Перепейку зеркальцы утащили в круг. Я же смог отбиться и просто наблюдал за радостями толпы.

– Ну как тебе наш праздник? – спросил оказавшийся рядом Петя.

– Веселый. Но непонятно, чего поют.

– Дык это языческие пляски.

– Это как? – удивился.

– Стороны ж две. Справа горная, слева солнцеградская. Мы Создателю молимся, – он указал на церковь, а потом на языческий храм, – а горные – своим истуканам. Вот и возник сразу вопрос, по-чьихнему праздновать главный праздник? Решили в одном году по-нашему, в другом по-ихнему. Сейчас их череда.

– Будь я царем, сжег бы деревню, – произнес я.

– Ну даешь, мужик, – рассмеялся Петя. – Ну шутник! Можешь иногда выдать острейку! Ха! Ладно, а ну, девки, принимайте! – И нырнул в круг.

Увидел я на той стороне сквозь пламя Марфу. Обошел всех, а ее уже нет. Кружит, пляшет с красавцами молодыми, удалыми уже на той стороне, где был я. Нет среди них седобородых, хромых и ворчливых.

Опять пошел обходить. Вернулся туда, где стоял, а ее опять нет. Тьфу. Решил в комнатушку вернуться. С раннего утра поход продолжим.

– Долго думаешь, – произнесла Марфа, стоя у меня за спиной. – Это легко. Подходишь ближе, разрываешь хват и берешься сам за руки. А еще желательно чего-нибудь лихого выкрикнуть, чтоб показать настрой свой веселый.

– С такой ногой лихого свистопляса из меня уже не выйдет. Разве что в костер свалюсь и бороду обожгу. Из богатыря в растяпу.

Она улизнула от правого плеча и появилась у левого.

– Зато у Перепейки песня озорная получится. За ночь все перепишет. И запомнится всем храбрец Буря Паленая Борода. – Опять вернулась к правому. – Как тебе?

Я посмотрел в ее зеленые глаза и увидел в них костер. А сама она уже не смеялась, но и грустной не выглядела. А может, и то и то было в ней и, как любимая моя, она тоже умела все свое в себе прятать, но читать чужое. А коль читала она чужое в глазах моих, то видела, наверное, и метания. Видела, что на распутье я и не могу понять, каким должен быть мой шаг.

– Не робей, Буря.

И она толкнула меня в хоровод.

– Мой богатырюшка! – обрадовалась баба пышногрудая, что уже несколько раз не давала прохода мне. Как вырвет руку свою у другого мужика и возьмется за мою. А с другой стороны – не поймешь, что Пивола, что Никола, но точно один из зеркальных братьев-старост.

Завертелся я с ними. А там, на другой стороне костра, Марфа с меня глаз не сводила.

Из хоровода перешли в другие танцы, закружились с девчатами, запрыгали с молодцами – и в ручеек слились. Держу за руку девицу молоденькую, а потом ее Петя выхватывает, то ли первый, то ли второй. Народ засмеялся и меня к началу отправил, мол, выбирай кого-нибудь, украли твою суженую! Побежал под сводом из рук, ох, слишком высок да широк я для игр этих. Взял за ручку другую девицу, смотрю, опять пышногрудая моя – глазами круглыми подмигивает и губами дутыми ко мне лезет. Опешил. Готовился сбежать, спрятаться, но выхватила меня другая девица. Снова побежали под сводом, вылезли в другом конце. Смотрю в зеленые глаза спасительницы и вижу Марфу. Пары менялись, танцы менялись, и песнь тоже одна в другую перетекала, но так до конца плясок и не отпустили мы с ней руки друг друга.

А потом остановил Перепейка песню свою, лихо на одно колено упав. Захлопали, закричали все. И никто на нас с Марфою не смотрел.

Попросил прощения у Лизоньки и разрешил себе сделать шаг. На одно мгновение, но разрешил. Подался к ней, а она ко мне, но оба остановились в последний миг. Одумались. И прочитал я в глазах ее то же самое, что чувствовал сам. Мешало ей что-то. Что-то, зеркальное моему. Такое же сильное, такое же сложное и необъятное, скрытое тоже от мира всего.

– Прости, Марфа, – сказал я. – Коль свободно сердце…

– Ах, Марфа, какой же у тебя отец-удалец! Добрынюшка! – сказал один из братцев-старост, встав между нами.

