Америка пользуется в Европе не совсем лестной репутацией. Ее называют страной рекламы, конкуренции, наживы и вообще житейского материализма, а американцев считают дельцами, людьми умными, энергическими, но лишенными всяких идеальных стремлений. Такой взгляд на Америку сделался общим местом почти у всех посещавших ее европейцев, которые, впрочем, сознают, что пребывание в этой стране и зрелище происходящей там борьбы за существование всегда сообщало им неожиданный прилив энергии и душевной бодрости, навеянной мощным развитием личности и свободы. Если неблагоприятный взгляд на Америку проверить памятниками американской литературы, которые должны же в большей или меньшей степени отражать в себе американскую жизнь, то он окажется слишком односторонним, ибо на ряду с людьми практическими, изобретателями и дельцами стоят в Америке люди мысли, писатели, исполненные самых возвышенных идеальных стремлений, которые мучатся над вечными проблемами человеческого бытия, переносят своих читателей в светлую высь мира идеального и оказывают на них самое благотворное нравственное воздействие. Такими писателями были особенно богаты сороковые и пятидесятые года, когда действовали Чаннинг, Лонгфелло, Эмерсон и другие, из произведений которых лился кроткий свет идеализма и гуманности, озарявший не только Америку, но и Европу. К этой блестящей плеяде писателей должен быть причислен знаменитый проповедник и моралист, личность которого, окруженная таким ореолом славы в Америке, совершенно неизвестна у нас в России, хотя своим громадным литературным талантом и своими высокими нравственными качествами он способен внушить к себе и горячую симпатию, и почтительное удивление. Теодор Паркер принадлежит к тем исключительным, можно сказать, провиденциальным натурам, которые от поры до времени появляются в истории, чтоб освежить нравственную атмосферу человечества, поддержать в нас веру в достоинство человеческой природы и указать сбившимся с пути людям истинный путь, ведущий к правде и свободе.
В виду того, что главным жизненным подвигом Паркера была его упорная, можно сказать, героическая борьба с невольничеством, я считаю не лишним сделать краткий исторический очерк развития учреждения, которое долгое время было язвой американской жизни и пятном на американской конституции. В начале XVIII века один голландский купеческий корабль привез из Африки и весьма выгодно сбыл в Южной Америке несколько десятков рабов-негров, которые были употреблены для обработки табака. Вслед за этим их начали ввозить не только в Южную, но и в Северную Америку и ввозили так успешно, что в 1775 году число их доходило до полумиллиона, а в половине нынешнего столетия возросло до четырех миллионов. Рабовладельцы, имевшие право жизни и смерти над привозимым из Америки живым товаром, обращались с рабами жестоко и обременяли их непосильною работою. Невольничество, все более и более распространявшееся в южных штатах, приводило в отчаяние друзей человечества. „Кто нарушает закон Господа Бога, — писал знаменитый автор декларации американской независимости Томас Джефферсон в своих „Notes on Virginia”, — по которому все люди имеют одинаковые права, — тот возбуждает Его гнев и мщение, и я дрожу, когда помышляю о божественном правосудии“. Джефферсон не был одинок в своем протесте: вскоре было основано общество уничтожения невольничества, первым президентом которого был Франклин. Благодаря экономическим условиям и дружной общественной инициативе, невольничество скоро исчезло в северных штатах, но зато свило себе прочное гнездо на юге.
В нынешнем столетии рабство было главным социальным вопросом в Америке. Оно придало особый характер американской цивилизации; оно вырыло пропасть между северными и южными штатами; оно оказывало громадное влияние на промышленность, торговлю и направление административной власти и на выбор президента, ибо плантаторы южных штатов подавали свои голоса только за того кандидата, который давал им обещание гарантировать их рабовладельческие права. С другой стороны, оппозиция рабству со стороны севера началась очень рано. В 1808 г. конгресс запретил ввоз рабов в Америку, а когда ввоз все-таки продолжался, то в 1820 г. это преступление было приравнено к пиратству. Когда вопрос о рабстве подвергался обсуждению в печати или на митингах, защитники рабства утверждали, что негры представляют собою низшие организмы сравнительно с белыми людьми, без руководства которых они не могли бы и существовать, и при этом ссылались на Библию, Платона, Аристотеля и на специальные, ими же заказанные, мнимо-научные трактаты.
