С восторгом, затаив дыхание, юный Паркер слушал вдохновенные слова великого учителя и мысленно спрашивал себя: можешь ли ты хотя немного приблизиться к этому идеалу? И когда внутренний голос отвечал ему утвердительно, колебания его окончились, и он немедленно стал готовиться к духовной карьере. Решившись посвятить себя на служение Богу и Его правде, Паркер дал себе клятву никогда и не перед кем не спускать своего знамени, всегда прямо и открыто свидетельствовать истину, рискуя вызвать против себя не только недовольство, но даже преследование. Едва ли нужно говорить, что он всегда остался верен этой клятве.

По окончании курса наук на богословском Факультете, Паркер получил место священника в West-Roxbury, возле Бостона. Здесь произошло его первое столкновение с общественным мнением. По своим религиозным убеждениям Паркер принадлежал к весьма распространенной в Америке секте унитариев, но кроме того он был последователем рационалистической, так называемой, тюбингенской школы, позволял себе критически относиться к тексту Св. Писания и даже осмеливался утверждать, что христианство есть историческое явление, что в самой Библии на ряду с истинами вечными есть истины относительные, объясняемые духом той эпохи и не вполне применимые к нашему времени. Мнения эти, высказываемые им с кафедры, вызвали целую бурю в среде духовенства. Его не задумались провозгласить атеистом. Жители Бостона стали относиться к нему как к зачумленному, избегали встречаться с ним на улицах и в омнибусах и т. п. Один из известных проповедников Новой Англии специально приезжал в Бостон, чтобы убедить Паркера не вступать в неравную и бесплодную борьбу с общественным мнением. „Вспомните, — говорил он Паркеру, — что все древние философы склоняли пред ним свои головы, что сам Сократ велел принести жертву Эскулапу. Поверьте, что вы погибнете, не сделав ничего полезного“. Но Паркер был не из тех людей, которых могли остановить подобные опасения. Не имея возможности излагать свои мнения с кафедры, он хотел издать их в Форме книги, но не мог найти издателя.

Утомленный этой непосильной борьбой, Паркер отправился в 1843 г. отдохнуть душой в Европу. В конце сентября, после 25-дневного переезда он прибыл в Ливерпуль. Дорогой он не столько думал о предстоящем ему наслаждении — увидеть старый мир с его вековой цивилизацией, сколько о том, что ему надо делать при возвращении на родину. В своей записной книжке он написал следующие строки: „Подобно льву, разрывающему в пустыне дикого осла, и в общественной пустыне богатый всюду уничтожает бедного. Я должен стремиться к тому, чтобы слабый не был больше рабом сильного“. В Ливерпуле гуманное сердце Паркера было сильно потрясено контрастом между богатством города, его великолепными зданиями и магазинами и множеством бедняков, бродивших по городу, напрасно ища себе работы. Пробыв несколько дней в Лондоне, Паркер отправился в Париж, где пропадал по целым дням, слушая лекции Кузена и Жюля Симона и осматривая достопримечательности города. Далее через Лион и Марсель он прибыл в Италию и провел зиму, переезжая из Флоренции в Рим и Неаполь. Флоренция с ее чудесами искусств буквально очаровала его. Хотя Паркер внимательно изучал и восхищался памятниками древнего Рима, но самый город ему не понравился. И здесь его кольнул в сердце контраст между роскошью с одной стороны и бедностью и лохмотьями — с другой. „Этот город, — пишет он в своем дневнике, — обезглавивший некогда св. Павла, и теперь наверно распял бы самого Христа, если бы Он снова появился на земле“. Несказанное великолепие папского служения нисколько не пленило Паркера; глядя на него, он думал о том, во что превратилось Евангелие.

Обратный путь Паркера лежал через Германию. В Гейдельберге он познакомился в двумя светилами тогдашней науки, Шлоссером и Гервинусом; в Тюбингене он посетил знаменитого историка еврейского народа Эвальда и славу тюбингенской богословской школы Баура. Посещение еврейского кладбища в Праге навело его на мысль о незаслуженной печальной судьбе евреев в Европе. В письме к друзьям встречаются по этому поводу следующие высоко-гуманные слова: „Здесь могилы знаменитых раввинов и добрых левитов. Я питаю врожденную симпатию к этому загадочному народу, угнетаемому столько поколений и все еще процветающему. Мне невольно приходит на мысль, сколько услуг оказал человечеству этот народ и как мы за это его отблагодарили“.

