь мне? – Эммерих холодно усмехнулся. – Если бы я собирался забрать ключ, то давно уже приказал бы тебя убить.

– Это лишь предосторожность. Чем меньше людей будет знать, у кого находится ключ, тем лучше.

Веллан выпил еще, стараясь не вдыхать запах сырого подгнивающего дерева. Какое же все-таки кощунство – портить вкус прекрасного сидра вонючей старой посудой. Надо бы обзавестись собственным кубком на случай, если снова придется пить в разоренном аббатстве в свете погребальных костров.

Первые мгновения всеобщего замешательства сменились пронзительным сигналом рога, означающим тревогу, и шумом десятков голосов. Бургомистр побледнел и выпучил глаза, отчего стал похож на бородатую жабу. Кронпринц с любопытством приподнял бровь в предвкушении интересного поворота. Истребители повскакивали с мест и уставились на Веллана в ожидании команды. Тот же, ничуть не изменившись в лице, спокойно глянул на вестника.

– Объясни толком.

– Они, ну, плотники… – запинаясь и глотая воздух в попытке отдышаться, затараторил парень. Судя по форме, это был один из башенных стражников. – Вышли наружу, ворота закрыли… Истребители с ними… Стали менять бревно в частоколе… Они кругом стояли снаружи, ну, чтобы от гайстов… А потом, когда бревно сняли, из леса вдруг кинулись целой стаей! Клянусь, десятки их! Половину народа сразу положили, остальные там еще! Они в брешь полезли – и сразу к воротам крепости! Но через поля долго, мы успели ворота закрыть… Я сразу сюда… Но люди там еще, если их не это, не того… И в полях еще были, они не успели добежать…

Послышались сокрушенные вздохи, кто-то испуганно всхлипнул.

– Значит, все ворота крепости сейчас закрыты и гайсты не смогут пробраться внутрь?

– Так точно!

– А что насчет моих людей? Они успели укрыться в городе? – уточнил Эммерих. Большая часть его воинов вместе с лошадьми и обозом осталась за воротами разбивать лагерь, ведь внутри крепостных стен негде было их разместить.

Стражник нервно сглотнул и поклонился.

– Не могу знать, ваше высочество! Ваши солдаты у других ворот, на востоке Крайфорта. И времени у них было больше…

Веллан поднялся и обвел взглядом Истребителей.

– Мне нужно на стену. А вы готовьтесь. – Он глянул на кронпринца. Не хотелось ни о чем просить его, но как же все это не вовремя! – Для защиты города нам понадобятся ваши Истребители, ваше высочество, если тварей действительно десятки.

– Матушкой клянусь! – пропищал вестник.

Эммерих задумчиво оглядел Жатву, которая все еще сидела на столе, а потом обернулся к Веллану.

– Пусть кара этим займется.

– Бесполезно, милый, – тут же протянула Жатва. – Я, конечно, самое могущественное в мире существо, но мне не под силу убивать наделенных темной сутью.

– Дай каре свой святой меч, – приказал Эммерих.

– Сейчас не время для шуток, – нахмурился Веллан.

– А кто шутит? Кара справится с гайстами гораздо быстрее пары десятков Истребителей. Идем, поднимемся на стену и оценим обстановку.

Эммерих по-хозяйски двинулся к выходу первым. Бургомистр и члены магистрата потянулись следом, напуганные и растерянные. Веллан предпочел бы, чтобы они не мешались и сидели внизу, где им самое место, однако инициатива как-то резко выскользнула из его рук. Оставалось лишь скрипнуть зубами и подчиниться воле сумасбродного кронпринца, для которого все вокруг – одно сплошное развлечение.

Веллан кивком разрешил своим людям присоединиться к остальным и бросил каре:

– За мной. И никого не трогай. – Он принялся пробиваться вперед, сквозь толпу пышно разодетых советников и гремящих латами рыцарей.

По опустевшим после сигнала тревоги улицам они быстро добрались до юго-западной башни. По узким лестницам, где тьму слегка разбавляли редкие стрельчатые бойницы, забрались на верхнюю галерею крепости. Боевой ход с внешней стороны ограничивали мерлоны, а с внутренней – лишь хлипкие деревянные перила между поддерживающими крышу опорами. Веллан не удивился бы, если б в такой толкучке какого-нибудь простофилю угораздило бы свалиться вниз. Однако предупреждать об опасности он никого не стал: одним советником меньше, одним больше, всяко они ничего полезного не делают. Сам он отошел подальше от толпы растяп и заглянул за край стены.

Даже отсюда было видно кровавое месиво битвы, завязавшейся возле проема в частоколе. Деталей не разглядишь, но их недостаток с лихвой восполняли фантазия и опыт, ведь не впервые Веллан наблюдал пиршество тварей.

Вывороченное из каменного цоколя бревно лежало на траве. В лужах крови валялись растасканные в стороны веревки кишок, ошметки конечностей и бездыханные тела, изуродованные до неузнаваемости беспощадными зубами и когтями. И среди десятка человеческих трупов – всего лишь парочка черных неподвижных комков. Впрочем, сложно считать людей, когда они разорваны на части.

Двое Истребителей защищали брешь, в которую то и дело совались черные морды. Еще несколько выживших в полях поодиночке пытались противостоять тварям. Веллан заметил с десяток разбегающихся в разные стороны работников, которым не повезло оказаться в этот день снаружи. На его глазах тварь догнала одного из них, вспрыгнула на спину, повалила наземь и принялась рвать когтями плоть. Человек истошно вопил, и от этих криков волосы становились дыбом, пусть звуки и приглушало расстояние. Но он быстро замолк, когда гайст погрузил зубастую морду в разодранную спину, чтобы полакомиться мягкими внутренностями.

Кто-то тихо выругался, остальные или молча наблюдали, осознавая безвыходность положения тех, кто остался внизу, или тихо причитали и охали. Жатва скалилась, глаза ее горели азартом и жаждой.

Веллан, как ни пытался, не смог разглядеть внизу Йенса, которому выпало заступить на смену именно сегодня. Нужно было срочно что-то предпринимать. Остатки Истребителей долго не продержатся против тварей, которых во много раз больше.

Веллан выдернул святой меч из ножен и обернулся к Жатве.

– Приказываю уничтожить гайстов и спасти как можно больше людей.

Она потянулась к мечу, но, едва коснувшись, отдернула руку и зашипела. Кожа на ее ладони покраснела и покрылась волдырями.

– Жжется!

Прежде никто не давал ей святое оружие. Пытались убить с его помощью – да. Но не просили помочь.

Веллан растерянно поискал глазами что-нибудь, чем можно обернуть рукоять, но Эммерих опередил его, протянув Жатве перчатки из мягкой кожи. Надев их, она взвесила в руке меч, неумело взмахнула клинком, едва не снеся голову стоящему рядом бургомистру, и поморщилась.

– Все равно печет. Ну да ладно. Я сделаю это. Жатва всех спасет. Но у меня есть условия.

– Какие еще условия? – Веллан от неожиданности позабыл, что не обязан выслушивать ее. – Я отдал тебе приказ!

– Да-да, не глухая. Но за всякую услугу надо платить. Ты мне, я тебе. Сотрудничество – знаешь такое слово?

– Что же ты хочешь, кара? – с любопытством вмешался кронпринц, как будто это не его люди гибли внизу, пожираемые заживо. Их не было отсюда видно, но крики доносились отчетливо.

Жатва принялась загибать пальцы.

– Во-первых, прогулки на свежем воздухе. Во-вторых, новый матрас, мягкий и необоссанный, а то надоело спать на стуле. И, в-третьих, ножницы.

– Ножницы?

Она тряхнула волосами и раздраженно откинула их за спину.

– Вот это обрезать. Мешает.

– Нет! – рявкнул Веллан. Оба они, кара и Эммерих, знатно выводили его из себя. – Я не собираюсь с тобой нянчиться. Живо иди за стену, уничтожь гайстов и сразу возвращайся. Это приказ.

Жатва дернулась. По лицу ее пробежала тень, а когти яростно заскребли по груди. Сопротивление приказам причиняло ей невыносимую боль, но она уставилась на Веллана с упрямым самодовольством.