А зло между тем все росло и росло, деморализуя и управляющих и управляемых и бросая тень на христианскую религию, которая могла уживаться с подобным учреждением. В 1830 г. появился первый номер журнала „Освободитель“(Liberator), предпринятого на собственный страх Вильямом Лойдом Гаррисоном. Появление этого органа знаменует собою эпоху в истории борьбы против рабства. Гаррисон был бедный и мало образованный типографщик, который сам был и наборщиком и редактором, а первое время и единственным сотрудником своего журнала. Денег у него было ровно столько, сколько нужно для выпуска в свет первого номера; но он верил в правоту своего дела, и эта вера придавала ему необыкновенную энергию. С пламенным красноречием он нападал на рабство, предавал позору его защитников, но при этом ссылался только на Евангелие. „Я ничего не смыслю в политике, — говорил он, — но я знаю, что-Христос вновь пригвождаем к кресту в лице невольника-негра“.
Когда листки „Освободителя“ проникли на юг, плантаторы взволновались. В газетах юга появились угрозы по адресу Гаррисона, на которые он не обратил никакого внимания. Мало того, убежденный в правоте и окончательном торжестве своего дела, он настолько пренебрегал мнением своих противников, что даже перепечатывал направленные против него статьи, только сопровождая их своими примечаниями. В 1835 г. раздражение южан против Гаррисона достигло крайней степени и выразилось в форме возмутительного насилия. Идя однажды вечером по улицам Бостона, редактор „Освободителя“ был окружен толпой прилично одетых людей, которые неожиданно набросились на него, связали, накинули на шею веревку и потащили по улицам, угрожая повесить за городом. Гаррисона спасла наступившая темнота. Запертый на ночь в тюрьму, он ушел оттуда, прибежал в свою типографию и к утру напечатал воззвание, начинавшееся словами: „Теперь я не отступлю ни на один вершок и заставлю себя слушать“. И он сдержал свое слово. Его листок получил самое широкое распространение, сделался настоящей общественной силой, и вокруг Гаррисона сформировалась партия аболиционистов, считавшая в рядах своих таких людей, как Сомнер, Вендел-Филиппс, Линкольн и др.
Вторым важным событием в борьбе с невольничеством было вышедшее в 1835 г. сочинение Чаннинга о рабстве (On slavery). Отвращение Чаннинга к рабству было основано на его личном знакомстве с этой язвой американской жизни. Высланный по совету докторов из Бостона в более мягкий климат, Чаннинг поселился на острове С.-Круа и был ежедневным свидетелем всех ужасов невольничества, которые, как кошмар, преследовали его всю жизнь. „Ничто, — писал он друзьям, — не даст вам понятия о бедствиях, претерпеваемых невольниками. Рабство есть гибель человеческой души: оно низводит человека до животного. Раб не сознает своего положения, не чувствует своего унижения. Он не имеет никаких потребностей совершенствовать свои способности, ибо, что бы он ни делал, его положение не улучшится. Будущее для него повторение настоящего. У раба нет надежды, и если вы присоедините к этому невежество негра, то легко поймете его наклонность к чисто животным наслаждениям и порождаемые ею отвратительные пороки“.
Сочинение Чаннинга о рабстве есть трактат теоретический, достоинство которого состоит в особой оригинальной точке зрения. Отстраняя аргументы экономические и физиологические, которые приводились pro и contra рабовладельцами и аболиционистами, Чаннинг сразу занимает возвышенное положение, ставя вопрос на почву общечеловеческую. Точкою отправления для него служит убеждение, что негр есть существо, одаренное разумом и бессмертной Душой, и в качестве такового не может переходить из рук в руки, как вещь. Как человек, он имеет неотъемлемые человеческие права, полученные им от Бога при рождении, права, которых государство не может отнять у него. От признания человеческой личности у раба-негра Чаннинг переходит к перечислению всех зол и пороков, порождаемых рабством, исследует подробно пагубное влияние этого учреждения на самих рабовладельцев и в заключение предлагает ряд мер к постепенному освобождению негров. Сила логики, ясность доказательств, беспристрастие суждения даже о рабовладельцах и наконец пламенная любовь к человечеству, которая озаряет все сочинение своим ровным и теплым светом — таковы достоинства этого небольшого трактата, сильно повлиявшего на направление общественного мнения в Америке. Известно, что этим трактатом были вдохновлены знаменитые „Песни о Невольничестве“ Лонгфелло. В посвящении этих стихотворений Чаннингу Лонгфелло прекрасно выяснил все великое значение его трактата:
Когда из книги мне звучал
Твой голос величаво, строго,
Я сердцем трепетным взывал:
Хвала тебе, служитель Бога!
Хвала! Твоя святая речь
Немолчно пусть звучит народу!
Твои слова — разящий меч
В священной битве за свободу.
Не прорывай свой грозный клич,
Покуда доись закон для века,
Пока здесь цепь, клеймо и бич
Позорят званье человека.
