Лагерем мы встали на возвышенности. Пока все спали, я смотрел, как жители Зеркального побеждают огонь. Вроде получилось, но дым, что поднимался из святынь их, напомнил мне о том, как уничтожил я с войском своим столицу супостата. Ни названия царства, ни имя их царя не помнил. И хуже того, причины содеянного тоже. Ничего не помнил. Только то, что сделал это я.

Много кого покарал за непослушание, за нрав дерзкий, за недальновидность, всех и не упомнишь. Но в том случае было что-то такое… Может, купол необычный или войско особенно умелое. Запомнилась только картинка. Как стоял на выступе и, довольный, наблюдал за тем, как…

– «Улетают души супостатов на божий суд…» – вспомнились слова чьи-то. А может, мои.

Посмотрел на руки, вечно кровью окропленные, и давай их смесью золы и грязи омывать. Не получилось. Может, корни нужны диковинные? Огляделся, схватился за первый попавшийся куст, выдернул, смял корень и давай руки тереть. А закапавшие мои слезы прекрасной добавкой послужили. Ух, теперь-то отмоются. Теперь…

– Буря, – прозвучал голос Марфы.

– А, – дернулся я, вытирая быстро глаза.

– Все хорошо?

– Да. Коренья попались жгучие, будто лук чищу.

– Так это ж чернолапка. Ядовитая.

– Самое то, чтобы руки отмыть.

– От чего?

– От всего. Я ведь не зверь какой. – Я кивнул на Чуденя. – Не могу в болото плюхнуться и от грязи всякой отмыться. Использую то, что сподручно.

Марфа посмотрела на траву и на руки мои с сомнением. И тут потекла слеза по моей щеке.

– Вот и глаза жжет, – нахмурился я.

– Ну ладно, – кивнула она. Надеялся я, что поверила.

Я вытащил из костра репу, посыпал солью и с хлебом стал есть.

– Я в «Пчелке» сказала, что вместо сердца у тебя камень, – прозвучал ее голос из-за спины. – Ты прости меня, Буря. Знаю, что это не так. Наверное, много там ран, и не все рубцами покрылись.

– Может, ты права, а может, и нет. И все хуже, чем камень.

– Что может быть хуже?

– Пустота, – ответил я. – Может, нет никакого сердца уже.

– Так это легко проверить.

– На. – Я бросил ей нож через костер. – Проверяй.

– С учетом того, что ты мне еще нужен для победы над мертвячьим войском, лучше сохраню тебя таким, какой есть. А наличие сердца и по-другому проверяется. – Она быстро подошла ко мне и ухом к груди прильнула.

– Да чего ты привязалась…

– Тсс… Хм-м-м. – Она отстранилась и произнесла с умным видом: – Буря, могу подтвердить, что в груди твоей все же есть сердце. Каменное, иссохшее или нежное, что цветок, – каким бы ни было, есть оно у тебя. Бьется. Сама слышала. А стало быть, живой ты все еще. И коль живой, будь добр обещание сдержать. Зло пришибить.

– Я помню, что обещал.

– Надеюсь. – Она села напротив и палочкой в золе стала что-то рисовать. – Ты ведь знаешь о пророчестве?

– Их много. О каком ты?

– О главном.

– О том, что богатыри вымрут?

– Ага, – кивнула она. – И о том, что на земле скучной… ты знаешь, что значит «скучной»?

– Ну… это как земля без ничего? Ни рек, ни гор?

– Нет. На земле, где больше ничего великого и даже колдовского происходить не будет. Как думаешь, наш мир уже похож на это? – Она посмотрела на все то, что мы оставили за спиной. На долину солнцеградскую, на гору Ромашку с деревушкой Зеркальной. Мы поднимались все выше. – Скучная уже земля? Не тут, а вообще везде.

– Не знаю.

– Говорят, последним, кто что-то великое на земле делал и делал этим ее нескучной, был твой царюшка Владислав. А с его смертью…

– Земля скучной стала, – продолжил я ее слова. – Не знаю. Умер он, и все тут.

– А если допустить, что он и был последним богатырем, то, получается, сбылось пророчество. И люд простой без защиты остался. И Злому злу скоро появиться до́лжно. Мне думается, что мертвяки эти, из могил поднимающиеся, и то, с чем столкнемся мы там, то Злое зло и есть.

Я усмехнулся.

– Грамоте обученная Марфа думает, что о таком, как я, пророчество написано? Что мне, хромому старику, суждено великое зло победить? Да еще и с таким отрядцем? – Я окинул всех рукой.

– А может, и суждено.

– Посмотри на меня. – Я показал ей оборванные одежды да ногу свою больную. – Если там скрыто то самое Злое зло, из пророчеств, что сотнями лет передавались, то ждет нас погибель мгновенная. И не только нас. Всех ждет.

