Когда-то вместе с телевизионной группой я приехал на Валаам, чтобы сделать репортаж о Валаамской роте. Прямо на острове есть необычная воинская часть, в которой солдатам разрешено сохранять уклад жизни верующего человека. Православной эта часть стала всего несколько лет назад по просьбе настоятеля Валаамского монастыря, который должен был решать проблему воинской службы своей братии призывного возраста. Сейчас это распространенное явление, а в нулевые годы это было диковинкой. Но мое желание сделать об этом сюжет натыкалось на военную бюрократию: мы уже приехали на остров, а разрешение на съемку нам так и не дали. Поэтому вместо репортажа о Валаамской роте я сделал репортаж о том, как верующие ребята готовятся к призыву, что они делают, чтобы остаться здесь служить.

В летней гостинице нас отвели в келью, где жило несколько будущих призывников. Они немного тушевались, когда я пытался при включенной видеокамере задавать им вопросы. И тогда на себя все взял один паренек Федор, который приехал откуда-то из Ставропольского края. Он рассказал, что случайно вычитал в газете, что есть часть, где верующие могут служить, не нарушая православного уклада жизни. Написал в монастырь письмо. Получив ответ, взял военный билет, приписное свидетельство, рекомендацию своего прихода и отправился для начала на Валаамское подворье в Санкт-Петербурге. Это был его первый выезд в большой город. Нервничал Федор невероятно. А самое главное, бумажка с адресом подворья куда-то задевалась. Он помнил только станцию метро, где подворье находится. А как ездить на метро, Федор еще не знал. Не знал даже, как туда можно зайти. И вдруг он увидел большую букву «М». У него было два варианта того, что эта буква означает. Или метро, или мужской туалет. Он остановился рядом и стал наблюдать. Увидел, что туда идут и мужчины, и женщины. Значит, не туалет. Вошел и он. С горем пополам, с помощью других пассажиров доехал до нужной станции. Уже вечерело. Где здесь может находиться Валаамское подворье, никто не знал. Он брел по темным петербургским улицам и просил Матушку Богородицу, чтобы она ему помогла. В конце концов его силы кончились, он присел на какие-то ступеньки и решил, что здесь проведет ночь. Сидел, молился, надеялся. Уже становилось холодно. А голодно было давно. В какой-то момент Федор поднял голову, чтобы хотя бы знать, где он присел. И прочитал на вывеске, что именно в этом здании располагается подворье Спасо-Преображенского ставропигиального мужского Валаамского монастыря. Постучался в двери – отворили. Показал письмо с приглашением – его накормили, напоили, выделили келью и сказали, в каком часу завтра будет машина до монастыря. В обители его встретили и поселили с такими же ребятами, приехавшими на Валаам для службы в армии.

Почти год монастырь проверял Федора. Не бегает ли от работы, усердный ли и является ли по-настоящему верующим человеком. Его предупредили, что с верующих в части будут требовать сугубо, потому что православные солдаты должны все делать «на отлично».

Нескольких таких же, как он, претендентов на службу в православной роте «забраковали», с наставлениями отправив домой. Федор же считал дни до приказа о мобилизации. Так и говорил: если Бог даст, с весенним призывом попаду в роту. Мы оставались на острове еще несколько дней, и куда бы мы ни приходили, везде встречали нашего Федю. Он в трапезной, когда еда готовилась, выполнял приказы поваров, а потом мыл посуду. В храме смотрел за свечами и одновременно должен был помогать звонарю на колокольне. И еще по хозяйству. И еще на ферме. Да и в келье он быстро заставил остальных перед телевизионными съемками прибраться, подмести, заправиться и встать на молитву.

Все, что с ним происходило в этот период, называл чудом. Предстоящая служба в Валаамской роте – чудо. Ведь это решение его внутренней проблемы, как соединить веру и воинскую службу. Для православного человека тяжело служить в мирской части, а здесь спокойнее и ему, и родителям. Тем более каждую неделю в часть приходил кто-то из братии, чтобы исповедовать, причастить солдат. Обещали, что скоро храм откроется прямо на территории части. Единственное, что его смущало, – это северная зима. Южанам к ней привыкать трудно. Но Федор себя успокаивал, что вблизи к стенам легендарной обители служиться обязательно будет легче.

Очень Федор нам помог. В нем был тот самый огонек, который журналисты всегда ищут в своих героях.

