Описывая последствия войны, Паркер подробно останавливался на том пагубном влиянии, которое имеет война на общественную нравственность. „Где война, — говорит он, — там прекращается действие нравственного закона, хитрость и сила являются единственными вождями людей. Битва при Иорк-Тауне была, как известно, выиграна посредством обмана, хотя бы этот обман был совершен самим Вашингтоном. Впрочем, в качестве солдата он только исполнял свой долг. На войне государство обучает людей лгать, воровать, убивать. Оно призывает волонтеров, которые с его позволения были простыми разбойниками, а теперь эти разбойники с своего собственного позволения становятся волонтерами. Солдатская школа обыкновенно делает людей неспособными для мирной жизни граждан. Возвратившиеся из похода солдаты нередко становятся язвой своего родного села и позором для матерей, их родивших. Бывают, впрочем, случаи, когда война может быть оправдана даже с точки зрения религии1; это — война оборонительная, когда человек сражается за собственный очаг, за жену, детей, за все, что для него дороже жизни, за неотъемлемые человеческие права, за то, что все люди свободны и равны между собою. Как я ни ненавижу войну вообще, но таких людей я могу только уважать, ибо идея свободы и равенства стоит того чтоб пролить за нее кровь“.

Совершенно другим характером отличается проповедь Паркера о бессмертии души. Известно, что этот вопрос нередко переходил из области теологии в область этики и метафизики. Еще в конце XVIII века Руссо и Кант выводили необходимость веры в будущую жизнь из присущего человеку чувства справедливости. Чувство это требует, чтобы добродетель была награждена, а порок наказан, а так как этого зачастую не бывает в здешнем мире, то необходимо допустить существование другой жизни, где восстановится нарушенная гармония между добродетелью и наградой, пороком и наказанием, и принцип справедливости получит, таким образом, свое полное удовлетворение. Доказательство бессмертия души, высказанное Гёте в его разговорах с Эккерманом, имеет метафизический характер и основывается на присущей всякой силе идее деятельности: „Если я, — говорит Гёте, — действовал неутомимо до конца дней моих, то природа должна мне дать другую форму существования, когда моя человеческая форма разложится и не будет больше в состоянии удержать в себе моего духа“. Перечислив в первой половине все известные ему доказательства бессмертия души, Паркер переносит вопрос на всем понятную почву человеческого сердца:

„Бывают времена, когда мы совсем не думаем о бессмертии души. В счастливый и светлый период жизни мы довольствуемся ощущаемым нами счастием. Но приходит день, когда это счастие оказывается недостаточным, а наступившее горе невыносимым. Когда смерть внезапно похищает у вас жену, отца, ребенка, друга — жизнь перестает удовлетворять нас. Я спрашиваю самого холодного, самого скептического из вас: неужели при потере любимого существа жизнь будет ему казаться такою, как казалась прежде? Неужели он не будет простирать руки к небу и умолять о бессмертии? Когда я встречаю в праздничный день на улице много народа, я не только не думаю о вечной жизни, даже о своей собственной. Но когда на моих глазах опускается окоченелый труп в немую, неумолимую могилу, я чувствую, что этим не может все кончиться ,что для человека настанет другая жизнь. Земля, наполняющая могилу, дерн, ее покрывающий, — ведь не мой брат. Глядя на него, я еще живее чувствую свое бессмертие. Через могилу я гляжу в небо. Но бывают еще худшие минуты, горькие как смерть, которые медленным ядом отравляют душу, минуты, в которые самая жизнь кажется человеку напрасной и бесцельной, а свои собственные добрые дела суетными и ничтожными. Несмотря на это, человек чувствует, что в его сердце горит бессмертное пламя, — душа борется с земной оболочкой и рвется к небу. Надежда на вечную жизнь, вера в будущее торжество правды и лежащую пред нами стезю бесконечного прогресса радует неутешное сердце. В такие минуты небесный свет прорезывает мглу испытаний, греха и скорби, а окрашенные в пурпур облака на востоке возвещают приближение небесной утренней зари; лицо наше озаряется ее светом, и печаль наша исчезает раньше, чем мы успеем предчувствовать ее. Мысль, что слабые и бедные рабы получают восстановление своих прав, сообщает нам новую энергию и заставляет нас отстаивать их права здесь на земле. Великим утешением преисполняется душа наша, когда в ней поселяется твердая надежда на бессмертие, но еще важнее, когда мы предвосхищаем время и уже здесь на земле приобщаемся к вечной жизни. Это может быть достигнуто всяким человеком. Радости неба начинаются для нас с той минуты, когда мы начинаем исполнять долг, приближающий нас к ним. Справедливость, мудрость, религия и любовь — вот то, что ожидает нас на небе; достижение их здесь — это высшее благо нашей жизни“.