– Ты можешь заставить меня. Но сколько это займет времени? Пока ты торгуешься со мной за гребаный матрас, твои люди мрут, хозяин. Подумай, что для тебя важнее – сохранить жизни или настоять на своем?

Тем временем снаружи раздался очередной душераздирающий крик.

– Брось ты, Вел. Она не просит ничего невыполнимого, – тихо сказал подошедший поближе Никс. Должно быть, тоже волновался за жизнь Йенса.

По телу Жатвы снова прошла судорога. Из носа потекла темная, почти черная кровь, однако она продолжала улыбаться.

Три десятка людей пялились на командира и ждали его слов. Если он согласится – покажет себя слабаком. Если продолжит настаивать на своем – безжалостным ублюдком, которому плевать на человеческие жизни.

Веллан понимал, что уже проиграл ей, что сейчас нет иного выбора, кроме как принять условия кары. Но слова почему-то все никак не желали слетать с языка.

– Ладно, – наконец проговорил он глухо и до боли сжал кулаки. Щеки его пылали, несмотря на осенний ветер.

Жатва слизнула отвратительно длинным языком кровавую кляксу из-под носа, картинно скинула плащ на пол и вскочила на каменный парапет между зубцами.

– Кара со святым мечом – вот так поворот! – хрипло рассмеялась она и обвела толпу горящими азартом глазами. – Этот день войдет в историю! День, когда Великая Кровавая Жатва спасла город от неминуемой гибели!

С широкой хищной ухмылкой, от которой натянулся кривой шрам на щеке, кара повернулась к краю и прыгнула.

***

Ветер хлестал ее по лицу и свистел в ушах. В эти несколько мгновений она могла помечтать, что летит. Ощутить отголоски былой свободы и восторга. Но Жатва не умела летать, только падать. Она не была свободна, но с жадностью хваталась за эту иллюзию, потому что быстротечные мгновения подобия жизни, с таким трудом выменянные на боль, – все, чем она располагала.

О, зато боли предостаточно! Было и будет. Жатва не сомневалась, что вскоре хозяин решит поквитаться с ней за сегодняшнее унижение. Однако, что бы ни случилось после, оно того стоило.

Она эффектно приземлилась на пожелтевший склон под стеной. Кости хрустнули, едва не сломавшись под тяжестью тела, но это ничего. Забавно, что прежде она боялась высоты, но всякие страхи быстро исчезают, когда приходит осознание, что ты не сможешь умереть, как ни пытайся.

Жатва быстро окинула взглядом пространство перед собой: по полю тянулись алые полосы, будто следы гигантских слизней. Куски плоти с торчащими из них обломками костей валялись на сырой от крови земле. Несколько почти целых человеческих тушек раскинулись в бороздах, словно гниющие тыквы, которые кто-то забыл убрать вовремя.

***

Крики пронзали воздух, наполняя сердце Жатвы сладким трепетом. Запах крови и ужаса щекотал ее ноздри. Она купалась в нем. Жила им. Любила его. Такой родной и уютный, как запах родительского дома.

Она обнаружила первую цель, оттолкнулась от земли и прыгнула на пару дюжин шагов, зависнув на миг в наивысшей точке. Снова прыжок – стремительный, грациозный. Люди о таком могут только мечтать.

С восторгом ребенка, который видит заветное карамельное яблоко на ярмарке и бежит к нему со всех ног, она подскочила к первому гайсту и одним махом снесла ему голову. Башка, брызжа в разные стороны красным дождем, перевернулась несколько раз в воздухе и покатилась по борозде, а Жатва уже неслась к другому. Святой меч в неуклюжей руке разрубил черную тварь пополам и вошел глубоко в почву. Жатва вырвала его с брызгами земли и крови и устремилась дальше, не обращая внимания на жжение в ладони. Сейчас боль не имела значения, азарт затмевал ее.

Два или три десятка хищников разбежались по полям, пастбищам, садам, виноградникам в поисках живых. Жатва ощущала, как в одной стороне гайсты доедают человека и как в другой, далеко за полями, уже ворвались в загон к овцам. Очень быстро они перегрызут все стадо, приблизив укрывшихся за стенами людей к черте голода.

Она видела, как воин со святым мечом из последних сил отражает атаки двух тварей. Он был весь в рваных ранах, и – о чудо! – его лицо показалось ей знакомым. Жатва чуть усмехнулась самой себе и выбрала воина.

Она ненавидела людей. Те не сделали ей ничего хорошего. Бесконечная боль, бесконечное презрение – все, что она от них получала. Они создали ее, обратив жизнь в затянувшуюся несмешную шутку. Против воли обменяли ее короткий человеческий век на бездну какого-то дерьма. Так что пусть подыхают с голоду. Пусть жрут крыс и себе подобных, пусть дерутся за кусок плесневелого хлеба. Когда-то Жатва прошла через все это – приятного мало. Она надеялась, что гайсты успеют уничтожить как можно больше припасов.

В прыжке Жатва перехватила меч обеими руками и занесла над головой. С радостным криком раскроила череп одному из гайстов – тот даже отпрыгнуть не успел, лишь поднял на нее свою тупую уродливую морду.

Воин на секунду отвлекся, удивленно округлив глаза. Гайст тут же повалил его наземь и сомкнул устрашающие челюсти на руке, защищенной кожаными наручами. Всего миг Жатва помедлила, раздумывая, не поглядеть ли, как тварь раскрошит кость в щепки десятками острых зубов, но все же решила немного погеройствовать в надежде, что это ей когда-нибудь зачтется.

Она потянулась к гайсту своей темной силой. Почувствовала кровь внутри него и заставила ее подчиниться. Челюсти твари медленно расползлись, впившиеся в плоть сквозь наручи зубы выскользнули из проделанных дыр. Хищник бесился и яростно вращал глазами, силясь вернуть контроль над телом, но власть кары всегда была сильнее.

Почувствовав, что святое оружие притупляет ее способности, Жатва воткнула клинок в землю и снова сосредоточилась. Она заставляла челюсти гайста раскрываться, пока они не хрустнули тошнотворно, пока не брызнули багровые капли на лицо воина, пока не вывалился безвольный черный язык. И еще. Пока кости черепа не лопнули в тисках из вывернутых челюстей и не полетели ошметки мозга в траву.

Жатва улыбалась: собственная сила приводила ее в восторг.

Воин выкатился из-под гайста и добил его святым мечом. После глянул на кару, на искореженный труп и вновь на кару.

– Твою мать… – пробормотал он тихо, пошатнулся, но устоял.

В полный рост он оказался на две головы выше Жатвы. Его мускулистые руки покрывали следы укусов, драный жилет едва держался, и загорелая влажная кожа блестела в тусклых лучах. Так и хотелось откусить от него кусочек, но…

Она присела в издевательском книксене: «Всегда пожалуйста!» – подхватила меч и кинулась искать новую жертву.

В общем-то ей было плевать, кого убивать. Жатва давно смирилась с тем, что приказ хозяина стои́т гораздо выше ее собственных желаний. Помнится, поначалу все это вызывало отторжение, ведь она не родилась убийцей, как почему-то все считают. Да, она иногда хотела есть, но, если бы не первый хозяин, никто не заметил бы ее присутствия. Алхимик притащил ее в мир с определенной целью, и именно благодаря ему имя Жатвы покрылось недоброй славой. Но ведь она всего лишь исполняла приказы. Глупо ненавидеть топор, что опускается на плаху, и не замечать руку, держащую его.

Хотя после стольких лет она уже не просто топор. У нее был выбор: бесконечно сопротивляться чужой воле, винить себя за все и в конце концов потерять остатки рассудка… или смириться и начать получать удовольствие. И Жатва приспособилась. Стала такой, какой ее хотели видеть. И даже еще хуже.