– Ничего. За правое дело умрем. Иль ты не готов?

– Мне-то себя не жалко. Я свое отжил уже. – Посмотрел оценивающе на отряд чудной. – И Мурку не жалко. Он жмур, давно уже умер. И… сову тоже – она глупая. Что живая, что мертвая, ни мне, ни лесу пользы не делает. А Чуденя вообще нигде быть не должно. Кто остается? Маришку – да. Маришку жалко будет.

– А меня?

– Чтобы я женщину пожалел…

Она бросила в меня горячую репу. Та умудрилась залететь мне под рубаху. Я завертелся, пытаясь эту репу вытащить. Марфа хохотнула.

– Горите, пятки…

Расстегнулись пуговички рубахи, и показались руны на оголенной груди. Марфа посмотрела на них, но я скорее поправил одежду и сказал:

– Пора идти.

Когда все проснулись, пошли мы в обход горы, по круче и вскоре оказались у озера, в которое с грохотом падала вода. Будто с неба, да такая чистая, что стекло.

– Падина водная, – произнес я пораженный. – Сказы слышал, но никогда таких не видел.

– Ну, наконец-то! – обрадовалась Марфа и принялась одежду снимать.

Я глаз от нее отвести не мог. Показались на плече ее знаки, рисованные зеленой краскою, переливающиеся, будто руны колдовские, как у меня, но узорчатые, что листва иль трава диковинная.

– Чего смотришь? – спросила она, поймав взгляд мой.

Я сразу отвернулся.

– И не подглядывай.

Прыгнула она в воду – и давай плескаться. Ну, женщина чудная, никогда таких не видел! Церковник наш, отец Михайло, бесов бы попытался изгнать из нее. Из такой не изгонишь, легче уж сразу в костер. Другая она была совсем. Вспомнилось: видел я такие рисунки на торговцах иноземных, что из мест, где солнце встает, приезжали. Мы их народом узористым прозвали; и руки, и ноги у них в рисунках были, а иные и с лицами такое проделывали. Говорили, что не отмыть: навсегда это.

Вышла из воды Марфа. Услышал я, как она одевается.

– Я на плече твоем… – прочистил горло, – увидел узор.

– Нехорошо за женщиной подглядывать, когда она моется.

– Я случайно. Хочу спросить.

– Спроси, коль хочешь.

– Не из народа ли ты, что на востоке живет? Они на себя узоры наводят странные.

– Не из них.

– А из каких? Вижу же, зеленые глаза. Такие редко встретишь у нашего человека.

– Я из тех, что ты всю жизнь оберегал. Из солнцеградских, но отцу всегда интересным было все диковинное. Много путешествовала с ним, много видела необычного. И мастерицу нашла, узоры рисующую на людях. И сделала она это со мной. Некрасиво? – Она повернулась спиной и оголила плечо.

– Не привык я к такому, – ответил я и сразу отвернулся.

– Ну ладно, теперь ты отмойся от грязи своей, вместо того чтобы чернолапкой измазываться.

– А… как?

– Не боися. Отвернусь. Чего мне на старика смотреть?

Отошла она дальше и за деревом спряталась. А я снял и рубаху, и штаны, но портки оставил, мало ли обернется, бестия. Посмотрел в отражение свое – и ничего я не старик! Гора мышц, а плешивая голова и седая борода ничего не значат.

– Эх!

Прыгнул в воду холодную – накатила мгновенно свежесть, сразу захотелось дел всяких благородных поделать. За мной и Чудень запрыгнул. Заплескался, разрезвился.

Мурка не хотел, но его в спину Маришка боднула, и он к нам упал.

– Ну как? – спросила Марфа из-за дерева.

– Хоро… шо… – еле выдал я: к холоду еще не привык. – Хорошо!

– Не позовешь?

– Чего?!

– Говорю, мойся-мойся, богатырюшка. Пусть враг твой ужаснется, каким чистым ты на бой пришел.

Чудень все пытался рыбку мелкую вылавливать, но ни за одной угнаться не мог. Даже Клюв перышки почистил. Мурка все свои косточки разобрал и каждую отмыл со знанием дела.

Я посмотрел на отражение свое в воде. Без лунного света руны были почти незаметными.

– Марфа, – окликнул я, – а в странствиях ваших не приходилось тебе, часом, руны колдовские изучать?

– Что-то да, что-то нет.

Я притронулся к груди.

– А можешь… – начал было я, но она опередила меня, ответив:

– Могу попробовать.

Я обернулся, а она уже на камушке рядом сидела. Ох, хорошо, что портки оставил.

– Твои совсем сложные. Не знакомы мне. Будто не из нашего мира. Можно?