Странствуя по Европе, восхищаясь чудесами искусства и цивилизации, Паркер не упускал из виду своей главной цели — служить родной земле. „В продолжение пяти месяцев, — пишет он в дневнике, — я имел довольно времени, чтобы обдумать мое положение. Я чувствую всю важность моей задачи и всю тяжесть лежащей на мне ответственности, но в то же время я чувствую, что должен идти вперед и вперед. Пока длится моя жизнь, я должен бороться с врагами истины, не зная покоя и отдыха; я очень благодарен за данную мне возможность отдохнуть и собраться с силами, но дело зовет меня!“ В начале сентября 1844 г. Паркер был уже на пути в Америку. Он прибыл как нельзя более кстати. Во время его отсутствия произошел благотворный поворот общественного мнения в его пользу, и бостонская община избрала его своим проповедником. Паркер с благодарностью принял предложение и скоро с бостонской кафедры раздалось его могучее всепобеждающее слово.

Как проповедник, Паркер уступал многим в природном красноречии, но он превосходил всех силой внутреннего убеждения, придававшей его речи вдохновенный характер. Друг Паркера, знаменитый американский юморист Лоуэль, не раз слышавший его с кафедры, так описывает его манеру говорить: „Вот он стоит на кафедре, более похожий на коренастого земледельца, чем на проповедника. Манера его, если не совершенно неуклюжа, то во всяком случае лишена грации, но за то тяжеловатые периоды его речи бьют как удары топора по крепкому дубу. Вы забываете, кто говорит, и невольно прислушиваетесь к оратору, в проповеди которого блестящее красноречие Тэйлора соединяется с здравым смыслом Латимера“. Паркер имел громадный успех на кафедре; тысячи стекались слушать его, но эти тысячи не только не возбуждали в нем чувства гордости, но, наоборот, приводили его в смущение. „Толпа, — писал он другу, — всегда имеет в себе нечто подавляющее; при виде громадной аудитории я всегда чувствую себя таким маленьким. В самом деле, где у меня духовный хлеб, чтобы насытить всех алчущих истины? Я не более как бедняк, у которого всего пять хлебов и две рыбы на несколько тысяч человек“.

Время выступления Паркера на проповедь было весьма тяжелое время для друзей свободы. Рабовладельцы торжествовали по всей линии. Они имели большинство на выборах и проводили в президенты своих кандидатов; они имели большинство в конгрессе и проводили какие угодно законы; они запугивали своих противников насилием и угрозами: Гаррисон едва спасся от смерти, сенатор Сомнер был жестоко избит двумя негодяями за речь против рабства; они сжигали типографии аболиционистов и разгоняли наборщиков, а в 1850 г. им удалось провести в конгрессе жестокий закон о беглых рабах, в силу которого тысячи негров, живших много лет на воле и достигших значительного материального благосостояния, снова попадали в рабство к своим прежним владельцам. Поселившись в Постоне, Паркер по мере сил противодействовал злу. Он сделался грозным обличителем плантаторов; он устраивал митинги, на которых громил жестоких рабовладельцев и мастерски опровергал их софизмы; он основал комитет для вспомоществования беглым невольникам, укрывал их у себя, помогал им перебираться в Канаду.

Деятельность Паркера в Бостоне была полна драматических эпизодов, которые следует рассказать. В октябре 1850 г. Паркер приютил у себя чету невольников, бежавших с юга, и объявил властям, что их отнимут у него разве с жизнью. Он вооружился и стал поджидать появления рабовладельческих агентов, так называемых kidnapper’ов, которые охотились за беглыми невольниками и получали за каждого пойманного негра десять долларов. В виду необыкновенной популярности Паркера в Бостоне, агенты не дерзнули арестовать беглецов силой, и Паркеру удалось переправить их в Европу. Но удача не спасла его от ответственности, и поведение его было осуждено собранием бостонского духовенства. В свое оправдание Паркер произнес глубоко прочувствованную речь, из которой я приведу отрывок.