Хотя любвеобильному сердцу Паркера были одинаково дороги и близки все его прихожане, но он отдавал больше своего времени тем, кто наиболее в нем нуждался, тем обездоленным судьбою, —  

Он не только помогал беднякам материально, но он пытался поднять их человеческое достоинство торжественным признанием, что их скромная деятельность почтенна, что, трудясь в поте лица своего, они тем самым исполняют завет самого Бога. В числе мелких сочинений Паркера есть интересная статья, которую можно бы назвать апофеозом мускульного труда. Статья эта вдохновила английского проповедника Чарльза Кингсли, когда он открывал лондонскую всемирную выставку 1851 года своею прекрасною речью „О значении физического труда“. Упомянув о предрассудке против этого труда, который у богатых людей считается чуть не позором, Паркер видит в этом предрассудке отголосок тех варварских времен, когда господа проводили свою жизнь в лени и праздности, а все домашние работы исполнялись рабами. По мнению Паркера, такой взгляд противоречит духу христианства, которое измеряет достоинство человека количеством услуг, оказанных им своим ближним. „Благороднейшая и величайшая душа, когда-либо существовавшая на земле, вышла не из рядов сытых и праздных людей, а из представителей труда и нищеты“.

По меткости характеристики, тонкости психологического анализа весьма интересна проповедь Паркера против современного ему фарисейства. Сделав характеристику Фарисеев в эпоху И. Христа, Паркер продолжает:

„Этот род людей не вымер и в наше время. Они так же многочисленны, как и во времена И. Христа, и так же плохи. И теперь, как и тогда, они предпочитают похвалу людей похвале от Бога. Им приятнее с меньшими издержками казаться добрыми, нежели на самом деле быть ими. Как в прежнее время они шли против Мессии, так и теперь они выступают против всякого прогресса. В каких пророков они не бросали каменьями? Они воздвигают посмертные памятники тем реформаторам, которых при жизни наверно привели бы к эшафоту. Фарисеи встречаются во всех слоях общества, во всех общественных положениях: и среди консерваторов, и среди радикалов, и среди богатых, и среди бедняков. Хотя они по природе своей всегда одинаковы, но все-таки их можно разделить на несколько классов: фарисеи домашнего очага, фарисеи прессы, церковные фарисеи и т. д. Фарисей домашнего очага — это такой человек, который, повидимому, имеет в виду благосостояние и удовлетворение своего семейства, жены, детей, и который на самом деле думает только о себе. Он заставляет своих слуг много работать, но это для того, чтоб они не приучались к лени; он кормит их плохо из опасения, чтобы они не приучались к излишествам. Все, что он ни делает, — все это в интересах других. Если он муж, то он распространяется о жертвах, которые он приносит своей жене; если отец — то своим детям. Этот род фарисеев самый редкий, ибо обыкновенно люди дома сбрасывают с себя личину и являются в своем настоящем свете. Гораздо многочисленнее фарисеи прессы. Фарисей прессы — это вылощенный господин, издающий газету. Он больше всего хлопочет о том, чтоб не сказать слова, которое могло бы оскорбить нежный слух своего кружка. Он держит нос по ветру, идет по пятам общественного мнения и иногда пускается в предсказания, но весьма общего свойства, так что их можно истолковать и в ту и в другую сторону. Статьи его в этом случае своим двойным смыслом напоминают известное изречение оракула лидийскому царю Крезу: если он перейдет через реку Галис, то разрушит большое государство, но чье государство, свое или персидское, об этом оракул благоразумно умолчал. Если фарисею-журналисту нужно подорвать чью-либо репутацию или уронить в общественном мнении какое-либо почтенное учреждение, то он помещает злую статейку за подписью „сообщено“ и сопровождает ее редакционной заметкой, что в своей газете он дает простор всяким мнениям. Если какой-нибудь неизвестный ученый, не принадлежащий к его кружку, присылает ему статью, то последняя отвергается с примечанием редактора, что „надо остерегаться опасных людей“. Самый ненавистный сонм фарисеев — это фарисеи-проповедники, которые обладают пороками всех предыдущих типов фарисеев и занимают такое возвышенное положение, в котором всякое, даже самое маленькое, пятно кажется позорным. Главный грех фарисея-проповедника состоит в том, что он предпочитает форму содержанию и придерживается формы, когда она прикрывает собою уже давно испарившееся содержание. Фарисеи этого рода верят больше в букву, чем в дух. Кто в их присутствии будет указывать на противоречия в книге Царств, того они не замедлят прославить атеистом“.