– А чего дальше делать будете? – спросил второй, спьяну еле на меня глаза наводя.

– У нас Большой военный поход. Надо нечисти одной голову отрубить.

– Понимаем! – Братья одновременно протянули руки. – Благодарим за все!

– Вот только название какое-то нехитрое, – заметил Пивола.

– Да… какое-то, знаешь, вот… смотришь на луну, – Никола посмотрел на серебряное светило. – И даешь ей название – Луна! Как-то простенько, что ли. Да, твоим свершениям великим нужно…

– Это временное название, – перебил я. – Разберемся и всем отрядом… – посмотрел на Марфу и вспомнил о враках наших сердечных, – то есть семьей домой вернемся. В Хвойное.

– Хороша семья! И ночь хорошая! – добавил Петя.

– Ага, лучше, чем в тот раз, – отметил робко Перепейка.

– Дык из-за тебя церковь наша старая сгорела! – рассмеялись старосты. – Всяко лучше, чем тот раз!

– Горит! Горит! – завопил кто-то, пальцем на храм деревянный указывая.

Из окон его языки пламени на улицу просились.

– Да как же так-то! – подскочил Никола и побежал.

– Эх, хорошо горит, – улыбнулся спьяну брат его Пивола.

– Дык церковь же, – заметил я.

– Ан нет. Это их храм языческай.

Половина села – правая, горная – побежала тушить пожар.

– А церковь где?

– Вон там, рядом. – Он указал пальцем на другое сооружение.

– Это то, на которое сейчас огонь перекинулся?

– Ага, – расплылся он в улыбке. А потом понял и тоже побежал.

Обе стороны деревушки принялись святыни свои тушить.

– Думается мне, им теперь не до нас будет, – произнес я. – Да и утро уже скоро. Пойдем мы, наверное, дальше.

– Спеть вам на дорожку прощальную? – предложил Перепейка.

– Терпеть не могу певунов, – улыбнулся я.

– Знаешь, без рифмы ты нравился мне больше, – сказала Марфа. – Ты был один такой на весь белый свет. Спору нет, ты поешь прекрасно, но было в тебе что-то необычное тогда, а теперь ты такой же, как все, получается. Только лучше.

– Не такой же. Теперь у меня в запасах есть несколько песен, что ни у кого другого нет. – Он подмигнул нам. – Долго петь буду неповторимо. А потом уйдут в народ, и придется славой делиться со всеми, и забудут однажды имя автора, а песня останется и будет из уст в уста идти. И не умрет никогда. Да и вообще, знаете, что подумал? А может, мне в моду ввести стих без рифмы? А? Как вам идея? Назову его как-нибудь по-необычному. – Он посмотрел в небо. – Лунный стих… Или облачный стих. Вот ты говоришь, один на весь белый свет был. Белый стих пущай называется.

– Простенько, – сказала Марфа.

– Глупо, – добавил я.

Потом все вместе посмотрели мы на то, как жители чем могут черпают воду из речки и храмы тушат.

– Ладно, Перепейка. Пойдем мы. А то наутро, когда хмель всех отпустит, решат, что это мы во всем виноваты. Со мной часто такое бывает. Обвиняют в чем ни попадя. – Я посмотрел на Марфу, а она отвела взгляд. – Вот только бы найти теперь отрядец свой чудной. Да хоть сову. – Я посмотрел в небо.

– А вот она! – Перепейка указал на Клюва, из окна церкви вылетевшего. А затем с грохотом ворота храма языческого отворились. Удирал оттудова, словно вор от стражи, Чудень, а на нем, как на кабане боевом, сидел Мурка.

Жители с испугу кто куда бросились. Чихнул Чудень облаком пламени, выронил что-то изо рта. Загорелось оно, потушил хвостом, подхватил – и бежит к нам.

– Что вы наделали?! – закричал я.

А они и вправду воры – показывают награбленное. Истукан деревянный во рту Чуденя, плащ в рунах языческих на плечах Мурки, а Клюв в клюве своем амулет золотой церковный держит.

– Бросьте! Быстро все бросьте! – отдал я указ. Все послушались, кроме зверя. Он показал истукана и заскулил. – Я даже спрашивать не буду! Знать не хочу, что вы там делали! Брось эту штуку и уходим!

И убежали мы в лес, где Маришка нас и дожидалась.