Когда глаза открыл, увидел над собой жителей Зеркального. И мужчин, и женщин.

– Живой, кажись, – сказал Петя.

– Живой богатырь! – обрадовался Пивола.

– Живой герой! – добавил Никола слово, мне не знакомое.

Когда мир на свои места встал, я приподнялся и спросил:

– А чего случилось? Вроде тонул вниз, а оказался вверху.

– О, я вам сейчас все расскажу! – объявил Петя и полез на мост. Всех жителей Зеркального собрал вокруг себя. – Одни из вас спали околдованные, другие струсили и в домишках попрятались. Я тут был и все видел! Буря схватился с призраком красавицы и в речку упал. Вижу, топит храбреца нашего, гадина. А потом как из лесу выпрыгнет дьявол какой-то косматый, в речку как нырнет и тебя вытащит! Ох же страшнючая тварь была! А еще я, кажись, мертвяка видел. Призрак разъяренный схватил его и давай топить, а мертвяк все всплывает и всплывает, как бревно. Устала возиться с ним и сбежала, а тварь за нею погналась в лес. А потом вспыхнуло оттудова что-то такое, будто пламя, и не раз. И услышал я в голове ее голос, обещавший, что больше не сунется к нам, этой тварью оберегаемым.

– И я услыхал такое в голове!

– И я! – заговорили мужики.

– Думается, сбежала навсегда! И проснулись все! – завершил историю Петя.

– Я тоже тут был, но ничего такого не видел! – громко произнес Перепейка. Именно что произнес, а не пропел, и оттого удивился так, что слезы из глаз потекли. А потом, взяв гусли, заиграл и запел:

Рассмеялись все от песни, да и сам он обрадовался, что стишное согласие на язык вернулось. И никто более Чуденя и Мурку не упоминал.

Подлетел ко мне Клюв и сел на плечо.

– У-у!

– Знамене! – закричал какой-то старик с посохом. – Необычная совушка! Благородная, на плечо присела! Рыжая!

– Знамене! Знамене! – обрадовались все.

– Рыжая? – Смотрю, да вроде какой был, такой и остался Клюв. Ну, с тремя рыжими перышками на голове. Всегда были. – А где Марфа? Марфа!

– Жива твоя дочурка! – ответил кто-то из толпы.

Поднялся. Заныла нога, будто стрелою пронзенная. Растолкал я толпу, вижу, сидит Марфа там же, где я ее оставил.

– Храбрец! Молодец! Удалец! – провожали меня возгласами, по рубахе мокрой хлопая.

– Марфа! – вырвалось будто из груди.

– Вижу, ты справился, – сказала она. – И сам не погиб.

– Если хочешь знать, я ничего не сделал. Это певун и все остальные.

– Мы видели все ее глазами. Для всех, кто уснул, это был будто ее сон.

Я протянул ей руку.

– Примешь помощь богатыря?

– Себе помогай. Еле ходишь, папонька.

Не взяла за руку. Сама встала.

– О, привет, красотуля, – она взяла на руки Клюва.

– Знамене! Знамене! – продолжал старик с посохом.

– А это кто? – спросила Марфа.

– Говорил тебе, женщина! В каждой деревне бывает старик с посохом, опытом жизненным умудренный. Это, видимо, ихний.

Вернулись в «Пчелку». Слушали сказы местных, потом песни Перепейкины, от пережитого совсем спивающегося. Не останавливался его рот – все сочинял да сочинял рифму.

– А как ты ее потом! Вот так и вот так! – мял какой-то мужичок передо мной свою накидку из козьей шерсти. – И победил! Я не видел, но знаю, что так и было оно!

– Так и было, – кивнул я.

– Того и гляди, к утру сменят название деревне. И не Зеркальным будет, а Буревым, – усмехнулась Марфа, но улыбки на лице ее не было. Даже я взбодрился больше обычного, а она, наоборот, в задумчивость канула, с тоскою перемешанную.

Пока она в окошко глядела на ночь особенно яркую, я вдруг захотел взять ее за руку, крепко сжать, успокоить. Только потянулся, а она разворачивается. Успел кружку взять и допить то, что на донышке оставалось, будто так и задумывал.

– Почему со всеми не празднуешь? – спросил я.

– А чего праздновать?

– То, что морок спал. Что призрак красавицы иль навь сгинула. Что никто больше топиться не будет.

– Глупые мужчины сгубили девицу из-за дел сердечных, а когда вернулась душа неспокойная за местью, – и ее сгубили. Так получается. Видишь ли ты в этом справедливость?

– А чего делать оставалось? Дать ей всех мужчин утопить? Да черт бы с изменниками, но обычных холостых зачем? А жен разлюбивших? Жизнь ведь сложнее. Не всегда получается то, что на душе, в порядке держать. Ну, ушла любовь. А что делать – топиться в объятиях нечисти?

– Любовь, Буря, что костер. В него дрова подкидывать иногда надо. Тогда не уйдет никуда. И в чужой постели случайно не окажешься.