Она мчалась по полям, выискивая растекшихся по огромному пространству черных тварей. Те чуяли, откуда несет мясом, и бежали туда. За ними тянулись кровавые следы и трупы, которые гайсты почему-то бросали недоеденными. Это показалось Жатве странным, как и само массовое нападение. Из того, что она знала о гайстах, следовало, что те не сбиваются в группы и не умеют действовать сообща. Бывало, что десяток хищников нападал на какой-нибудь острог, но в их действиях всегда было лишь желание насытиться, соперничество и ненависть. Аэти твари… они словно бы не пожрать пришли, а постепенно захватывали землю. Быстро убивали и быстро искали новую жертву.

Любопытно.

Однако подумать обо всем у нее еще будет предостаточно времени – когда хозяин снова запрет ее в башне. Пока же Жатва собиралась наслаждаться редкой возможностью развлечься, холодными лучами уходящего солнца и свежим воздухом, в котором смешались ароматы сырости, увядания и смерти.

Она резала и колола всякую тварь, что попадалась на пути. Живых людей здесь почти не осталось, только парочка воинов со святым оружием и какой-то работяга, от страха забравшийся на вершину облетевшей яблони.

Жатва проскочила уже не одно поле, простирающееся вдоль крепостной стены, когда вспомнила про людей рыжего. Что там говорил тот тип – собрались у восточных ворот? Понять бы еще, где этот восток. Она с радостью поглядела бы в сторонке, как гайсты рвут на части напуганных, визжащих мужчин, как вскрывают латы, точно панцири речных раков, чтобы дотянуться до сладкой плоти. Но хозяин сказал спасти как можно больше людей. Значит, придется спасать.

Совсем скоро сквозь шум ветра в ушах стали пробиваться истошные вопли. Жатва усмехнулась: сколько прожила на свете, аспасти кого-то ей приказали в первый раз.

За островками плодовых деревьев показались несущиеся ей навстречу испуганные лошади. Остатки костров еще дымились между смятыми палатками. Брошенная в спешке утварь мешалась под ногами. Красно-золотые знамена гордо развевались над трупами, а живые сгрудились у глухих ворот, прикрываясь щитами, ощетинившись своим жалким обычным оружием против зубастой смерти. Некоторые еще долбили кулаками в металлическую створку, сыпали угрозами и мольбами. Иные испускали дух под когтями гайстов. Но, видно, твари не так давно здесь хозяйничали – тех, кого надо спасать, и тех, кому уже ничего не надо, оказалось примерно поровну.

Жатва уже порядком устала от соседства со святым клинком. Его энергия подавляла ее, обжигала даже сквозь перчатки. Нужно поскорее покончить с этим.

Она вклинилась в стаю гайстов и принялась ломать им хребты и сносить головы. Те живо переключили внимание на нее. Один хищник вцепился ей в ногу, другой попытался подобраться со спины. Жатва вогнала меч между лопатками укусившей ее твари, схватила своей силой кровь второго гайста, пока тот был в прыжке, и заставила его свалиться в траву.

После она потянулась к остальным – и гайсты замерли. Длинные языки с чавканьем повываливались из раскрывшихся пастей. Люди замерли тоже и, кажется, даже позабыли, что должны бессмысленно ломиться в закрытые ворота. Кара хохотнула.

– Возрадуйтесь, человеки, ибо я, Великая Кровавая Жатва, бог крови и ужаса, пришла, чтобы вас спасти!

Она заставила гайстов подойти ближе. Те дергались в судорогах и исходили злобой, но не могли освободиться от ее власти. Один нетвердый шаг за другим – и шесть тварей обступили ее черным кольцом. Шерсть их блестела под солнцем, что кидало на мир прощальные лучи из-за рваных облаков. Красотища!

Еще несколько ударов сердца Жатва наслаждалась величественностью и поэтичностью момента, хотя внутренности ее рвались наружу от напряжения, а из глаз брызнули кровавые слезы. Затем перехватила святой меч обеими руками, замахнулась и широкой дугой отрубила сразу несколько голов, одну за другой. Вторым взмахом она покончила с остатками гайстов. Черные тела рухнули почти одновременно. Мерзкие головы покатились в разные стороны, словно горошины из стручка.

Жатва покачнулась, мечтая в этот момент лишь о кусочке свежего мяса, чтобы избавиться от навалившейся вдруг слабости.

В тишине, на несколько секунд зависшей над миром, кто-то пронзительно закричал.

Ранним утром остатки войска кронпринца выстроились на площади. Штандарты королевской семьи уныло трепыхались на колючем ветру, а под крышей ратуши, рядом с мокрым черно-зеленым знаменем Крайфорта, болтался в петле бургомистр. Его лицо посинело, язык вывалился изо рта, выпученные глаза остекленело таращились на восход. Черные вороны потихоньку слетались на поживу. Они сидели на коньках крыш и фигурных фронтонах зданий, окружающих площадь, и их скрипучий грай терялся за голосами сотен людей и звуками труб.

Из всего Эммерих умудрялся сделать зрелище: даже на прощание с войском он согнал, должно быть, полгорода. Тут же, сбившись вокруг единственного штандарта, стоял и крохотный отряд Крайфорта – наспех собранные за ночь добровольцы, половина из уцелевших Истребителей и несколько стражников. Пришлось пожертвовать частью городских защитников, чтобы хоть немного восполнить потери. Оставалось надеяться, что подкрепление из Дертбурга прибудет в Крайфорт через два-три дня.

Веллан вместе со всеми ждал, когда же закончится пафосная речь Эммериха о долге и чести. Вчерашние мальчишки и ни разу не покидавшие стен Крайфорта мужчины шли освобождать королевство от захватчиков. Кронпринц обещал, что их деяния прославят в песнях, имена высекут в камне, а кошели наполнит приятная тяжесть монет. О том, что большая часть из них вскорости станет кормом для червей, Эммерих предпочел умолчать.

Ну и пусть помирают ради глупых мечтаний о славе или из желания поживиться. Главное, чтобы делали свое дело и не мешались под ногами.

Сердце Веллана забилось быстрее, когда прозвучал приказ выдвигаться. Давно пора. Если бы не остатки благоразумия и намертво вбитая в голову дисциплина, он отправился бы в Тайфри еще несколько дней назад. Может, тогда удалось бы избежать захвата Эрстхейма. Или, может, он попался бы в руки врагу, и тогда Эммериху пришлось бы иметь дело уже с двумя карами.

Рядом с любопытством вертела головой Жатва. Теперь она была больше похожа на человека, однако люди по-прежнему шарахались от нее.

Никс, Мадмар и Йенс, разумеется, тоже были в строю. Для каждого из них будет в новинку биться с людьми, а не с гайстами.

***

Они шли на запад. Дорога тянулась сквозь блеклый осенний лес, наполовину заросшая, как и все прочие. Теперь тракты использовали редко. Крупные торговые караваны пару раз в год совершали вылазки в сопровождении вооруженных до зубов отрядов, будто шли на битву, а не на ярмарку. О том, чтобы переселиться в другой город, простой человек не мог и мечтать. Слишком дорого, слишком опасно.

Войско за весь день встретило всего двух гайстов. Подозрительно мало. Поведение тварей менялось. Если они увидят все выгоды совместной охоты, людям придется совсем туго.

Веллан размышлял об этом, вглядываясь в пестрящий всеми оттенками бурого лес. Остальные Истребители равномерно распределились по колонне, держа обнаженные святые клинки наготове.

Еще до заката прозвучал сигнал остановиться. Впереди обозначился серый частокол и шпили монастыря. Птицы взметнулись с веток ближайшего дерева, когда один из рыцарей принялся колотить в ворота, призывая открыть именем его высочества.

– Это что – Мидфри? – Веллан поравнялся с кронпринцем.

Эммерих дернул уголком рта:

– Поразительная наблюдательность!

– Если бы пошли другой дорогой, оказались бы у стен Эрстхейма быстрее.

– Пришлось сделать крюк, зато этой ночью войско будет под защитой стен. Сэкономим на припасах и поспим в кроватях. Если, конечно, в монастырях бывают кровати.

– Это женский монастырь, – хмуро заметил Веллан. – Притащить сюда четыре сотни мужиков – плохая идея.