Отвечая на обвинение в укрывательстве бежавшей четы негров, Паркер сказал: „Да, это правда. Я действительно укрыл в моем доме двух беглых невольников. Это венец моего апостольства и благословенное право моего священства, ибо я считаю своей обязанностью позаботиться как о спасении душ моих прихожан, так и об их личной безопасности. Я вынужден был дать им убежище в моем доме, чтобы спасти их от ловцов людей. Да, правда и то, что я должен был вооружиться и день и ночь охранять двери моего дома. Когда я готовился к сегодняшней проповеди, у меня на столе лежал заряженный пистолет, а в двух шагах от меня стояла моя обнаженная сабля, Я сознаюсь, что я поступил так в Бостоне в половине XIX века, вынужденный необходимостью защищать моих прихожан, которых хотели предать муке, худшей чем самая смерть. Вы знаете хорошо, что я человек мирный и что нужны были очень сильные мотивы, чтобы заставить меня проливать человеческую кровь. Но я родился в маленьком городке, где началась война за нашу независимость. Предки мои принесли себя в жертву за святые права человечества. Кровь их течет в моих жилах. И после этого вы хотите, чтобы я запер мою дверь беззащитным и несчастным? Братья мои, я не боюсь людей. Я мало интересуюсь их уважением и их ненавистью. Может статься, что меня принудят нарушить человеческие законы, но я никогда не осмелюсь нарушить вечный закон Бога. Вы меня часто обвиняли в неверии. Я признаю, что мои взгляды на религию не сходятся с вашими, но есть один пункт, где я всегда останусь глубоко верующим. Я верю в Бога Предвечного Отца, как белой, так и черной расы. Будь, что будет, но закона братолюбия я никогда не нарушу“.

Бывали случаи, когда Паркеру требовалось еще более героизма. Когда Соединенные Штаты объявили войну Мексике, Паркер жестоко обличал инициаторов этой войны, а самую войну называл несправедливой и бесчестной, ибо она была затеяна в интересах рабовладельческой партии. На одном митинге в Бостоне, где Паркер громил эту войну с свойственной ему силой, неожиданно вошло в залу несколько десятков волонтеров, только-что возвратившихся с театра войны и гордых своими победами. Паркер не смутился и смело продолжал свои обличения. Тогда в зале послышались голоса: „Вон его! Убейте его!“ (Turn him out! Kill him!) сопровождаемые шумом заряжаемых ружей. „Вы желаете, чтоб я ушел, — сказал он своим энергическим голосом, обращаясь к волонтерам, — но этого не будет! Я здесь на своем посту и на все ваши угрозы убить меня заявляю, что я уйду отсюда один, без оружия, и что ни один волос не упадет с головы моей“. Пристыженные буяны умолкли, а Паркер, не торопясь, докончил свою речь и ушел домой, сопровождаемый своими восторженными слушателями. Человек, одаренный такою силою духа, должен был иметь громадное влияние, но он пользовался этим влиянием только во имя подвигов христианской любви. Однажды ему стоило только мигнуть и толпа мгновенно выломала дверь тюрьмы и извлекла оттуда убежавшего негра. По этому поводу Паркер писал в своем дневнике, что это самое благородное дело, которое сделал Бостон в последние сто лет.