– Ты меня, женщина, делам сердечным не учи. Что-то не вижу я ни мужа твоего, ни очередь из желающих. Деревенское дурачье глазки тебе строит, покуда не знает, какой бываешь, когда рот открываешь. Мигом все разбегутся, и красота твоя не поможет. Откуда тебе-то знать, что там на душе у тех, кто судьбы свои в одну косу сплел? Как выйдешь замуж, проживешь летов двадцать хотя бы в любви и здравии, детей наделаешь не меньше пяти и воспитаешь их как до́лжно, вот тогда и поучай делам любовным.

– По твоему ответу и видно, что ничего не понимаешь. А если любимый мой умер со всеми нашими детишками? Что тогда скажешь?

Я замолчал.

– Чего? Не подумал о том, что и у других горе может быть?

– Прости, Марфа, – проронил я и отвел глаза. – Мне очень…

– Нет у меня любимого и никогда не было. И детей тоже. Но то, как ты говоришь, как любой ценой ранить пытаешься, будто нет на этой земле мнения важнее твоего, будто ты царь, а все мы твои прислужники… Вот что я показать тебе хотела. А что до женского сердца – оно как цветок. Наступишь и не заметишь, как погубил. Вот так вы, мужчины, сердца наши и губите. И Аленки этой погубили. И других глупых девиц.

– А может, и мое сердце сгублено, – обиделся я незнамо на что.

– Да как же такое сердце сгубишь! – усмехнулась она. – В этих местах девичье сердце розою называют. Ты такого цветка небось никогда и не видывал, не говоря уже о том, чтобы дарил любимой. – Она встала из-за стола. – Дарил?

Я промолчал. Взгляд мой по трактиру побежал. Пытался я вспомнить, дарил иль нет. Ну, к черту цветы. А что дарил? Какими дровами топил любовь нашу? Иль все она – Лизонька – за двоих работу делала? И подарок… Я потянулся к оберегу.

– Про розу в груди женщины я тебе сказала. А про камень внутри тебя сам догадайся!

Остановилась песнь Перепейки, народ радостный замолк.

– Губишь и губишь душу за душой. Знаешь что? Твое сердце – не камень, а тоже цветок. Вереск, – назвала она мое первое имя. – Точно вереск! Топчи, сжигай, с корнем вырывай – ничего, заново прорастет! И хорошо тебе жить в таком мире, полном жестокости разной. С таким-то сердцем – спелся и по нему остальные сердца меришь!

Ушла наверх, взглядами удивленными провожаемая, и хлопнула дверью в комнатушку свою.

А потом ворвались в Пчелку в обнимку два братца-старосты Пивола и Никола и давай всех на праздник единения Зеркального зазывать. Остались последними в трактире я и Перепейка. Он, весь запыхавшийся и пьяный, с оханьем встал со стола, подошел ко мне и запел:

– А чего-о-о раз… прости, привычка. – Он прочистил горло и спросил по-обычному: – А чего разругались?

– Идем на праздник смотреть, – сказал я, и вышли мы.

– Я тут одно место присмотрел, – произнес певун и повел меня к главному дому на этой стороне – Пиволиному.

По лесенкам нехитрым взобрались прямо крышу, а там парочка целованием занималась. Увидев нас, девчушка взвизгнула и, прихватив молодца за руку, сбежала вниз. И остались мы с ним вдвоем смотреть на то, как костер огромный разжигают вновь сдружившиеся жители. Там к ним и Марфа присоединилась. Очень веселой она выглядела. Ну и ладно. Удел женщин – вот так топтать нас, а потом, будто и не было ничего, веселью поддаваться.

– Чтоб с женщиной разругаться, других причин не надобно. Только того, что они женщины, уже хватать должно, – ответил я на его вопрос.

– Ах, если бы знать, что у женщин в головах творится, – тихо запел он, прикоснувшись к струнам гуслей.

– Нет, – отрезал я.

– Я подумал, что сейчас пришла лучшая пора для песни о любящих сердцах.

– Каких еще любящих сердцах?

– Ты не обижайся, Буря. Я с вами некоторое время уже нахожусь, и показалось мне, что тут все понятно.

– Что понятно?

– Что пара вы правильная с нею.

– Ты пьян и устал, вот и глупости мелешь. Никакая мы не пара. Мы как солнце и луна.

– Ну так солнце и луна бытийность нашу в порядке держуть. Они часть общего плана Создателя. А если скажешь «вода и огонь», то огонь обновляет землю, а вода затем ее оживляет. Тоже часть плана получается. Какие угодно противоположности подбери, все равно так окажутся. – Он сплел пальцы обеих рук. – Может ли так статься, что ты и Марфа тоже часть Егошного плана?

Не нашел ответа. Но даже если и так, даже если и было в этой женщине что-то такое, что заставляло меня на миг лишний взор на ней задержать, даже если прав певун был о том, что очень мне хотелось понять, что в голове ее творится, все равно обет я дал. Пусть все остается как есть. Есть у меня причина держать свое при себе. И причина эта – Елизавета Ясная, царица, женушка моя.

