Любуясь изящными зданиями с колоннами и барельефами, а также пышными садами местных богатеев я сам не заметил, как дошел до анатомического музея. Пришлось потрудиться, чтобы найти человека, который бы знал, где находится этот музей. Все о нем слышали, но сами не были. Дорогу подсказал молодой человек в ливрее слуги, который скучал на скамейке у лавки, ожидая хозяина.

Сам он тоже никогда не был в музее, но сопровождал своего хозяина, который часто брал его с собой в различные поездки и на прочие мероприятия, чтобы самому не носить покупки и чемодан с вещами.

— То есть внутри ты не был? — уточнил я.

— Не-а, я бы с радостью тоже посмотрел, но этот жмот всегда у двери меня оставляет. В любую погоду. Бывает, такой мороз на улице, даже собак не видно — по будкам сидят, а я стою у ресторана или театра и жду, когда эта сволочь соизволит выйти, — оглядываясь, шепотом ответил он.

— А чего не уволишься, если тебе не нравится на него работать?

— И куда мне пойти? Вагоны разгружать или на заводе уголь в печь бросать? — хмыкнул он. — Уж лучше на улице померзну, чем гробить свое здоровье.

— И то верно, — кивнул я и двинулся в указанном направлении.

Примерно через час остановился у небольшого каменного здания, пристроенного к большому трехэтажному, двери которого постоянно открывались. Солидно одетые мужчины и женщины то выходили, то заходили. Рядом на стене была вывеска, но я не стал к ней подходить, ведь ноги сами понесли меня к высокой узкой деревянной двери пристройки, на которой было написано «Анатомический музей исследователя, биолога и лекаря Грушевского Н. И.».

Как только открыл дверь, в нос ударила смесь различных запахов, среди которых я узнал спирт, старую древесину, лак и еще что-то резкое и удушающее. Примерно так же пахло в прошлом анатомическом музее. Скорее всего, это запах тех веществ, что позволяют сохранить части тел и ткани в первозданном виде.

Когда глаза привыкли к полутьме, разглядел небольшую лестницу, которая вела наверх, а сразу за ней — длинный коридор, заканчивающийся белыми дверями, какие бывают у больничных палат.

— Кхе-кхе! — послышался кашель откуда-то сбоку.

Резко повернувшись, увидел сухонького старичка в очках с толстыми линзами. Он сидел за столом и выжидательно смотрел на меня.

— У нас здесь не кабак и не гостиница, — сказал он, как только я открыл рот, чтобы поздороваться.

— Э… Я знаю, — кивнул, не понимая, почему я должен был принять за кабак здание, на котором есть вывеска, где русским языком написано: «Анатомический музей». — Хотел бы посмотреть. Можно?

Старик с подозрением глянул на меня и, подавшись вперед, сказал:

— Только хочу сразу предупредить, что у нас выставлены не картины и не скульптуры, а кое-что иное.

— Я знаю, что выставляют в анатомических музеях, — я подошел поближе и увидел на столе перед ним скрепленные отрывные билеты. — Сколько стоит вход?

— Пятнадцать копеек. Только учтите, что зрелище не для всех. В прошлом месяце один юноша облевал весь пол. Догадайся, кому пришлось за ним мыть? — он многозначительно посмотрел на меня поверх очков.

— Со мной такого не будет, — заверил я, отсчитал монеты и положил на стол перед ним.

Старик пересчитал деньги, убрал их в карман, оторвал один билет и протянул мне.

— Если совсем невмоготу станет, лучше выпусти свой обед в мусорное ведро, — напутствовал он.

— Понял.

Я поднялся по ступеням, подошел к двери и потянул ее на себя. Запах усилился. Из окон в большой зал с высоким потолком лился яркий солнечный свет.

Музей походил на тот, в котором я уже бывал. Стеклянные стеллажи выставлены рядами и поделены по определенному принципу в зависимости от тематических блоков.

Я медленно двинулся по левому ряду. С одной стороны на открытых полках лежали муляжи органов, с другой — кости, скелеты и тому подобное. Мне хватило двадцать минут, чтобы все внимательно осмотреть. Здесь были представлены различные экспонаты. Особое внимание я уделил строению опорно-двигательного аппарата, сердечно-сосудистой и нервной систем, а также заспиртованным внутренним органам. Некоторые из них были залиты окрашивающим составом, чтобы хорошо виднелись сосуды и протоки.

И, так же как и в прошлом музее, не обошлось без коллекции пороков развития и различных аномалий, от вида которых неподготовленному человеку действительно может стать плохо, но я в своей жизни видел столько ужасных смертей с разорванными телами, размозженными головами и ошметками после взрыва, что, кроме сожаления, никаких других эмоций не испытал.

Когда вышел из зала, старик-билетер внимательно посмотрел на меня, будто пытался угадать, какой эффект произвели экспонаты музея.

— Ну что? Все в порядке? — спросил он, поднимаясь с места.