(Перевод Михайлова).
Приветствие Лонгфелло было получено Чаннингом незадолго до его смерти. В своей прощальной проповеди великий боец за свободу негров коснулся главного пятна, позорившего Америку перед лицом других наций и заключил свою речь трогательною молитвою о том, чтоб господству насилия и эгоизма был положен конец: „Да приидет Царство Твое, Господи, о нем же мы непрестанно молимся! Да просветит нашу душу Спаситель рода человеческого, который пролил кровь Свою за нас на кресте! Да примирит Он человека с человеком и небо с землей! Да приидет предсказанный век любви и добра, по котором истомились ваши души! Да снизойдет благословение Отца Небесного на слабые усилия детей Его попрать насилие и угнетение и водворить на земле свет и свободу!“
Деятельность Чаннинга оставила светлый плодотворный след в жизни Америки, и противники рабства заимствовали из его сочинений свои главные аргументы. К числу самых восторженных почитателей Чаннинга принадлежали г-жа Бичер-Стоу и Теодор Паркер. Первая из них прославилась на весь мир своим знаменитым романом „Хижина дяди Тома“. Еще бывши девушкой, она имела случаи делать экскурсии в рабовладельческие штаты. Она познакомилась со многими неграми, часто беседовала с ними на плантациях, была не раз свидетельницей, как их продавали на рынках, отрывая детей от матери, разлучая жену с мужем. Живя в Цинциннати, на пути с юга в Канаду, она часто, сидя в своей комнате, слышала лай дрессированных собак, звуки выстрелов и отчаянные крики. То были крики и вопли беглых невольников, догоняемых и истязуемых своими владельцами. Когда в 1850 г. был издан закон о беглых невольниках (Fugitive slaves law), в силу которого негры, давно ушедшие от своих господ и жившие самостоятельно, снова признавались их собственностью, а всякий, приютивший у себя беглого раба, подвергался строгой ответственности, г-жа Бичер-Стоу ответила на него своим романом, который заставил покраснеть рабовладельцев и сильно наклонил весы общественного мнения в пользу аболиционистов.
С законом о беглых рабах связан самый блестящий период общественного служения Паркера, но прежде чем перейти к изображению этой стороны его деятельности, нужно познакомить вас с его личностью.
Теодор Паркер родился в 1810 г. в Массачузетсе. Отец его, потомок переселившихся из Англии пуритан, был человек достойный и довольно образованный; мать его очень любила литературу. Дома Паркер получил очень тщательное воспитание, во многом напоминающее домашнее воспитание Паскаля. Подобно отцу Паскаля, отец Паркера главным образом заботился о том, чтобы развить в ребенке сознательное и критическое отношение к окружающему миру, ко всему, что он видел или читал. Не менее благотворно было влияние нравственное, ибо сами родители могли служить ребенку ежедневным нравственным примером. „Я никогда не слышал, — писал впоследствии Паркер, — чтобы мой отец или моя мать произнесли хоть одно слово против религии или в защиту суеверия. С самого раннего детства меня приучали прислушиваться к немолчно раздававшемуся в моем сердце голосу совести, любить правду и уважать человека, не обращая внимания на национальность и общественное положение“.
Окончив местную школу и сам сделавшись учителем, Паркер быстро подготовился к университетскому экзамену и в 1830 г. поступил студентом в Гарвардскую коллегию в американском Кембридже. Здесь он поразил и товарищей и наставников своими необыкновенными способностями: двадцати-четырех лет отроду он уже знал десять языков. Первоначально он думал посвятить себя юридической карьере, которая с одной стороны привлекала его своей самостоятельностью и возможностью играть впоследствии политическую роль, а с другой — отталкивала тем, что ему в качестве адвоката приходилось бы отстаивать неправые дела.
В то время, как Паркер колебался и изнывал в муках сомнения, в Бостон прибыл Чаннинг, чтобы произнести несколько проповедей. Этот упоенный Богом человек имел самые возвышенные понятия о роли священника и проповедника в современном обществе. По словам Чаннинга, священник прежде всего должен обладать героизмом и возвышенным строем духа. Он должен до такой степени проникнуться нравственными идеалами, чтоб говорить о добродетели не с слащавой сентиментальностью, но с силою глубокого внутреннего убеждения; нужно также, чтоб душа его горела любовью к человеку и была проникнута верой в его способность совершенствоваться. Но главное, чего требовал Чаннинг от священника и проповедника, — это забвения себя и своих личных интересов во имя вечной истины. Для священника церковная кафедра должна быть алтарем, на котором он приносит свою личность Богу в жертву и Его правде,