Паркер может быть назван величайшим и типичнейшим представителем американского проповедного слова. Только при той безграничной свободе проповеди, которая существует в протестантской Америке, можно было произносить проповеди, в которых оратор, стоя на возвышенной религиозно-нравственной точке зрения, мог призывать к своему суду все власти, все авторитеты, касаться и вечных истин религии, и жгучих вопросов современной политики, становиться поочередно моралистом, сатириком и поэтом, от молитвы переходить к памфлету, от поучения к картине нравов и при этом не упускать из виду служить высоким целям человеколюбия и свободы.

Занятия по пастве, участие в благотворительных обществах, разъезды по провинции, сопровождавшиеся чтением лекций и речей (были годы, когда Паркер произносил от 80 до 100 речей), наконец, напряженная нервная деятельность в комитете по переселению негров с ее бесчисленными неприятностями, образчики которых были приведены выше, — все это должно было действовать разрушающим образом на повидимому крепкий организм Паркера. Не имея пятидесяти лет, он уже выглядел совершенным стариком. Вскоре не замедлили появиться угрожающие признаки чахотки. 7 января 1859 года, когда Паркер всходил на кафедру, с ним сделался первый припадок кровохаркания. Испуганные этим зловещим предзнаменованием, друзья убедили его взять у своей паствы годичный отпуск и провести несколько месяцев на юге, на Антильских островах. Из С.-Круа он написал своим прихожанам обширное и трогательное послание, в котором рассказал историю своего пастырского служения. Послание это, имеющее характер автобиографии, служит важнейшим источником для биографии Паркера.

По прибытии в С.-Круа Паркер узнал, что в этом городе существует целая колония освобожденных негров. Он немедленно отправился туда и вынес отрадное впечатление от посещения этой колонии, благосостояние которой могло служить блестящим фактическим опровержением американского предрассудка, что негры, предоставленные самим себе, не в состоянии достигнуть ни свободы, ни благосостояния.

Здоровье Паркера поправлялось быстро; ему казалось, что с каждым глотком теплого и влажного воздуха восстановлялись его силы. Обрадованные таким быстрым подъемом духа и Физических сил,американские врачи отправили Паркера для окончательного излечения в Европу.

Ранней осенью 1859 года Паркер отплыл в старый мир. Он посетил Англию, Францию и провел шесть недель во французской Швейцарии, у подножья Юры. Здесь он встретил целый кружок интеллигентных иностранцев, в обществе которых и проводил время. Профессор Десор рассказывает, что этот кружок задумал издать нечто в роде альманаха, для которого Паркер написал остроумную шутку: „Мысли шмеля о плане устройства вселенной“. Это едкая сатира на педантический способ рассуждения ученых обществ, обсуждающих устройство вселенной с точки зрения человека, воображающего себя царем природы и посрамляемого в своем высокомерии рассуждениями шмеля, который в сущности имеет такое же право надеяться, что его потребности и взгляды будут приняты в соображение Творцом вселенной. К этому альманаху приложен тогдашний портрет Паркера. Величавое, до времени состарившееся, окаймленное седою бородою лицо, на котором болезнь, труд и горе оставили свои неизгладимые следы, высокое голое чело и тонкая, несколько ироническая улыбка-таким выглядит на этом портрете Паркер. Живя в Швейцарии, Паркер снова почувствовал большое облегчение и значительный прилив сил. Однажды он в присутствии своих товарищей по пансиону срубил большую сосну и не почувствовал при этом особенного утомления. Но этот прилив сил был только иллюзией. Через несколько дней он отправился в Рим, чтоб поработать в Ватиканской библиотеке, но силы ему изменили, и он большею частью должен был оставаться дома.

В Риме Паркер получил печальное известие, которое еще более его подкосило. Ему писали, что его друг, аболиционист, капитан Джон Броун, задумавший произвести вооруженное восстание негров в Виргинии, потерпел неудачу, был ранен, взят в плен и присужден к смертной казни. Дело Броуна сильно взволновало общественное мнение не только Америки, но и Европы. По этому поводу величайший поэт Франции Виктор Гюго написал свое знаменитое послание к американскому народу, из которого я позволяю себе привести отрывок. Заявив в самом начале, что даже с политической точки зрения убийство Броуна было бы непоправимой ошибкой, Виктор Гюго продолжает: „Я не больше как ничтожный атом, но во мне, как и во всякой человеческой душе, живы все чувства, составляющие то, что мы называем совестью, и потому я со слезами преклоняю колена пред великим лучезарным знаменем Нового Света и с глубоким сыновним почтением умоляю славную американскую республику, родную сестру Французской, не нарушать всемирного нравственного закона, спасти Джона Броуна, низвергнуть угрожающий ему позорный эшафот и не дозволять, чтобы на глазах ее, почти по ее воле, совершилось то, что превзошло бы своим ужасом первое братоубийство на земле. Да, пусть будет известно Америке, пусть она поглубже вдумается в это: есть нечто более ужасное, чем даже Каин, убивающий Авеля: это — Вашингтон, убивающий Спартака!“