– А ты невысокого мнения о наших воинах, Вел. Думаешь, набросятся на первую встречную бабу, как кобели на суку?

– А ты за каждого готов поручиться?

Кронпринц картинно вздохнул и закатил глаза.

– Зануд вроде тебя еще поискать надо. Не знаю, как там в вашей глубинке принято, но у нас все уважают и почитают служителей Видящего. Мои люди знают: рука – меньшее, чего можно лишиться за попытку коснуться монашки.

Веллан лишь хмыкнул. Он-то понимал, что вдали от дома люди быстро забывают законы.

Рыцарь впереди все гремел и гремел по воротам – так долго, что начало закладывать уши. Но монахини открывать не спешили. Аббатство молчало, как молчит давно покинутый дом.

Веллан настороженно глянул на кронпринца.

– Что-то не так. Прикажи своим приготовиться.

– Как скажете, капитан, – издевательски отсалютовал Эммерих, однако же приказ отдал.

Веллан поискал глазами Жатву. Кара увлеченно разглядывала одинокий сухой лист на ветке и легонько тыкала в него острым когтем, будто душевнобольная.

– Эй! Посмотри, что с той стороны, и открой нам ворота. Разрешаю говорить по делу.

Жатва немедленно отвлеклась от своего занятия, оттолкнулась от земли, взметнув опавшие листья, и в один прыжок преодолела расстояние до частокола. Рыцарь, который все это время сотрясал деревянные створки, благоразумно посторонился.

Вспрыгнув на гребень ворот, Жатва повернула голову к Веллану под невозможным углом. В тишине отчетливо хрустнули шейные позвонки.

– Трупы и гайсты, – известила она с широкой ухмылкой и юркнула вниз.

Ворота распахнулись со стоном несмазанных петель. Веллан и несколько Истребителей выдвинулись вперед. Их взорам открылись убранные к зиме грядки, ухоженное поле и небольшой сад. Впереди молчаливым каменным исполином возвышался монастырь и стояла шестиугольная кирха с серебряным Даром, который блестел даже в пасмурную погоду.

На ступенях монастыря черные тени терзали чью-то плоть. Гайсты оторвались от трапезы, подняв мокрые морды. Массивные челюсти разошлись в оскале, на камни потекли алые капли. На миг время застыло – люди и твари мерили друг друга взглядами. А затем гайсты резко рванули с места.

– Жатва, запри ворота и помоги нам, – спокойно приказал Веллан. – Никто из людей не должен пострадать.

Сзади лязгнул засов и раздалось тихое бормотание Жатвы:

– Вся жизнь – страдание, но и в смерти покоя нет…

Истребители растянулись цепью, освобождая место для взмахов мечей. Никто не произнес ни слова: воины молча ждали.

Комья сырой земли летели из-под когтистых лап. Твари приближались бесшумно, будто зубастые тени, пришедшие в мир из ночного кошмара.

Веллан давно к ним привык. Они не вызывали в его душе трепета или ужаса. Гайсты – не демоны и не новые боги, как считали скудоумные крестьяне, наслушавшись баек. Это всего лишь зверье. Опасение вызывало только их количество и странная слаженность.

Один из гайстов был уже близко. До последнего Веллан не мог понять, прыгнет на него тварь, кинется в ноги или уйдет вбок.

Хищник прыгнул. Но в сторону, будто избрал новую цель. Стоящий на его пути Истребитель взмахнул мечом и промазал: тварь снова метнулась к Веллану.

Тренированное тело сработало само. Веллан сделал шаг вправо, уводя ногу от челюстей, развернул меч и обрушил его на черную спину. Клинок перерубил позвоночник между лопатками. Гайст рухнул, скребя лапами землю. Веллан не стал добивать его: хищник уже не опасен.

Второй гайст кружил рядом, уклоняясь от клинка королевского Истребителя. Челюсти щелкали почти у самого бока воина, пока на помощь не подоспел товарищ. Зажатая в клещи тварь рухнула, поливая кровью землю.

Следом подступили сразу четверо гайстов. Они двигались синхронно, прыжками, и внезапно всем скопом кинулись на Истребителя с края. Тот замешкался, понимая, что успеет убить лишь одного. Гайсты уже раскрыли пасти, когтистые лапы потянулись к его груди, но… твари оцепенели, словно кто-то пригвоздил их к месту. Замер и Истребитель. В наступившей вдруг тишине прозвучал его захлебывающийся полувсхлип-полустон.

– Что, обоссался? – протянула довольная Жатва. – Нет, ну вы видели эту рожу?!

Она запрокинула голову и хрипло рассмеялась. Воин, придя в себя, с размаху опустил меч на голову ближайшего гайста и с чавканьем вытащил обратно. Истребители – кто с недоумением, кто с осуждением – смотрели на кару.

Жатва развела руками:

– Ну и? Ждете, что остальные сами подохнут?

С тварями, ни одна из которых так и не сдвинулась с места, разобрались быстро. Однако к Истребителям неслись еще четверо гайстов.

Жатва даже не шевельнулась, но бегущие твари резко остановились и разом начали блевать кровью. В этот раз Истребители не стали ждать и споро добили хищников, пока те катались в припадке и раздирали собственную плоть когтями.

– Осмотрим все внутри. – Веллан направился к монастырю. – Кара, за мной.

– Да, мамочка.

– Молча.

С мечами на изготовку Истребители ступили во двор. Было тихо. Никто не кричал, не раздавались предсмертные хрипы. Твари явно хозяйничали здесь давно. Веллан прошел мимо растерзанного тела: среди кровавого месива еще можно было различить остатки коричневой рясы. Чуть дальше еще одна мертвая послушница лежала на животе с вытянутой рукой, будто из последних сил пыталась доползти до дверей монастыря. По бороздкам между булыжников растекались темные блестящие ручейки.

– Как твари попали внутрь? – спросил кто-то из воинов, угрюмо оглядывая остатки пиршества гайстов.

Жатва указала на дерево, упавшее на частокол с той стороны.

– Они использовали ствол как мост. Вот почему мы вырубаем деревья вокруг частокола, – сухо заметил Веллан.

– Они что, специально его повалили?!

Ответа на этот вопрос не нашлось.

Тяжелая дверь монастыря натужно скрипнула под рукой Веллана. В нос ударил густой запах крови и вспоротых кишок. В длинном пустом коридоре полосы света из узких окон чередовались с тенью. Но даже в полумраке на полу и стенах видны были кровавые пятна и брызги.

Еще два тела.

Веллан осторожно двинулся по коридору, надеясь уловить хоть какой-то звук из глубин монастыря. Он обошел мертвое тело, стараясь не наступать в темную лужу.

Впереди обозначился поворот. Черная тень бесшумно метнулась оттуда, и Веллан едва успел повернуть меч и пронзить гайста насквозь. Тот мгновенно издох.

– Разделимся, – приказал Веллан воинам тоном, не терпящим возражений, хотя и не был им командиром. – Осмотрите каждую комнату и каждый темный угол.

Истребители молча кивнули и разошлись. Не осталось и следа их недавнего высокомерия.

Жатва со скучающим видом подошла ближе и пнула гайста носком сапога. Веллан обернулся к ней:

– Ты ведь их чувствуешь? Гайстов. Есть тут еще твари?

– Нет. – Жатва прикрыла глаза и втянула холодный воздух, пахнущий медью и плесенью. – Но есть живые.

Они шли от одного пятна света к другому. Алые капли скользили вниз по мечу Веллана, оставляя на полу неровную дорожку. Жатва замерла у ничем не примечательной двери, исцарапанной когтями.

– Здесь.

Она ударила дверь ногой – с силой, недоступной человеку. А потом еще раз. Замок не выдержал и вылетел с мясом. Дверь с грохотом врезалась в стену и отскочила обратно.

Жатва придержала ее рукой и замерла на пороге. В углу кельи, сжавшись в комок, дрожала заплаканная девчонка в коричневой рясе.

Веллан стремительно шагал по коридору, зажимая окровавленное запястье. За ним тянулась цепочка багровых клякс, блестящая в тусклом свете закатного солнца, что лился сквозь стрельчатые окна. Рукава серой рубахи и штаны, заправленные в высокие сапоги, тоже были заляпаны.