Когда я вернулся в Москву, продолжал делать попытки получить разрешение на телесъемки на территории Валаамской роты. И где-то через полгода кое-чего добился: можно было въехать на территорию части вместе с прессой, которая освещает, как проходит перепись населения.

И вот мы уже на месте, общаемся с командиром части. Он чувствует себя неловко. Нам надо, чтобы он показал, как личный состав участвует в переписи, а он говорит:

– Да вы поймите! У меня все на работах, в штабе только один дежурный!

– Ну, пусть дежурный заполнит анкету и ответит на вопросы переписчиков!

– Ну хорошо! Сейчас позову.

И приходит Федор. Как же мне радостно было его увидеть! На этот раз он в военной форме! И опять он выступает один за всех.

Глазами мне улыбнулся, но виду не показал, потому что командир части вызвал – надо соответствовать.

Доложил, что пришел рядовой такой-то, заполнил листок, отдал честь и удалился.

А через пару месяцев на адрес программы «Время», для которой я делал репортаж, приходит письмо от этого самого Федора, где он рассказал, как счастлив служить в армии там, где хотел, что скоро уже домой, а ему нужно решать: поступать в семинарию или попроситься в послушники при Валаамском монастыре. А заканчивалось письмо так: «Дорогой Александр! Вы меня снимали два раза! И я коленопреклоненно прошу найти возможность прислать мне кассету с этими съемками. И сержант, которого вы снимали в монастыре еще до нашего призыва, тоже коленопреклоненно просит прислать для него эту запись!»

Ну как можно было ему отказать?

И так потихоньку у нас завязалась переписка. Я знал все, что происходит в его жизни: как он вернулся домой, как поступил в духовную семинарию, как непросто складываются его отношения с остальными семинаристами, как мечтает надеть ангельские одежды монахов и посвятить Иисусу Христу всю жизнь. Через год он сообщил мне о постриге в монахи и что теперь у него новое имя – он стал Фомой.

На Рождество я пригласил его приехать ко мне на каникулы. В один из дней мы поехали в Троице-Сергиеву лавру. Приложились к мощам Сергия Радонежского, окунулись в источник, помолились, а потом зашли в кафе напротив – заказать горячий чай с блинчиками. Неожиданно в это же кафе зашла Ольга Шукшина с сыном Васей. Я познакомил их с Фомой. Ему говорю: это дочь Василия Макаровича Шукшина и его внук. А Фома через несколько минут улучил минутку и шепчет мне:

– А кто такой Шукшин?

Мы посмеялись, а Ольга достала книжку шукшинских рассказов и подарила молодому монаху. А он начал оправдываться:

– Я же из деревни! Там мне про Шукшина никто не рассказывал. А в семинарии мы читаем только духовную литературу.

Но тут в кафе зашел актер Николай Бурляев с детьми и тоже подошел к нашему столику. Мы поздоровались, а как только Николай Петрович отошел, Фома мне снова шепчет:

– А это кто?

– Вы же в семинарии фильм «Андрей Рублев» смотрели? Вот он сыграл Бориску, который колокола льет. Видел фильм?

– Наверное, все смотрели, но я не видел!

– Наверстать должен будешь!

Через некоторое время из семинарии от Фомы пришло новое письмо:

«Мы должны были написать работу про современных людей в советской литературе. Я написал про героев из рассказов Шукшина той самой книжки, которую мне Ольга подарила. И моя работа стала лучшей».

А появление рядом с нами Николая Бурляева, исполнившего роль колокольного мастера, тоже оказалось символичным. Через несколько месяцев я снова ехал на Валаам, потому что там готовилось историческое событие: на остров везли новый 14-тонный колокол, который должен был стать главным колоколом обители. Медь и олово воронежские мастера для него не плавили, а варили при температуре 1300 градусов, чтобы он приобрел особое звучание, которое было у его предшественника – Андреевского колокола. По монастырским рассказам, Андреевский колокол взорвали во время финской войны и затопили в водах Ладожского озера. Рассказывали, что его звон был слышен далеко за пределами острова. И в Пасхальную ночь, на материке, крестный ход в храмах не начинался до тех пор, пока не раздадутся первые удары Валаамского колокола, который находился на расстоянии более 50 километров. Чтобы создать новый колокол, нужна была особая сила духа! Ведь он огромный, любая погрешность при производстве могла испортить его будущий голос. Производство таких гигантов – явление исключительное, волнительное для всех, кто к этому причастен.

