Глава 19

Отец позвонил на следующее утро. Я ждала этого звонка, но легче от этого ни хрена не стало.

— Энджел, это твой отец, — выговорил он, когда я сняла трубку. Не «папа», а именно «твой отец». Ну, мало ли я сомневалась, понимаете? — Детка, мне правда очень жаль за то, что произошло.

Я сидела на диване и до боли сдавливала пальцами переносицу.

— Я знаю. Ты был пьян.

— Я был не прав, солнышко. Я… я сам не знаю, чего меня так переклинило.

«Да потому что ты чувствуешь себя ничтожеством, — подумала я. — Я была конченой, а значит, ты просрался как отец». Но я больше не была конченой. Ну, по крайней мере, уже не настолько. А он этого не видел. Или, скорее, просто не хотел видеть. Ведь иначе он остался бы единственным лузером в этом доме.

— Ты можешь приехать и внести за меня залог, пожалуйста? Я торчу здесь уже полтора дня. Тут такой дубак собачий, и у меня всё тело ломит невыносимо.

Черт, черт, черт. Я крепко зажмурилась.

— Мне жаль, пап. Может, если ты скажешь им, что тебе плохо, они отведут тебя в медпункт?

— Почему ты не можешь приехать и вытащить меня? — Голос у него был уставшим. Старым. А я чувствовала себя еще старше.

Да, он вел себя как последняя сволочь, но он не всегда был таким. Не всегда. Иногда он реально меня спасал, например, в тот день, когда привез меня в приемный покой с переломанными ребрами и рукой. Мне тогда было двенадцать. Я до сих пор помнила глухую боль в его голосе, когда он требовал от полиции поехать и арестовать его собственную жену. Потому что он понимал: если они её не закроют, она меня в итоге просто прибьет. Мать была психически больной, сейчас-то я это прекрасно понимала. Но тогда всё, что я знала — это то, что отец спасает меня и одновременно предает мою мать. Я любила его и ненавидела.

И до сих пор люблю и ненавижу.

Из-за комка в горле говорить было очень трудно.

— Я не могу, — выдавила я, и мой голос сорвался на хриплый шепот. — Пап. Я… не думаю, что мне разрешат внести за тебя залог, — соврала я. — К тому же у меня больше не осталось денег, помнишь?

Он молчал так долго, что я подумала, будто он бросил трубку. Только гул чужих голосов на заднем плане подсказывал, что он всё еще на проводе.

— Ладно, детка, — произнес он наконец. — Я понял.

— Прости, пап, — прохрипела я, едва сдерживая слезы.

После этого связь оборвалась — он повесил трубку.

Я просидела так еще несколько минут, обхватив голову руками, а затем набрала номер тюрьмы и попросила заблокировать мой номер для звонков от заключенных. Рано или поздно он всё равно выйдет, но я помогать не собираюсь. И выслушивать подобные звонки у меня больше не было сил.

«Ну что, вперед», — тупо подумала я про себя. — «Я больше не жертва».