Если в приведенных отрывках Паркер является тонким наблюдателем человеческой природы, то есть проповеди, в которых он является истинным художником. Говорят, что Паркер мог плакать от умиления, если слышал о каком-нибудь подвиге гуманности и великодушия. Таким умиленным чувством проникнута его проповедь о старости (Of old age), где он делает характеристику известной всему Бостону благотворительницы мисс Кайндли. По художественным достоинствам эту характеристику можно смело поставить рядом с любым отрывком из „Стихотворений в прозе“ Тургенева.

„Мисс Кайндли — всеобщая бабушка; ее очень любят дети; 60 лет тому назад она одевала их бабушек к венцу; она помогала дедушке этого мальчика окончить университет, а отцу этого человека стать на ноги и разбогатеть. Теперь она стара, очень стара. Дети, снующие вокруг нее, не верят, что было время, когда она была такая же маленькая, как они, что у ней была мама, которая целовала ее алый ротик. Когда мисс Кайндли является куда-нибудь на праздник Рождества, ее появление сопровождается массой подарков и игрушек. Теперь полдень; она сидит одна; она погружена в размышления; она говорит сама с собой. Вот она подходит к комоду и вынимает из ящика книгу с золотыми застежками. Позолота потемнела, переплет выцвел. Она раскрывает книгу и находит на первом белом листе свое имя Агнеса, а внизу год и число. Итак, сегодня ровно 68 лет, как она сделала эту надпись своею, повидимому, дрожавшей рукой. Уж очень, очень, обветшала эта милая старая Библия. Она раскрывается на 14-й гл. Евангелия от Иоанна, и мисс Кайндли читает: „Да не смущается сердце ваше, — веруйте в Меня!“ Она раскрывает книгу в другом месте и находит в ней бумажку с каким-то порошком; можно догадаться, что это цветок, превратившийся в пыль. Рука ее дрожит и слезы невольно катятся из глаз. Одна слезинка падает на порошок, и он мгновенно превращается: это уже не порошок, это — роза свежая, благоуханная, усеянная брильянтами весенней росы. Да и сама бабушка преобразилась. Это не трясущая своей головой старушка, это — прекрасная Агнеса, такая, какой она была, когда ей минуло 18 лет. Прошло ровно 68 лет с тех пор, как природа праздновала свой великий праздник: пышно распустившиеся цветы благоухали, а птицы пели на все тоны гимны любви и счастия. Возле мисс Кайндли стоял ее жених, который поднес ей эту розу. Рука милого обнимала ее стройный стан; ее черные локоны ниспадали на плечи жениха. Она чувствовала его дыхание на своей зардевшейся щеке; их уста сблизились; их души слились в святом союзе бесконечной любви. Этот поцелуй любви был вместе с тем поцелуем разлуки, ибо жених должен был уехать в далекие края. Они дали слово думать друг о друге, глядя на полярную звезду. На прощание она дала ему эту Библию. Он уехал и больше не вернулся. Видно, Бог призвал его к себе. Одна Библия вернулась к Агнесе; она положила в нее на память розу, символ и воспоминание их юной любви. Сегодня душа ее с ним, но придет час, когда души их сольются как две капли росы на лепестке розы, и мрачная дряхлость земли заменится для них вечной юностью неба“.

Когда пробегаешь мыслью разнообразную общественную или литературную деятельность Паркера, в душе сам собою складывается привлекательный и оригинальный нравственный облик этого истинного апостола гуманизма и свободы. Это была в полном смысле слова возвышенная, цельная и героическая натура, у которой слово никогда не расходилось с делом, которая ежедневно была готова жертвовать жизнью за свои убеждения. Путеводной звездой всей деятельности Паркера, как литературной, так и общественной, была идея нравственного совершенствования личности и тесно связанная с ней идея всемирного братства людей. Ни религиозным догматам, ни политическим учреждениям он не придавал большого значения; он ждал всего от нравственного подъема духа под влиянием христианского идеала: он был глубоко убежден, что на земле будет лучше, если мы сами сделаемся лучше. Это убеждение озаряло его жизненный путь. Оно утешало его даже тогда, когда он прислушивался к приближающимся шагам смерти. В предсмертном бреду ему казалось, что личность его раздвоилась, что в то время, как один Паркер умирает во Флоренции, двойник его живет в Америке и продолжает дело первого.

Так как одним из главных препятствий для осуществления любимой мечты о братстве людей были национальные предрассудки, то Паркер употребил все силы своей души на борьбу с ними. Борьба эта, присоединившая Паркера к фаланге светлых ратоборцев за священные права человеческой личности, была его главным жизненным подвигом.