— Да. Любопытно было посмотреть. Нашел кое-что новенькое, — кивнул я и уже хотел выйти, но он окликнул меня.

— Слушай, паря, а зачем ты приходил на это все смотреть? Меня самого даже от запаха мутит, еле до конца смены выдерживаю. Неужто такое может быть интересно?

— Конечно. Особенно тем, кто хочет посвятить свою жизнь медицине.

— А-а-а, ну если так, то конечно, — кивнул он и с уважением посмотрел на меня.

Уже открыв дверь, я обернулся и спросил:

— Сюда вообще кто-нибудь приходит?

— Редко. У нас ведь в городе раньше на медсестер обучали, а потом заведение закрыли, а все это осталось. Только вот никому не нужно. Бывает, лекари из больниц сюда прибегают, чтобы что-то глянуть, но обычно я один тут сижу. Редко какие-нибудь скучающие сынки из купеческих семей приходят нервишки потрепать от безделья.

Я вышел из музея и двинулся в сторону вокзала, намереваясь по пути где-нибудь перекусить и взять еду с собой в дорогу. Купил я самый дешевый билет в вагон третьего класса. Меня сразу предупредили, что вагон не отапливается и может быть холодно, а также что кормить не будут, только горячий чай подавать. Меня это вполне устраивало, ведь время пути — всего шестнадцать часов. То есть завтра в десять утра поезд прибудет в столицу империи и наконец закончится мой длинный изнурительный путь.

Плотно поужинав, купил холодную буженину и пирожки с брусникой. Этого вполне хватит, чтобы перекусить в пути.

Неспешно добрался до вокзала. Это было солидное здание, в центре которого возвышалась башня с часами, фасад украшали арки и пилястры. Сквозь большие окна виднелись многочисленные пассажиры, ожидающие посадки.

Я подошел к массивным дверям с медными ручками и потянул их на себя. Меня тут же окутал гул разговоров, запах чернил и сургучных печатей, а также аромат духов и пряников.

На этом вокзале было четкое разделение по социальному статусу. От билетных касс, находящихся в центре помещения, в разные стороны расходились зоны для разных классов. Справа, в просторной и богато обставленной части огромного зала, находились места для пассажиров первого и второго классов. Стены покрыты дубовыми панелями и зеркалами, стоит изящная мягкая мебель, а служанка разливает чай в фарфоровые чашки. Именно оттуда пахло сладкой выпечкой и духами. Мне туда вход закрыт, но я и не стремился присоединяться к людям, которые точно не будут считать меня своим, ведь я одевался по-прежнему и не собирался пускать заработанные деньги на вещи, чтобы впечатлить кого-то. По крайней мере сейчас.

Я свернул направо и пошел в зал, где ожидали посадки пассажиры третьего класса. Здесь было более чем скромно: стены побелены, с потолка свисают закоптившиеся лампы, друг за другом расставлены деревянные скамейки.

Почти все места были заняты, поэтому я встал у окна, глядя на оживленный город. Мыслями я был далеко отсюда. Как меня встретит Москва? Смогу ли поступить в академию, ведь времени на подготовку почти не было? Увижусь ли когда-нибудь с Полиной и Сергеем? Чем мне заняться, если не смогу поступить? Не посадят ли меня в тюрьму за лечение людей? С надеждой и тревогой я ждал встречи с городом, в который так стремился.

Вскоре послышался звук колокольчика, и пассажиры оживились. Я поспешил к камере хранения, протянул свою табличку с номером грузному мужчине с унылым лицом и получил свой мешок.

Влившись в толпу, с волнением начал продвигаться вперед, к выходу на платформу. Сердце снова быстро забилось. Я так устал от бесконечных проблем, что хотел лишь одного — чтобы в этот раз все прошло спокойно.

Толкнув тяжелую дубовую дверь, я вышел на улицу, и меня тут же накрыло волной вокзальной суеты. Приподнявшись на носочки, посмотрел вперед над головами людей и увидел поезд: он выглядел внушительно и совсем не так, как я его себе представлял. Паровоз будто тяжело вздыхал, время от времени выплевывая клубы пара. Вагоны тянулись длинной змеей, отличаясь цветом и украшениями. Сначала, как мне рассказывал кассир при покупке билета, шли вагоны для первого класса. Они были темно-синие с бронзовыми вензелями, прибитыми прямо к стенам, что делало вагон нарядным и каким-то торжественным.

Следом располагались желтые вагоны для второго класса, а в хвосте самые простые — зеленые. Они предназначались для третьего класса, поэтому я двинулся прямо к ним. От поезда тянуло горячим паром, угольной гарью и машинным маслом. Поездов в моем мире тоже не существовало, поэтому для меня все было в новинку.

На перроне, мешая продвижению пассажиров и носильщиков, толпились провожающие. Кто-то обнимал близкого со слезами на глазах, кто-то радостно махал рукой друзьям, а кто-то с тоской в глазах смотрел на светлое пятно лица в темном окне вагона.

Я остановился у первого зеленого вагона и подошел к подножке, над которой находилась распахнутая дверь.