Но случалось Паркеру не раз переживать минуты разочарования и скорби, когда все его усилия были тщетны. В том же 1851 г. в силу закона о беглых рабах один бежавший негр был захвачен на улицах Бостона. Наэлектризованная Паркером чернь бросилась было вырывать его из рук агентов, но полиция была предупреждена и разогнала толпу. Случай этот подал повод к одной из лучших проповедей Паркера, где он дал полный исход охватившему его чувству негодования. Из этой речи я приведу весьма характерный отрывок:

„Из мрачных темниц рабства этот человек ушел к нам в Массачузетс. За ним не было других провинностей, кроме любви к свободе. Он пришел к нам, как чужеземец, просящий гостеприимства, а мы его гостеприимно засадили в тюрьму. Он был голоден — Бостон дал ему паек, предназначаемый для преступников — он чувствовал жажду — Бостон напоил его оцтом и желчью-, он был наг — Бостон вместо одежды надел на него цепи. Сидя в тюрьме, больной, он попросил религиозного утешения — Бостон послал ему вместо священника полицейского коммиссара. Во имя нашего Бога он просил крещения свободой: мы его окрестили в рабство. При этом Бостон был крестным отцом, а церковь Новой Англии сказала ему: „Отныне твое имя — раб. Я крещу тебя во имя нашей американской Троицы: золотого червонца, серебрянаго доллара и медной копейки“.

Но нигде красноречие Паркера не достигает такой поразительной силы, как в его речи против знаменитого оратора Даниэля Вебстера, который, выставив свою кандидатуру на пост президента, искал поддержки юга и провел в конгрессе закон о выдаче беглых рабов. На аргументы аболиционистов Вебстер отвечал обстоятельно и победоносно, чем привел в восторг плантаторов. Доказательства его сводились к тому, что всякий закон должен быть исполняем в силу одного того, что он закон, как бы нам ни было тяжело исполнять его. По мнению Вебстера, нет никакой заслуги исполнять то, что нам нравится; обязанность гражданина состоит в том, чтоб побеждать в себе предрассудки и личные чувства и честно исполнять обязательства, налагаемые конституцией, тем более, что закон Божий никогда не предписывал ослушания законам человеческим. Против этой-то речи Вебстера Паркер обрушился со всей силой своей логики и своей уничтожающей иронии. Он иронически спрашивал Вебстера, в чем состоял долг Даниила, в том ли, чтобы исполнить закон Дария, запрещавший молиться истинному Богу, или же в том, чтоб исповедывать Его, как это делали позднее апостолы, нарушая этим повеление иудейского синедриона. „Я еще припомню мистеру Вебстеру, — продолжал Паркер, — один случай, когда закон требовал одного, а совесть совершенно другого. Вот текст этого замечательного закона: первосвященник и фарисеи требуют, чтобы всякий, кому известно местопребывание Иисуса Назарея, довел бы об этом до сведения властей, чтобы они могли немедленно арестовать его. Итак, по-вашему гражданский долг учеников Иисуса Христа состоял в том, чтобы выдать своего Учителя. Среди них были слабые люди, которые оставили все, чтобы идти за ним, были женщины, как Марфа и Мария, которые помогали Учителю из своих незначительных средств, которые умывали ноги Его своими слезами и утирали своими волосами. Но так как они делали это охотно, так как это доставляло им удовольствие, то с их стороны тут не было никакой заслуги. Но среди учеников Иисуса Христа нашелся один сильный и проникнутый чувством гражданского долга человек, который донес на Учителя римскому центуриону. Он тоже любил Иисуса Христа, но он имел настолько силы духа, чтобы подавить это чувство, чего не могли сделать такие слабые люди, как Иоанн, Мария. И при всем том — странное дело! — Иуда Искариот пользуется у нас дурной репутацией: его называют сыном погибели, а в Евангелии сказано, что дьявол вселился в него и внушил ему гнусный замысел. Но, впрочем, все мы жестоко ошибаемся. По мнению наших республиканских политиков, Иуда только честно исполнил свои конституционные обязательства. Он поступил так потому, что закон обязывал его выдать Учителя. Он взял за это 30 сребренников, по-нашему 15 долларов; мне кажется, что наш янки сделал бы это за 10. Эта плата была им вполне заслужена. А между тем не только христиане, но даже фарисеи не захотели осквернить храм свой ценою этой крови. А все-таки по-моему мы сильно ошибаемся, называя Иуду Искариота предателем. Какой он предатель? Он — патриот; он сумел победить свои предрассудки; он нашел в себе силу совершить то, что ему было неприятно; он поддержал закон и конституцию, он спас единство союза. Слава ему!“