Я подплыл ближе. Она внимательно посмотрела на мою грудь, медленно притронулась, и я заметил, как губы ее тихо что-то зашептали.

– А откуда они у тебя, не расскажешь? Кем оставлены? Как выглядел колдун… или, может, прочитал книгу какую по глупости?

– Родился я таким, – ответил я.

Марфа посмотрела на меня такими глазами, будто не поверила, а затем продолжила изучение свое.

– Хм… Я не очень… – запнулась она. – Это, как тебе объяснить-то… нечто повелительное. Будто непременно суждено тебе именно такое и никакое другое.

– Что суждено?

– Что-то. Тот, кто написал это, повелевает, чтобы что-то случилось… или было всегда печатью, – произнесла она задумчиво.

– Проклятие. Я знаю.

– Очень древнее. О судьбе… Это то, о чем ты говорил? О том, что Судьба с тобой в игры играет?

– Я не умею их читать. Говорю же, с рождения. – Я с трудом удержался и не рассказал ей о том, что отец счел это знаком и сразу объявил меня будущим царем, в обход старшего брата. Может, потому-то и пытался спасти любой ценой хворого сынишку. – Встречал я разных людей. Пытались они прочитать то, что начертано. Что-то смогли, а что-то я за свои шестьдесят лет сам понял.

– И что ты понял? – Она продолжала вглядываться в них.

– Многое. И про судьбу, и про то, что суждено любимых терять, а самому, видимо, до глубокой старости дожить.

Я взял ее за руку. Она посмотрела в мои глаза, и я сказал:

– Я проклят, Марфа, еще в материнской утробе. – Повернулся к ней спиной. – Ты можешь сосчитать количество ран на мне. Я не бессмертен. Чувствую всякую боль, как любой другой, но никто пока не смог меня убить. Всегда исцелялся, от любой раны, порез то или яд. Неважно. Даже если мне одному предстоит против армии сразиться. В конце битвы я буду стоять на ногах, а они все лягут навсегда.

Я нырнул под воду и вынырнул у другого края озера.

– Ну что, готов к битве?

– А может, нам с неделю еще ходить.

– Нам осталось немного.

– Откуда знаешь?

– Я думаю, что это какой-нибудь древний курган чужеверцев, раз в деле мертвяки участвуют. А еще вокруг него какая-нибудь колдовская хворь землю всякую губить должна.

– Говоришь так, как будто видела.

– Видела. Как только мы сюда пришли. Идем.

Я вылез из воды и подошел к Марфе, стоявшей у уступа. Она смотрела прямо на курган. Тот гноился в самом центре простирающейся впереди долины; во все стороны от него расползалось огромное черное пятно, под которым вся зелень погибла.

– Дошли… – сказал я и, расхрабрившись даже как-то, захотел приобнять Марфу. – Дошли! Покажу им силушку богатырскую. А ты чего…

Марфа смотрела на проклятое место со страхом и болью. Так, будто дом ее там находился.

– Я не… не думала, что такое случиться может, – произнесла она растерянно. – Я… надо было поспешить… Надо было быстрее все сделать. Привести тебя сюда.

Она спряталась за деревом, и послышался оттуда ее плач.

– Не горюй ты так, Марфа! – Я остановился по другую сторону. – Успели мы. Ни одной деревушки рядом не вижу. Ближе всех Зеркальное, а там знать не знают ни о каких жмурах. Род людской…

– Люди, – усмехнулась она. – Дальше носа не видишь, Буря. Мир этот не только люди. Сколько деревьев, сколько живности разной погибло! Мы должны остановить это зло.

– Остановим. Я слово тебе дал.

Посмотрел я на курган. Да. Права Марфа, об этом пророчестве говорили. Вымерли богатыри, и вышло из-под земли настоящее зло. Злое зло, обещанное. И пусть буду я первой преградой для него и первой жертвой. Но если суждено – остановлю.

Словно прочитав мои мысли, она произнесла:

– Не знаю, что руны твои значат, но, может, ты не прав и не проклятие это. Наоборот.

– Что? Благословение? – усмехнулся я горько.

– Да. Быть может, оберег, чтобы ты до дня этого дожил и со злом сразился. Руны эти судьбу твою подчинили, уберегли от мечей и козней и сюда привели.

– Вот мой оберег. – Я приподнял Лизонькин подарок. – Других мне не надо. Не плачь, Марфа. Спустимся с горы и отрубим несколько голов. Не впервой мне.

– А чем орудовать будешь? Ножичком каким? – Вытерла она слезы. – Ничего у тебя не осталось. Где топор твой?

– Не знаю. Под мостом на дно речки ушел.

– И как ты тогда собрался Злое зло бить?

– Не впервой. Сейчас разберемся.