– Ты ведь знаешь, почему Аленка твоя меня не околдовала песнею своей? Хоть и не женат я.

– Любишь потому что Лизоньку свою?

– И нет места в этом сердце ни для кого.

– А ты не подумал о том, чего б тебе любимая твоя желала? Хотела бы она, чтоб ты до конца времен своих обет безбрачия держал? Чтоб больше ласки женской не познал? Без нее да без детишек-внуков совсем ведь, – он указал мне на грудь, – зачерствеет вересково сердце твое.

Я посмотрел на Марфу, замершую в толпе. Она, словно потерянный ребенок, искала кого-то. Оглядывалась. Может, это и был тот самый момент, когда я должен был с крыши на всю деревню крикнуть имя ее. Побежать к ней, обнять. Может быть… А может, и нет. Может, солнце, а может, луна. Может, огонь, а может, вода. Может, и создают они бытийность вместе, но каждый свою работу делает, и вместе в одном месте они не бывают. Кто-то кого-то погубит.

– Может, и прав ты, певун. Да вот много я дел не лучших поделал в жизни этой. Не хочу еще один грех на душу брать.

– Да какой же тут грех? – усмехнулся он вопрошающе. – Счастье себе и другому человеку подарить?

– В жены взять одну девицу, когда каждую ночь другая снится, – ответил я. – Женушки умны, хоть порою для услады мужей глупышками оборачиваются. Знают они, когда в душе твоей чего-то нет. Через глаза, как с грамоты, читают. Лизонька моя такой была. И в Марфе это свойство тоже вижу. Умна она, хитра и зубаста, и нет на нее похожих за тысячу верст. Все сразу поймет. Не простит она никогда мне, если узнает, что не могу перестать другую любить. Вот тут оно все расписано, – я указал на грудь с горящими лунным светом рунами. – Кара моя – людей любимых терять, а самому дальше жить. И так пока не найдется правильной остроты меч в руках избранных. И закрою я глаза, а на устах моих будет имя не той, что слезы льет по мне, а Елизаветино. Не готов я такое зло делать с ее сердцем.

Перепейка кивнул, и мы замолчали. А там, внизу, народ зеркальный костер разжег, взялся за руки и стал хороводы вокруг него водить да песни замысловатые петь.

– Буря.

– А?

– Вы же скоро уйдете?

– Уйдем.

– Пока не ушли, может, расскажешь историю свою, чтобы я нормальную песнь о тебе сочинил? А то все придумываю и придумываю, чего было и чего не было.

– Зачем тебе моя песнь?

– Вдруг случится такое, что не вернешься с Большого военного похода? Вдруг погибнешь?

– Ну, коль суждено, погибну, – пожал я плечами.

– Так ведь и забудут тебя, Буря. А я много ходил по землям разным. Много всего видел и слышал. И нутром своим чувствую, где хорошая история скрыта. – Он улыбнулся, будто с самого начала знал, кто за Бурею прячется. – Хоть и не богатырь ты и им себя не считаешь, но есть в тебе способность дела большие вершить. Скрывай – не скрывай, но рвется из тебя великая история, а у песен есть свойство интересное.

– Какое?

– Людей великими делать. В строках да мелодиях увековечивать. И передавать из уст в уста до окончания времен. Не хочешь судьбы себе такой?

Мне подумалось о том, что где-то уже поют песни и поэмы слагают о царе Владиславе Непобедимом. Многовато будет двух великих людей на одну душонку. Вдруг на том свете припомнят нескромность мою? Упрекнут, что для этих целей и задумал второго себя. Два человека – вдвое больше песен и восхвалений получается.

– Некоторые истории, думаю я, не должны быть рассказаны. И песни спеты. Да и ты, Соловейко ты или Перепейка… свою лучше историю в песнях рассказывай. Вот красавице призрачной понравилась, может, и остальным по душе будет. Будешь на площадях и на вечерах царских струны перебирать и песни петь.

– Да кому я сдался, безволосый, округлый и общей красивости лишенный, – рассмеялся он.

– А вот тут уже я тебе урок преподам. Мужика женщина не за красивость любит, а за поступки. За характер и за то, во что верит он и стоит за это до конца. А ты, как я вижу, за все хорошее и против всего плохого. Такой многим понравится. А что до волос твоих… Слыхал я, что на землях всяких заморских, там, где солнце садится, люд начал ведра делать волосатые.

– Это как?

– Берут ведрышко. Лепят волосы всамделишные, расчесывают, а потом на головы лысые надевают. Чтоб как будто свои казались.

– Ведра на голову? – задумался Перепейка.

– Так мне сказали. Я-то плешивого своего котелка не стыжусь. Но ты намотай на ус, что решение такое необычное есть.

Посмотрели мы друг на друга немного, а потом рассмеялись. Снизу заметили нас жители и давай звать к костру. Меня опять своим необычным словом кличут – героем.