Это раздражало. Не рана, конечно. Рана скоро затянется, оставив очередной шрам. Раздражала своевольная выходка кары. Веллан тщательно подготовился к встрече, прочитал все фолианты, где описывался ее сумасбродный характер и непредсказуемость, но все равно оказался не готов к тому, что с первых же секунд знакомства она покажет зубы.

Наверняка в скором времени кара снова попытается прощупать границы дозволенного. Ну ничего. Он еще покажет этой твари, где ее место.

Веллан навалился плечом на массивную дубовую дверь с металлическими пластинами. Старые петли жалобно скрипнули, и голоса, до этого глухо доносившиеся из помещения, разом притихли.

В комнате было трое. Йенс, флегматичный здоровяк в кожаной безрукавке, сидел за столом с кружкой вина. Никс, смазливый блондин, от скуки качался на стуле и смотрел в потолок. А угрюмый Мадмар, старший из всех, с небрежной многодневной щетиной и бороздами шрамов на лице, мерил шагами комнату.

Едва переступив порог, Веллан тут же поймал на себе их настороженные, выжидательные взгляды.

– Ну, как все прошло, командир? – нетерпеливо спросил Никс.

Йенс, который был в отряде за лекаря, заметил:

– Многовато крови. Ты провел там пару минут, а кара уже успела тебя покусать. Где она?

– Жрет.

Оставив дверь приоткрытой, Веллан сел рядом с Йенсом, который уже выложил на стол полоски ткани.

Здоровяк плеснул спирта из большой бутыли на окровавленные запястья. Веллан поморщился: от едкого запаха слезились глаза, а место укуса словно огнем обожгло. Быстро и плотно перемотав раны тканью, Йенс поднял на командира неодобрительный взгляд:

– Отличное начало крепкой дружбы.

– Пожалей меня еще.

Йенс многозначительно изогнул бровь, сложил руки на груди и опустился обратно на грубо сколоченный стул. Веллан придвинул к себе кувшин с подогретым пряным вином.

– Я все равно считаю, что это слишком рискованно, – подал голос Мадмар. – Не просто так столько лет никто не попытался воспользоваться ключом. Как бы эта кара не принесла нам больше проблем, чем пользы.

– Брось. Она умеет выполнять команды, – откликнулся Веллан. Он заглянул в кружку Йенса, плеснул туда немного вина и сделал большой глоток, игнорируя слабые возражения товарища. – Сейчас пожрет и угомонится.

– Говоришь так, будто она одичавшая псина, – усмехнулся Никс. Он тоже подсел к столу, поставив стул спинкой вперед, и расслабленно уложил подбородок на скрещенные перед собой руки. – Но мы ведь все читали записи. Ее не приручить исправной кормежкой и теплой лежанкой у камина.

– Ага. Мы, вообще-то, за свои души волнуемся, – хмуро напомнил Мадмар. – Стать обедом кары – значит лишиться возможности перерождения. По крайней мере, так говорят священники.

Никс хмыкнул:

– Ну, кто за душу, а кто за жопу…

– Была б кара мужиком, твоя жопа и правда оказалась бы под угрозой.

В комнате висело напряжение, которое не разрядила даже скабрезная шутка. Веллан оглядел товарищей и на лице каждого прочитал сомнение.

Йенс мрачно смотрел на пропитавшиеся кровью повязки на запястьях командира, барабаня пальцами с обломанными ногтями по столешнице. Мадмар следил за приоткрытой дверью, покручивая в ладонях давно опустевшую кружку. Никс же пытался казаться непринужденным, но его выдавала нервная ухмылка.

Веллан сделал еще глоток и вздохнул.

– Кара никому не причинит вреда. Она связана контрактом, и любое нарушение моего приказа вызовет у нее приступ дикой боли. Я разъясню ей правила поведения. И если она не совсем тупая, то поймет, что своевольничать не получится. Все ее прежние хозяева допускали одну и ту же ошибку – недооценивали ее. Она хитра и обязательно попытается найти способ обойти запреты, но я сделаю так, чтобы у нее не осталось и шанса.

Мадмар цокнул языком.

– К чему эти сложности, командир? Мы бы нашли способ справиться с фаррахайцами и без этой твари.

– У противника тоже есть кара – Сумрак. Нам необходимо что-то противопоставить, иначе Фаррахай с легкостью завоюет нашу страну, выкашивая одну крепость за другой. Может, вы уже забыли, как Сумрак в одиночку захватил западную крепость Тайфри? Только кара справится с себе подобным. К тому же расторгнуть контракт и остаться при этом в живых невозможно. Так что пусть кара послужит на благо нашей родины, а там посмотрим. Все равно ничего другого не остается. Раз уж фаррахайцы решили нарушить международное соглашение и применить силу кары для нападения на наши земли, мы должны ответить тем же. Если мы отвоюем Тайфри за один день, это пошатнет их решимость.

– Скорее это заставит их искать новые средства, – задумчиво протянул Никс. – Не удивлюсь, если Ингольв, король Фаррахая, откроет охоту на владельцев остальных ключей. Я бы именно так и сделал.

– Предлагаешь начать искать их первыми? Или тебе так понравилась роль похитителя ключа, что ты подумываешь о смене профессии?

– Одного раза хватило, – ответил Никс. – Я никогда в жизни так не нервничал, как в ту ночь, когда вломился в аббатство Швайген и стянул ключ. Повезло, что святоши защищали его одними только обещаниями гнева Господнего. Кажется, перерождение теперь мне тоже не светит. Спасибо большое, командир.

Мадмар угрюмо заключил:

– Если хоть одна из сторон завладеет бо́льшим количеством тварей, война людей превратится в войну кар. Лучший вариант – спрятать все ключи, чтобы никто ими не воспользовался.

– Мад, когда ты успел стать таким осторожным?

– Я просто не люблю иметь дело с силами, которые невозможно постичь.

Мадмар потянулся к кувшину с вином, кинул взгляд за спину командира и застыл. Веллан, а за ним и все остальные, обернулся.

Кара стояла у стены и улыбалась. Как давно она здесь? Веллан не слышал ни ее шагов, ни скрипа двери.

На несколько мгновений в помещении воцарилась тишина, а потом Жатва хрипло сказала:

– Я смотрю, ты и друзей привел.

Она расслабленно подошла к остальным и уселась прямо на стол. Ее лицо, шея, грудь и руки были в крови. Капли падали на столешницу с кончиков черных волос, отливающих в свете огня красным.

Исходящий от Жатвы смрад заставил всех поморщиться. Мадмар, оказавшийся к ней ближе остальных, чуть отодвинулся, чиркнув стулом по камню. Йенс уставился на нее настороженно, а Никс – с испугом и толикой интереса.

Все с той же гадливой, хищной, пробирающей до мурашек улыбкой, которая казалась одновременно отталкивающей и странно притягательной, Жатва продолжила:

– Неужели ты заключил со мной контракт для этого, м-м? – Кара вскинула бровь и обвела каждого долгим взглядом пугающих черных глаз с ядовито-зелеными радужками. – Решили разделить меня на четверых?

Йенс сдавленно кашлянул, поперхнувшись слюной. А Мадмар снова благоразумно отодвинулся подальше.

– Давненько же у меня не было мужчины… – протянула Жатва и наморщила нос. – Но вы, ребята, выглядите слегка потрепанными, будто вас самих недавно хорошенько отодрали. Жизнь такая, наверно? Имеет всех подряд. Одних больше, а другие просто научились наслаждаться процессом.

Она остановила взгляд на Никсе и подмигнула:

– А вот парнишка вполне ничего. Эй, красавчик, хочешь быть первым?

Никто, включая Никса, не издал ни звука. Только хлопали глазами, ошалело пялясь на кару. А она явно издевалась: реакция мужчин ее забавляла.

Веллан пришел в себя первым, нахмурился и угрожающе рявкнул:

– Заткнись, тварь!

– О, мне удалось смутить тебя, мой господин? Мило. А то надоела уже твоя одинаковая каменная рожа.

