Глава 26

Я ехала домой в холодном поту, всю дорогу споря сама с собой. Я торопилась с выводами. Я не знала наверняка, что Питер Плешиа и Адам Кэмпбелл — зомби. Может, это просто серийный убийца, который почему-то охотится на бродяг. И на разносчиков пиццы. И на технических писателей.

Ага, как же. Мерзкое предчувствие подсказывало, что моя первая теория была самой верной.

Бешеный вихрь моих мыслей с визгом затормозил в ту самую секунду, как я вошла в дом.

Меня пронзил ужас, но я замерла на месте, застыв в дверном проеме, пока вокруг меня закручивался этот отчетливый, знакомый запах. Я видела осколки стекла в прихожей, жидкость и похожие на тапиоку куски в застывающих лужах.

Нет. О господи, нет. Надо было дать ему денег. Надо было повесить замок на холодильник.

Пульс оглушительно стучал в висках, и я едва слышала крики отца. Я улавливала свое имя, какие-то оскорбления и маты. Но они не доходили до сознания. Все мое внимание было приковано к тщательно собранной заначке, которая теперь впитывалась в, и без того, загаженный ковер в прихожей.

Я почувствовала, как шагаю вперед — каждый шаг казался нереальным и до странного осознанным. В коридоре появился отец, его лицо было перекошено от злости, в руке он держал одну из моих банок.

— Ах ты гребаная никчемная сука! — заорал он. — Где ты ее прячешь? Я знаю, у тебя есть выпивка! Что это за херня вообще? Ты меня отравить пытаешься?! — Он швырнул банку на пол, она разбилась, и ее содержимое смешалось с остальным месивом.

— Это было не твое, — сказала я, и сама поразилась тому, как спокойно и тихо прозвучал мой голос. Внутри же я истошно кричала.

На мгновение он тоже показался ошарашенным, но быстро пришел в себя.

— Все в этом доме мое! — брызжа слюной, прорычал он. На его лице отчаяние боролось с яростью. — Если я захочу поискать выпивку в твоей комнате, я это сделаю! Ты забрала мое пиво из помойки. Чёртова наркоманка, — в его углах глаз на миг промелькнуло глубокое несчастье. — Будь ты проклята. Я отдал за тебя её жизнь, а ты выросла вот этим, — его передернуло, затем его взгляд снова впился в меня, а губы скривились в кривой усмешке. — У тебя всегда есть бухло, всегда есть наркота. А я хочу выпить, черт! Так где ты ее прячешь, блядь?!

Я продолжала идти вперед, не сводя с него глаз. Грудь сдавило так сильно, что я не понимала, как вообще могу дышать, но каким-то образом продолжала двигаться.

Он отдал жену, чтобы защитить меня, а я выросла дерьмом. И чья это, блядь, вина?! — хотелось мне закричать.

Ярость на его лице на мгновение дрогнула, и он отступил на полшага. Сразу же после этого он покраснел и огрызнулся:

— Ты на каких-то новых наркотиках, да? Я правильно сделал, что разбил всё это дерьмо.

— Это было мое, — повторила я, все еще не повышая голоса, но чувствуя, как воздух вокруг вибрирует. — Мое. И это не наркотики.

— Ты чертова лгунья! Я знаю, что ты постоянно глотаешь колеса. Я слышал, о чем говорил Клайв! — сказал он, делая еще шаг назад. — Я имею полное право копаться в твоем дерьме. Я твой отец, а это мой дом!

Я оказалась прямо перед ним, вцепившись рукой в его рубашку. Я даже не помнила, как преодолела разделявшее нас расстояние.

— Я чиста. У меня есть работа. А мама была психически больна, — процедила я сквозь зубы.

Ага, очень он теперь за меня испугался. Почему он не помешал мне бросить школу или тусоваться с теми отбросами, у которых я брала наркоту? Нет, ему просто до смерти хотелось выпить, и он использовал внезапную вспышку отцовской заботы как предлог, чтобы покопаться в моих вещах.

— Я не неудачница. А вот ты — стопроцентное ничтожество!

Он издал хриплый визг, и я внезапно осознала, что оторвала его от пола на несколько дюймов и прижала к стене. Одной рукой.

Я позволила ему упасть и отступила назад, сердце бешено колотилось. Его глаза были широко распахнуты, на землистом лице выделялись огромные белки, исчерченные красными прожилками. Запах мозгов кружился вокруг меня издевательским облаком, пока мы стояли друг напротив друга.

Я развернулась и ворвалась в свою спальню. Холодильник лежал на боку с распахнутой дверцей. Внутри не осталось ни одной целой банки. Он на совесть постарался уничтожить все, что там было. «Надо было найти способ запереть его», — подумала я, но тут же отбросила эту мысль. Он бы все равно нашел способ его открыть, если надо, пустил бы в ход кувалду.

Я почти не заметила, что он разгромил и остальную часть комнаты. Матрас наполовину сполз с кровати, а ящики комода были выдвинуты и вывернуты прямо на пол. Я подняла с пола пластиковый пакет и принялась швырять туда вещи. Джинсы, трусы, бюстгальтеры. Я проследила, чтобы туда попали все мои рабочие рубашки из офиса коронера и брюки карго. У меня ушло минуты две, чтобы распихать все самое необходимое по трем пакетам. Это угнетало почти так же сильно, как и потеря моих мозгов.

Я развернулась, чтобы уйти, и застыла как вкопанная: в дверях моей спальни стоял отец.

Мы смотрели друг на друга целую вечность, хотя прошло, наверное, всего несколько секунд.

— Ты куда? — наконец спросил он глухим, надтреснутым голосом.

— Куда угодно, только не здесь, — бросила я ему в ответ. — Ты никчемный, пропитый, злобный кусок дерьма. Я не собираюсь оставаться там, где ты будешь распускать руки или твердить, какая я неудачница. Ты всегда ненавидел меня за то, что мама попала в тюрьму, но это была не моя, блядь, вина! И знаешь что? Я не такое уж ничтожество, как ты думаешь. У меня есть работа, я беру свою жизнь в руки. Ты мне не нужен.

От этих резких слов он заметно вздрогнул, а затем молча отступил. Он вдруг показался очень старым, морщины на его лице превратились в глубокие каньоны. Я пронеслась мимо него к выходу и захлопнула за собой дверь, прямо как восьмилетний ребенок. Дом содрогнулся, а с крыши сорвалась черепица и с глухим шлепком упала в заросшую траву.

Я прыгнула в машину и рванула с места. Я посмотрела в зеркало заднего вида, ожидая увидеть отца в дверном проеме, как он провожает меня взглядом, словно в какой-нибудь слезливой мелодраме на канале Lifetime, но дверь оставалась закрытой.

Когда я доехала до конца подъездной дорожки, я уже вовсю ревела. А когда выехала на шоссе, я окончательно возненавидела себя.

И кто здесь был неудачником?