А ведь колокол надо было еще на Валаам доставить. Это 1400 километров пути. И вот мы на монастырском подворье в Приозерске. До острова Валаам оставалось 65 километров по водам Ладожского озера. В Приозерске колокол должны погрузить на корабль. Новый валаамский голос ждало около пяти часов путешествия по Ладоге. За погрузку переживали все, ведь колокол – это важнейший символ обновления монастырской обители, которую в XX веке разрушили почти до основания.

Погрузка на корабль – процесс медленный, поэтому в Приозерске мы провели весь день. Но усталости не было, наоборот, душа пела от радости, что мы присутствуем при таком событии.

И вдруг на дороге останавливается туристический автобус и оттуда выбегает монах. Бежит стремглав, подбегает к колоколу и делает фотографию этого гиганта. А из автобуса – крики, шум! Какая-то женщина отчаянно жестикулирует, чтобы вернуть монаха назад. А он стоит как загипнотизированный и не может сдвинуться с места. И я стою рядом, в десяти сантиметрах, и не могу поверить, что это Фома. Ну, бывают ли такие встречи!

Оказывается, тоска по Валааму его так измучила, что он отпросился у себя в семинарии уехать буквально на пару дней. Это означало, что на острове он смог пробыть несколько часов. Уже там, на Валааме, спохватился, что опаздывает на обратный поезд. И опоздал бы, если бы случайная группа туристов не взялась его подвезти. Но, проезжая Приозерск, он не выдержал, выскочил из автобуса, который был еще на ходу, чтобы поближе рассмотреть колокол.

Другая группа могла бы уехать, но паломники, которые сидели в автобусе, сжалились над монахом-семинаристом.

И снова, как в кабинете командира Валаамской роты, мы смогли только встретиться глазами, расширенными от удивления, что можно вот так увидеться на маленьком причале, где до этого никто никогда особенно не задерживался, и сказать друг другу пару слов, как Фому забрали в автобус и на скорости он унесся в сторону Петербурга и его вокзалов.

Затем Фома окончил семинарию, его послушанием стало возрождение разрушенного монастыря. Надо было найти стройматериалы, средства на стройку, провести газ, водопровод. И все это сделать практически в одиночку.

* * *

Вскоре по своим журналистским маршрутам я вылетел в Иерусалим. Жить я должен был неподалеку от Русской Духовной Миссии в небольшой гостинице XIX века. После тяжелого перелета, а потом переезда из аэропорта тело просило отдыха. А желудок требовал еды. Но мозг и душа знали: если не пойти сразу и не приложиться к Гробу Господню, все, что запланировано на поездку, может не состояться. Безжалостные часы шли с какой-то запредельной скоростью и стрелки приближались к восьми вечера, времени, когда Храм Воскресения закрывается. Я надеялся, что вечером хотя бы очереди к Кувуклии не будет. Но не тут-то было. Очередь стояла, да еще какая! «Хвост» практически приближался к «голове». Понимая всю безнадежность моих намерений, я все равно встал в «хвост», ни на что особенно не рассчитывая. И тут же получаю смс от драгоценного иеромонаха Фомы: «Заехал на несколько часов в Иерусалим. Сейчас зайду в Кувуклию с молитвой о тебе и всех близких».

Бывает же такое!

Я немедленно прошел вдоль очереди, встретил отца Фому, которого уже со следующей партией паломников должны были запустить в Кувуклию. Он увидел меня, но ни о чем даже спрашивать не стал – в такой толкучке не до разговоров, тем более что его губы беззвучно шептали слова молитвы. Он только подвинулся чуть-чуть, чтобы я смог встать рядом. Вошли мы вместе. Вместе приложились ко Гробу Господню. Обоих нас оторвала от драгоценной плиты жесткая рука греческого монаха-смотрителя. Долго задерживаться нельзя. Время закрываться, а у входа – сотни людей.

И эти люди не вошли.

Сразу после нас проход к святыне был закрыт.

Ошарашенные и все еще напряженные от близости к Спасителю и от встречи, мы молча обнимались. И тут же снова настало время расстаться: батюшка бежал к машине, которая его ждала у Новых ворот, чтобы успеть в аэропорт.

Все было, как всегда.

Хотел я сказать Фоме, что сразу же после Иерусалима снова собираюсь на Валаам, но не стал его расстраивать. Ведь он начинает тосковать по острову сразу же, как покидает его пределы. И любое упоминание Валаамского монастыря только сильнее отзывается в его сердце ностальгией по духовной родине.