Веллан заставил себя успокоиться и вновь принял равнодушно-скучающий вид.

– Не переживай, – бросил он. – Здесь к тебе никто приставать не будет. Ни у одного нормального мужика не встанет на такую отвратительную тварь.

– Как грубо. А прежние мои хозяева были другого мнения. Ты наверняка читал об этом в их записях. Нет? Жаль. Ты бы понял, что не только я могу быть отвратительной.

Жатва перестала улыбаться и прямо взглянула на Веллана. Ее глаза внушали первобытный страх. Что ж, когда-то кара действительно имела власть, но теперь все, что у нее осталось, – это воспоминания о былом величии.

Веллан не привык бояться. Сейчас он был хозяином, а кара – всего лишь непослушной псиной.

– Слезь со стола и встань там. Молча.

Жатва тут же бесшумно спрыгнула на пол, оставив после себя на столешнице кровавые отпечатки. Без возражений она отошла к стене, скрестила руки и замерла, безучастно глядя в сторону. Только размашистый шрам, тянущийся через всю щеку от уголка губ, заставлял ее кривиться в однобокой усмешке.

«Хорошо, – отметил Веллан. – Знает, чем грозит непослушание».

Он подлил себе еще немного вина – оно уже совсем остыло – и обернулся к товарищам. Подождал, пока те оторвут удивленные и настороженные взгляды от кары, и строго сказал:

– Прекращайте подыгрывать ей. Это всего лишь вещь. Инструмент, благодаря которому мы поставим врагов на колени. И пусть вас не обманывает ее внешняя схожесть с человеком. Человеческого в ней ничего нет. Я поселю ее в пятой башне. Всем остальным передайте, чтобы не шатались там лишний раз.

– Да, командир…

Веллан одним глотком осушил кружку, поднялся и махнул каре:

– За мной.

Жатва покорно поплелась следом.

Они шли по коридору крепостной стены. Веллан почти не слышал шагов кары – о том, что она все еще здесь, напоминал лишь густой, тяжелый запах крови.

– Сейчас я отведу тебя в твою комнату, – нарушил он молчание. – Запрещаю покидать ее без моего разрешения. Позже принесут воды – вымойся. Там же лежит одежда. Она твоя. Смотри не запускай ее, другой не получишь. Я не собираюсь бегать по рынку в поисках платьев… или что там тебе еще может понадобиться.

Жатва не ответила, но Веллану было плевать. Даже если тварь продолжит игнорировать его, контракт не даст ей нарушить хоть один из произнесенных вслух приказов.

По крутой лестнице с потертыми и кое-где раскрошившимися ступенями они молча поднялись почти на самый верх башни. Веллан открыл ключом массивную дверь и жестом велел каре войти. Остановившись в центре комнаты, Жатва презрительно фыркнула.

– Не нравится? – спросил Веллан равнодушно.

Жатва обернулась к нему.

– Мочой воняет. Вы запирали здесь старика с недержанием? Можно мне хотя бы другой матрас?

– Как только докажешь свою полезность и послушание. Меня не заботит твой комфорт и благополучие, и я не собираюсь нянчиться с тобой, как с дорогой гостьей. Меня волнует только безопасность моих людей. Если начнешь надоедать мне или кому-то другому, я сделаю тебе больно. Запомни это хорошенько.

– Не представляешь, сколько раз я это слышала, – отмахнулась Жатва. – Вы, люди, будто и не умеете добиваться своего другими способами, кроме запугивания и избиений.

Веллан проигнорировал ее слова.

– Сиди тихо, пока не приду за тобой. Запрещаю тебе как-либо обозначать свое присутствие. Это значит – не стучи в дверь, не кричи, не пой, не ломай мебель…

– Да поняла я! Вот же зануда. А когда я смогу выйти во двор?

– Когда мне это понадобится.

– Но я ведь так давно не видела солнца!

– Из окна посмотришь. А теперь заткнись, сиди здесь и жди указаний.

***

Как только дверь за Велланом и карой закрылась, товарищи многозначительно переглянулись.

– Береги жопу, красавчик, – флегматично предостерег Йенс, нарушив затянувшееся молчание.

Остальные нервно рассмеялись. Пока никто из них не мог понять, как реагировать на кару и ее вызывающее поведение.

– А она вроде… забавная, – пожал плечами Никс. Он привстал со стула, чтобы заглянуть в глиняный кувшин, и, обнаружив там остатки вина, сделал несколько глотков.

– Забавно будет, когда она вырвет твое теплое сердечко и сожрет его, – съязвил Мадмар. Он с самого начала был ярым противником безрассудного плана командира, который мог обернуться гибелью людей от рук взбесившейся кары. – Даже не знаю, что может быть безумнее, чем привести еще одну тварь в мир, где и без того полно всякой жути.

– Да не ссы, – отмахнулся Никс. – Раз Вел говорит, что сможет ее контролировать, значит, уверен в этом. Он несколько дней готовился к тому, чтобы заключить контракт. К тому же он прав: другого способа одолеть Сумрака нет. Что мы сможем сделать, когда он придет по наши души? Ровно то же, что и жители Тайфри: развлечь его предсмертными криками.

Мадмар сложил руки на груди и смерил его хмурым взглядом.

– Есть и другие кары, более послушные.

– Вел берет только самое лучшее, – сказал Йенс. – Если в какой-нибудь паршивой древней книжонке написано, что Жатва лучшая из всех известных кар, он берет ее.

Мадмар скривился.

– Даже если старые пердуны были правы насчет ее силы, то за столько лет заключения в гробнице все могло измениться. В отличие от Жатвы, у других кар были шансы и душами отожраться как следует, и способности развить.

– Если они вообще способны на развитие, – сухо заметил Йенс.

– А почему нет? Даже гайсты со временем становятся умнее, хотя они наполовину звери.

– Может, гайсты и похожи внешне на зверей, а кары на людей, но у всех них одна темная суть. И эта суть всего лишь использует возможности живого тела и разума. Собственно, алхимик Хатриф это и доказал своим безумным экспериментом, вышедшим из-под контроля. Выживание всего человечества теперь поставлено под угрозу. И если кар годы спустя удалось связать контрактами, то десятки гайстов, вырвавшихся на свободу, расползлись по континенту и начали размножаться.

– Как думаешь, кары что-нибудь помнят о своей прошлой, человеческой жизни? – спросил Никс.

Йенс откашлялся и, подавшись вперед, заговорил низким, гудящим голосом:

– Я читал трактаты алхимика. Хатриф был первым, кому удалось провести успешное подселение темной сути в живое тело. Сначала это были крысы, потом кошки, собаки… Он хотел создать неуязвимое оружие, послушное и мощное. Оружие, способное подавить любое восстание, смести чужую армию почти без потерь. Но только использование человека в качестве вместилища для темной сути дало ожидаемый результат. Кара понимала его речь и могла, в отличие от зверей, исполнить приказ. Жатва и есть та самая первая кара. Если верить записям Хатрифа, темная суть поглощает душу человека вместе с его воспоминаниями и преобразует тело. Так что, даже если Жатва и помнит, кем было ее вместилище раньше, не стоит считать ее той же женщиной. Она умело притворяется ради собственной выгоды. Но темная суть всегда была и будет враждебна человеку.

Мадмар и Никс переглянулись.

– Так… если они внутри вроде как одинаковые, – проговорил Никс, – станет ли Жатва сражаться с Сумраком?

– Связанная контрактом, она сделает что угодно, – кивнул Йенс, но в голосе его все-таки промелькнула предательская неуверенность.

– А как именно работает этот контракт, начитанный ты наш?

– Спроси что попроще. Священники умеют хранить тайны. Знаю только, что вначале изобрели святое оружие, убивающее гайстов. При этом карам оно особого вреда не причиняло. Потому стали искать способ хотя бы запереть их где-то, раз не выходит убить. Но вмешались политики. Кары – слишком ценный инструмент, чтобы отказываться от такой силы. Так появились гробницы: некий ритуал открывает проход за границу нашего мира, в искусственно созданную пустоту. Души священников укрепляют это место, не позволяя каре выбраться. Однако открыть гробницу можно – специальным ритуальным ключом. Когда кара пьет кровь нового хозяина, ритуал связывает ее с ним, вынуждая исполнять произнесенные вслух приказы. Пока жив хозяин, кара остается на свободе. А с его смертью гробница вновь поглощает ее.