Но все было напрасно. Рабовладельческие судьи в Виргинии были глухи ко всем увещаниям, ко всем мольбам. Все, чего можно было добиться от них, — это отсрочки казни до 16 декабря 1859 г. Горько оплакивая предстоящую смерть Броуна, Паркер утешал себя мыслию, что эта смерть не будет бесплодна для дела свободы. „Я уверен, — писал он своему другу Джонсону, — что Броун умрет как святой и мученик. Но от того, что Виргиния повесит Броуна, человечество не погибнет. Великие хартии свободы всегда пишутся кровью, и нашей демократии тоже предстоит переплыть это Красное море, в котором захлебнутся многие фараоны“. Слова эти оказались пророческими: не более как через четыре года после смерти Паркера вспыхнула кровопролитная война между северными и южными штатами, которая окончилась победою северян и освобождением негров на всей американской территории.

В Риме Паркер оставался недолго. Происшедшее в конце декабря столкновение с папской полицией до того расстроило Паркера, что он просил жену увезти его из Рима на какой-нибудь клочок земли, где можно было бы умереть спокойно. Его перевезли во Флоренцию, где он в скором времени и умер (10 мая 1860 г.), не успев дожить до пятидесяти лет. Паркер угас с спокойной ясностью мудреца и сожалел только о том, что не успел сделать всего, что мог. „Вы видите, — говорил он окружающим, — что я не боюсь смерти, но я желал бы пожить еще несколько времени, чтоб окончить начатые труды. Мне были даны от Бога очень большие способности, но я исчерпал их разве только наполовину“ Бостон трогательно оплакивал его потерю.

В продолжение нескольких лет жители Бостона не хотели приглашать никого на оставленную им кафедру проповедника, и долгое время после смерти Паркера друзья его — Гаррисон, Вендель-Филиппс, Эмерсон и др. — собирались, как и прежде, по воскресеньям в его квартире, чтоб обмениваться мыслями по поводу тех вечных вопросов, которые занимали Паркера при жизни.

Чтоб составить себе правильное понятие об общественном значении писателя, мало оценить его талант, ум и художественный стиль; нужно прежде всего определить сферу его созерцания, границы его умственного горизонта. Чем эта Сфера шире, чем больше общественных вопросов она захватывает, тем обширнее и могущественнее влияние писателя на современное ему общество. Если приложить этот критериум к литературной деятельности Паркера, то окажется, что в самой Америке найдется очень мало писателей, которые в своих литературных работах захватывали бы вполне столько важных нравственных и общественных вопросов. В основе деятельности Паркера, как проповедника и моралиста, лежали две идеи — вера в добрые источники человеческой природы и вера в их бесконечное совершенствование под влиянием христианства. Паркер был глубоко убежден, что если извлечь из христианства элементы любви, сострадания и нравственного совершенства и приложить их к общественным явлениям, то для человечества настанет вечная весна счастья и свободы. Проработав всю свою жизнь на пользу науки, Александр Гумбольд в своих мемуарах с глубокою тоскою вопрошает: О, если бы мы, по крайней мере, знали, зачем мы пришли в этот мир? (Wüssten wir nur wenigstens, warum wir auf dieser Welt sind?) Подобный вопрос, вполне понятный со стороны ученого, прожившего всю свою жизнь в сфере теоретического мышления, никогда не мог быть предложен себе ни Чаннингом, ни Паркером, но если бы кто-нибудь предложил его им, ни тот, ни другой не затруднились бы ответить: „Мы здесь затем, — сказали бы они оба в один голос, — чтобы сделать других и сделаться самим лучше и счастливее“. Высшая награда для людей подобного закала здесь на земле состоит в том, что они не знают разочарования в людях, ни горького раздумья над жизнью вообще. В противоположность общепринятому мнению, жизненный кубок кажется им тем слаще, чем они ближе к концу. Не даром Чаннинг незадолго до своей смерти (а он умер 62 лет) писал, что только теперь он познал всю сладость жизни, ибо под конец ее он научился находить прекрасное там, где не замечал прежде. Нечто подобное говорит о себе Паркер в своей проповеди о вечной жизни: „Чем больше я живу, тем больше я люблю этот чудный мир, чем сильнее чувствую в каждом большом и малом предмете его Создателя“.