– Значит, в интересах Жатвы сохранять Велу жизнь, – заключил Никс. – Хоть что-то хорошее.

***

Жатва постояла еще немного посреди комнаты, привыкая к обстановке. Серые каменные стены давили однообразием. На полу валялся соломенный тюфяк, едкая вонь от которого заполняла все помещение. В одной из стен были выбиты три узкие длинные бойницы. Холодный ветер со свистом проникал сквозь них и хоть немного разбавлял зловоние. У другой стены в небольшом углублении красовалась заляпанная засохшим дерьмом щель в полу, не прикрытая ни дверью, ни хотя бы занавеской. Единственным предметом мебели оказался сиротливо стоящий в темном углу стул, на котором лежала стопка одежды.

Сквозь бойницы в башню пробивались и последние лучи уходящего солнца, тусклые и теплые, словно расплавленная медь. Жатва сунула руку в узкую смотровую щель, содрала кожу о шершавый камень, но ей так и не удалось дотянуться до свободы хотя бы кончиками пальцев.

Она не собиралась покидать башню. Хотела только ощутить солнечный луч. Но новый хозяин лишил ее даже такой малости.

Кара со вздохом разочарования выдернула руку из бойницы – царапины моментально затянулись – и прижалась щекой к холодному камню.

Одна темница сменилась другой. Можно было бы разозлиться, но Жатва не ожидала иного. Каждый новый хозяин поступал с ней так же, как и предыдущий. И этот не станет исключением. Люди приходят и уходят, а отношение к карам остается прежним.

Через бойницу Жатве был виден кусочек потемневшего беззвездного неба, черные квадраты полей, обрамленные жухлой травой, и бескрайний лес за ними. Деревья, уже почти без листвы, бурыми пятнами разбавляли тусклую зелень хвои.

Жатва замерла, вдыхая запахи осеннего вечера, пока тихие шаги на лестнице не заставили ее обернуться.

Ключ щелкнул в замке. Женщина в чепце, неброском платье и фартуке оставила у порога таз с водой и чистый лоскут ткани, а затем быстро захлопнула дверь. Боялась.

С мрачным удовольствием Жатва представила, сколько шума наделало ее появление. Ее всегда боялись. Все. Она могла бы поспорить, что и новый хозяин боится, хоть и очень хорошо это скрывает.

Жатва скинула одежду. Подсохшая на коже кровь посыпалась на пол мелкими хлопьями. Кару не слишком заботил внешний вид, но упрямиться по мелочам и злить лишний раз хозяина она не собиралась. А потому тщательно обмылась, расплескав порозовевшую воду, обтерлась ветошью и взяла со стула свежую одежду.

Рубашка с широкими рукавами и узкими манжетами, свободные штаны с высокой талией, мягкие кожаные сапоги – все это походило на часть мужского военного облачения. Не хватало только камзола с рапирой.

Одежда пахла пылью и тленом. Запах крови Жатве нравился больше.

Выполнив все указания человека, кара придвинула к бойнице стул, залезла на него с ногами и стала ждать.

Свобода находилась всего в шаге от нее. В единственном непреодолимом шаге.

Кроваво-красный свет лился сверху. Под ним багрянцем расцветали обточенные временем и чьими-то зубами кости. В расколотых черепах и раскрошенных грудных клетках таилась тьма. Она просачивалась сквозь щербины в зубах и провалы глазниц, проскальзывала через трещины, окружала пятно красного света, такое крохотное посреди бесконечной тьмы, билась о его границы, но никогда не могла подобраться достаточно близко.

Кара лежала на вершине горы из черепов и глядела вверх, на ровное красное свечение, столь похожее на кровь. Язык ее прошелся по сухим губам, давно истосковавшимся по вкусу чужих жизней. Жажда снова напомнила о себе.

Сотня – ровно столько трупов потребовалось, чтобы запечатать гробницу. Сотня душ в обмен на жизни тысяч. Сотня сердец, чтобы унять голод одной-единственной кары – твари, которой не должно было существовать.

Скучно.

Кара перевернулась на бок, схватила первый попавшийся череп и пристально вгляделась в пустые глазницы. Ощерилась, подражая его застывшему навечно оскалу.

За бесконечно долгие годы она десятки раз пересчитывала каждую кость. Снова и снова. Будто это могло хоть ненадолго избавить от смертельной скуки.

– Жаль, – хрипло протянула кара, обращаясь к черепу. – Жаль, что я давным-давно съела тебя. Сколько мы здесь, а? Тоже не помнишь. Ты бы испортился, глупыш, а тухлятину я не люблю. Хотя сейчас… – Она тяжко вздохнула и с грустной улыбкой покачала головой: – Нет, спроси еще лет через десять.

Нахмурившись, кара перевернула череп и заглянула внутрь, чтобы проверить, осталось ли там что-нибудь. Но внутри было пусто. Как и много раз до этого.

Тогда она снова откинулась на спину, прижала череп к груди и уставилась вверх, на никогда не меняющийся багряный свет.

Вот бы можно было умереть от скуки.

Кара закрыла глаза и уже приготовилась погрузиться в сон, как вдруг что-то изменилось. Она резко поднялась, уложив череп на колени. По ее телу побежали мурашки.

Во тьме появилась полоска света. Настоящего, похожего на солнечный. Потом вдруг полоса резко расширилась, образовав проход.

Выход. Выход из гробницы!

От непривычной яркости защипало глаза, и кара зажмурилась, прикрыла их ладонью, а через миг приоткрыла ровно настолько, чтобы увидеть в проходе черный силуэт, из-за которого в гробнице снова стало темнее.

Кара чуть подалась вперед, к свету, что впервые за десятки лет посетил это место. Она нетерпеливо заерзала: хотелось немедленно кинуться туда, к выходу. И неважно, что там, главное – подальше отсюда. Но она не могла.

– Кара по имени Жатва, – раздался низкий уверенный голос, – я хочу заключить контракт.

Человек сделал несколько шагов и остановился на краю багряного пятна. С трудом оторвав взгляд от яркого света, кара посмотрела на представшего перед ней мужчину: суровое лицо в обрамлении доходящих до плеч темных волос, холодные голубые глаза, губы пересекает тонкий шрам, еще один тянется по скуле от самого глаза.

Рукава его свободной рубахи были закатаны, открывая на запястьях неглубокие порезы, из которых сочилась кровь. Кара жадно облизнулась.

– Ты хорошо подумал, прежде чем притащиться сюда, мальчик? – с издевкой протянула она.

Лицо мужчины не выражало ни единой эмоции.

– Наслышан про твой скверный характер, тварь.

– Ох, как невежливо, человек. – Кара оскалилась в усмешке, обнажая заостренные зубы. – Кто ты такой? Очередной королек, желающий захватить соседнюю страну?

– Веллан Родеган, командир четвертого специального отряда армии Хавенгура, – откликнулся мужчина, не сводя с нее жесткого взгляда.

– А, сынок богатенького аристократа, которому звание досталось благодаря папеньке? Что, денег недостаточно, чтобы получить все, чего ты желаешь? Или решил покрасоваться перед друзьями?

– Я не болтать сюда пришел. Мне нужна твоя сила.

– Зачем же?

– Какая разница?

Кара хмыкнула, стиснула ладонями все еще лежащий у нее на коленях череп и с деланым безразличием отвернулась.

– Тогда проваливай.

Мужчина раздраженно дернул бровью. Потом усмехнулся и развернул запястья так, чтобы кара хорошо их видела.

– Брось. Я не слепой. Ты глаз не можешь отвести от моей крови. Подойди и возьми, ну же!

Каков нахал! Человек оказался покрепче всех тех, кто когда-либо заикался о контракте с Жатвой. Она не могла бы сказать, раздражает ее это или забавляет.

– Думаешь, мне не терпится променять одну тюрьму на другую? Что ты можешь предложить мне в обмен на силу?

– Моя страна вступает в войну. Я хочу защитить свои земли и своих людей. И ради этого я готов на все. Даже отдать душу такой твари, как ты. Служи мне – и сможешь вдоволь повеселиться на поле боя.

– Служить тебе? – усмехнулась кара. – Рожа не треснет? Я Великая Кровавая Жатва! А ты, жалкий, слабый человек, даже ногтя моего не стоишь.

– О, разумеется, – протянул он, и в его голосе кара распознала плохо прикрытое отвращение. – О тебе ходит столько легенд. Говорят, ты безумна и неуправляема, но также и невероятно могущественна. Поэтому я и пришел к тебе. Заключи со мной контракт – и я дам тебе насытиться человеческими душами.

Он слегка прищурился и добавил:

– В конце концов, это твой единственный шанс хоть ненадолго покинуть гробницу.

Кара и сама это знала. Давненько никто не появлялся здесь. Наверное, слишком живучи были легенды о судьбах ее прошлых хозяев. Впрочем, кара подозревала, что стоящего перед ней человека не получится провести так же просто, как остальных.

Но выбора все равно нет. Кто знает, сколько еще времени пройдет прежде, чем заявится очередной самоуверенный идиот, ослепленный нечеловеческой силой Великой Кровавой Жатвы?

– Долго собираешься думать, тварь? Мое терпение не безгранично.

– Столько, сколько захочу, мальчик. Тебе этот контракт нужен не меньше, чем мне.

– Жаль. Жертва, приготовленная специально для тебя, изнывает от тоски.

Кара растянула губы в широкой улыбке, бросила череп за плечо – тот покатился с глухим стуком вниз, утянув за собой еще несколько.

– Что же ты сразу про жертву не сказал?

В один стремительный прыжок Жатва преодолела расстояние, отделяющее ее от человека, и приблизилась к самому его лицу на границе красного света. Мужчина даже не вздрогнул, лишь усмехнулся уголком рта и поднял повыше запястье. На ладони и длинных пальцах влажно блестели кровавые дорожки.

Кара провела языком по острым зубам. Она слишком долго не видела крови, не чувствовала ее приятное тепло и солоноватый привкус на губах. И теперь, оказавшись так близко, едва могла сдерживать себя.

– Итак, кара Жатва, станешь ли ты служить мне до скончания дней моих? В награду за службу я отдам тебе свою кровь, свое сердце, тело и душу. Обещаю заботиться о тебе и кормить. Принимаешь ли ты этот контракт?

Голод сделался невыносимым и пересилил отчаянное нежелание Жатвы подчиняться чужим приказам, затмил собой ее гордость и нехорошее предчувствие. Она понимала, что придется действительно служить этому человеку и что ее сила и тело перестанут ей принадлежать.

Кара ненавидела себя за это, но не могла отказать.

– Да, я принимаю, – хрипло прошептала она полоске, сочащейся алым, и без промедления схватила протянутую руку. Вцепившись когтями в мягкую плоть, Жатва поднесла запястье к губам.

По всему ее телу прокатилась волна опьяняющего наслаждения, когда первые капли крови оказались на языке. Вот он – вкус чужой жизни!

Жатва впилась в запястье зубами. Кровь тут же наполнила ее рот и потекла по подбородку. Человек дернулся – то ли от неожиданности, то ли от боли, – но Жатва не собиралась отпускать его так просто. Она сделала еще несколько жадных глотков, потом сомкнула зубы и вырвала кусочек мяса и кожи.

Мужчина с силой выдернул руку, пальцами сжал запястье чуть повыше раны и с неприкрытым отвращением уставился на кару.

– Бешеная сука.

– Ох, не ворчи, неженка. – Жатва провела по подбородку тыльной стороной ладони, но только растерла кровь. – В конце концов, это первый и последний раз, когда я могу навредить тебе по собственной прихоти. Грешно упускать такую возможность.

Он смерил ее долгим хмурым взглядом, в котором по-прежнему не было страха. Лишь презрение. Все они поначалу смотрят так, высокомерно задрав носы. Думают, что лучше ее, кары. Думают, что особенные, поскольку сумели связать столь могущественное существо контрактом и заставить служить себе.

Но даже не подозревают, что ждет их.

Жатва усмехнулась. Перепачканный свежей кровью шрам на ее левой щеке, тянущийся от уголка рта, дернулся.

– Ты еще пожалеешь, что связался со мной, Веллан Родеган. Обещаю, – прошептала она ласково.

– Не думаю, – холодно откликнулся он. – Скорее ты сама пожалеешь. Особенно если попытаешься вытворить что-нибудь, что мне не понравится. Так что давай не усложнять друг другу жизнь, тварь. Я не стану слишком многого от тебя требовать. Просто будь хорошей девочкой – и получишь глоток свободы.

Развернувшись, новый хозяин двинулся к выходу. Жатва немедля последовала за ним, пропустив его глупую угрозу мимо ушей. Ее занимало лишь предвкушение. Как же долго она мечтала, что покинет гробницу и выберется из заточения хотя бы на короткий срок человеческой жизни! Ведь ничего другого не остается таким, как она, – тварям, которых когда-то притащили в этот мир. Им показали свободу и вседозволенность, а потом отняли все и заперли в клетке, потому что они оказались слишком сильны. И теперь им позволено лишь менять клетку на поводок и тешить себя мечтами о возвращении прежних времен. Времен, когда кары были богами.

Свет на той стороне был таким ярким, что слепил глаза и не давал ничего рассмотреть. Жатва зажмурилась, когда переступала через невидимую границу между мирами, обозначенную открытой дверью, но уже в следующий миг оказалась в темной комнате из серых каменных блоков.

Дверь захлопнулась, погасив остатки багрового свечения. Гробница не принадлежала миру людей – вообще никакому миру не принадлежала. Созданную специально для кары темницу можно было отпереть при помощи особого ключа и крови. Дверь же могла быть абсолютно любой.

Хозяин провернул измазанный кровью ключ в замочной скважине и спрятал его за пазуху. Кивком указал в угол:

– Твоя жертва.

В темном углу неподвижно лежал крепкий парень с мешком на голове, в замаранной потом и грязью одежде. На открытых участках его тела красовались следы побоев, а руки были связаны за спиной.

– Спасибо, что не старик, – недовольно проворчала Жатва.

– А ты хотела девственницу? Тебе ведь все равно, кого жрать.

– Это не значит, что можно подсовывать мне всякий мусор.

Кара склонилась над жертвой и сдернула мешок. Давно небритый, изрядно потрепанный парень с непониманием уставился на нее одним глазом. Другой, подбитый, распух и не открывался. Жатва улыбнулась – и парень, вздрогнув, заерзал в попытке отодвинуться.

– Стоять, – холодно скомандовал хозяин, когда кара уже протянула руку к жертве. Жатва замерла и недовольно зашипела. – Ты никого не будешь трогать без моего разрешения. Ни человека, ни зверя. Ни здесь, ни за пределами крепости. Я запрещаю тебе запугивать, калечить и жрать кого вздумается. Ясно?

– Ага, – пробормотала Жатва. Мысли ее занимала только жилка, бьющаяся на толстой шее.

Наслаждаясь новоприобретенной властью, хозяин еще немного помедлил и бросил:

– Давай, заканчивай быстрее, потом найдешь меня.

Жатва одним ударом пробила грудную клетку жертвы, выдернула горячее, все еще трепещущее сердце и вгрызлась в него зубами. Густая темная кровь потекла по ее подбородку, шее, рукам, пачкая и без того не слишком чистую одежду.

Краем глаза Жатва заметила брезгливость на лице хозяина.

Ничем он не отличается от остальных. Все они морщат носы, когда видят, как кара пожирает плоть, хотя сами сотнями убивают себе подобных. Жатва никогда не могла понять их брезгливости, но это ее забавляло.

Наблюдать за трапезой кары – самое безобидное из того, что ждет человека, посмевшего связать ее и себя контрактом.