Знакомый на опыте с изнанкой человеческой жизни, с подонками человеческого общества, Паркер не только не возненавидел людей, но еще более уверовал в присущие им добрые инстинкты. В ответ прихожанам, благодарившим его за поучения, оказавшие на них, по их словам, столь благотворное нравственное влияние, Паркер в своем послании из С.-Круа между прочим пишет, что жизнь многих из них была поучительна для него самого. „Достаточно, если я скажу, что среди вас я встретил несколько мужчин и несколько женщин самого скромного общественного положения, которые своею жизнью прибавили новые черты к идеальному образу человеческого совершенства и даже в некоторых отношениях превзошли его“. Нет ничего удивительного, что при таком взгляде на человеческую природу жизнь казалась Паркеру непрерывным чудом. „Земная и морская флора, — говорит он, — полна красот и тайн, исследованием которых занимается наука. Вселенная, заключающая их в себе, гораздо разнообразнее, загадочнее и привлекательнее для созерцающего духа, но космос человеческой жизни с его оригинальной флорой и фауной еще более привлекателен, и законы, им управляющие, вызывают еще большее мое удивление, чем математические законы, управляющие превращением внешнего мира. Космос материи кажется мне незначительным в сравнении с космосом бессмертного и вечно развивающегося духа. Изучение этого космоса представляет собою предмет моих восторгов и моего поучения. Вероятно, когда-нибудь появится гений, который, подобно Бэкону, даст нам Новый Органон человечества, определит его принципы, выведет его общую Формулу, его небесную механику“.

Литературная деятельность Паркера была очень разнообразна. Ум его отличался необыкновенной широтою и плодовитостью, а привычка к импровизации с избытком заменяла обработку слога и придавала его изложению особую оригинальность. Сочинения Паркера в английском издании занимают собою 14 томов. Из них три посвящены богословским вопросам, один политике, один социологии, один истории Америки, два — борьбе с рабством, а остальные посвящены самым разнообразным вопросам и состоят из проповедей, речей, статей и рецензий. Оставляя в стороне богословские трактаты Паркера, я приведу несколько выдержек из его проповедей и мелких статей, которые дадут вам понятие о миросозерцании Паркера и об особенностях его литературного таланта.

В проповедях Паркера мы встречаем удивительно редкое соединение пафоса и иронии, возвышенный полет мысли со свойственной американцу практичностью и здравым смыслом. Всеми этими качествами обладает его знаменитая проповедь о войне, сказанная в то время, когда Америка объявила войну Мексике.

Паркер отправляется от положения, что взгляд народа на войну стоит в тесной связи со ступенью развития его. У народов первобытных война считается делом почетным, одобряемым Богом: не даром Бог древних евреев называется воином, вождем народных сил, который страшно карает врагов своих. Христианство, внесшее в мир любовь и всепрощение, может относиться к войне только отрицательно. Если война справедлива, то христианство есть обман и ложь; если же справедливо христианство, тогда война есть вещь несправедливая, ложь и обман. Всякая наступательная война есть отрицание христианства, оскорбление вечного божественного закона любви. Вычислив статистическими цифрами, во сколько обойдется народу начавшаяся война из-за Техаса, Паркер продолжает: „Впрочем, потеря собственности ничтожна в сравнении с потерей многих тысяч жизней. Человеческая жизнь есть нечто священное. Пройдитесь по отдаленным зауколкам Бостона, заговорите с самым несчастным и грязным оборванцем и вы убедитесь, что и он кому-нибудь люб и дорог; он чей-нибудь брат, муж или сын. Человеческое сердце трепетало раньше, чем он родился; его мать, нежно прижимая его к своей груди, обливала его своими слезами, молилась за него. Его жизнь, может-быть, не имеет никакого значения для сильных этого мира, потому что у него нет ни гербов, ни ливрейных лакеев, но не нужно забывать, что и он, подобно власть имеющим, ведет свое происхождение от первого человека. Бог создал его и его бессмертную душу, как создал мир и послал на землю Христа, чтоб искупить его. Какой же грех после этого проливать без пользы кровь его! В начавшейся теперь войне вы посылаете на убой 50,000 человек, и столько же по всей вероятности вышлет противная сторона. Эти 100,000 принадлежат к различным народностям; у них нет вражды между собою; земля достаточно просторна для тех и других; никто из них не заслоняет солнца друг другу, а между тем каждый из сил выбивается, чтоб уничтожить противника. Пушки бросают свои ядра и картечи, мортиры—свои бомбы, свистят ружейные пули, работают копья и сабли, а все павшие растаптываются железными подковами лошадей. Из оставшихся же в живых многие явятся домой калеками: кто без руки, кто без ноги, кто без глаза, кто искалечен так, что его не узнает и родная мать. Сочтите сиротские дома в Германии и Голландии, посетите гриничский госпиталь или дом инвалидов в Париже и вы увидите, во сколько обошлась человечеству военная слава Наполеона и Веллингтона. Но будем справедливы и к войне; каждому нужно воздать должное. Есть целый класс людей, которым война доставляет выгоду. Это все поставщики припасов и владельцы пароходов, которые их нанимают воюющим сторонам по 600 долларов в день. Этот класс людей радуется каждой войне. Пусть опустошенная страна обнищает, за то они наживутся. Есть еще один класс, которому она служит на пользу, на славу и даже делает их предметами воспевания. Я недавно прочел в газетах, что герцог Веллингтон получил за свои боевые заслуги 5,400,000 долларов и кроме того 40,000 долларов ежегодной пенсии“.