— Сначала билет покажи, — прозвучал строгий голос сзади.

Я обернулся и увидел мужчину средних лет в темно-синей форме и в фуражке с символикой железный дорог. Вытащив из кармана, протянул ему немного смятый билет. Тот внимательно посмотрел на номер места и махнул куда-то направо.

— Тебе туда. В самый конец, — вернув мне билет, он вновь коршуном начал высматривать тех, кто продвигался к его вагону.

Я двинулся дальше, обходя тележки с чемоданами, компанию молодых людей, даму с огромной злобного вида собакой на привязи и сложенные друг на друга деревянные ящики.

Когда подошел к последнему вагону, который оказался четвертым зеленым, я услышал встревоженный голос.

У двери стоял молодой проводник и поторапливал пассажиров, которые не спешили подниматься в вагон.

— Проходите! Поскорее! Сейчас отправление! Не успеете — деньги назад не вернем.

Я подошел к нему и протянул билет. Проводник кивнул, оторвал корешок и вернул мне оставшееся.

— Проходи-проходи. Не задерживай, — поторопил он меня.

Поднявшись по лестнице, оказался в небольшом тесном помещении, где пахло табаком, лаком и железом. Рядом в толстой трубе в стене что-то булькало.

— Чего стоишь? Двигай! — по лестнице уже поднимался коренастый, обросший одноглазый мужик.

Распахнув дверь в салон, я оказался в длинном узком помещении, простом до аскетизма. По обе стороны от узкого прохода тянулись ряды жестких деревянных лавок. Над лавками располагались полки для ручной клади, заваленные узлами, корзинами и котомками.

Большинство лавок уже были заняты, поэтому я прошел почти в самый конец вагона и, закинув мешок на полку, опустился у окна с длинной трещиной на стекле. Внутрь заглядывали провожающие в надежде увидеть родное лицо, а меня никто не провожал. В этот момент я за долгое время почувствовал свое одиночество. В этом мире я успел обзавестись связями и найти друзей, но не было ни одного по-настоящему родного мне человека. Отогнав тяжелые мысли, я закрыл глаза и начал ждать отправления. Все-таки я должен быть благодарен судьбе за то, что продолжаю жить, а не нахожусь в кромешной пустынной тьме.

Вскоре прозвенел колокольчик, а следом раздался громкий свисток паровоза. Поезд чуть дрогнул и медленно тронулся. Послышался стук, который все ускорялся.

Я открыл глаза и посмотрел в окно. Здание вокзала проплывало мимо: я снова в пути.

* * *

Георгий Яров сидел на террасе своего деревенского дома и просматривал корреспонденцию, которую помощник привез из его городской квартиры. Кроме зарубежных медицинских журналов, которые Яров выписывал много лет, и «Имперского вестника», из которого он узнавал о происходящем в стране, он получил много писем с поздравлениями. На прошлой неделе он на широкую ногу отмечал свой юбилей в одном из столичных ресторанов. Среди гостей было много важных господ и высокопоставленных чиновников, которые не поскупились на подарки.

Именинник получил кольцо со своими инициалами, золотые часы на цепочке, табакерку из черепахового панциря, булавку для галстука с изумрудом, а также красивую курительную трубку из корня вереска с серебряным мундштуком и серебряный же портсигар.

В целом он был доволен праздником, правда, его насторожило то, что его близкий друг, профессор Мелехин, не поздравил его с юбилеем и проигнорировал приглашение. Яров подумал, что чем-то, сам того не ведая, обидел его, поэтому отправил телеграмму, приглашая друга в гости, и теперь с нетерпением ждал ответа.

Отложив журналы и газеты, он начал просматривать письма и телеграммы, когда увидел на конверте имя человека, с которым уже давно не встречался. Это был капитан дальнего плавания Морозов Илья Петрович — давний знакомый, который не раз по его просьбе привозил из разных стран редкие медицинские инструменты и новейшее оборудование.

Это было не письмо, а телеграмма, в которой уважаемый Илья Петрович просил поспособствовать в зачислении в медицинскую академию талантливого знахаря и сильного мага Устинова Степана Алексеевича.

— Так-так, не тот ли это Устинов, про которого мне рассказывал Петя? — задумчиво проговорил Георгий, глядя на пчелу, которая кружила над пиалой с вареньем.

Просмотрев оставшиеся письма, он так и не нашел ответ от профессора Мелехина и заметно разволновался, опасаясь, не случилось ли с ним чего плохого.

Он поднялся с плетеного кресла и махнул рукой своему кучеру, протирающему блестящие лакированные стенки кареты влажной тряпкой.

— Ванька, готовь экипаж! — крикнул он. — В Москву поедем!

— Домой? — обрадовался кучер, которому было скучно в деревне, и он бы предпочел вообще сюда не приезжать.

— Нет, по делам, а потом обратно!

Яров засунул письмо в карман халата и зашел в дом.

— Ира, готовь мне дорожный костюм. Съезжу в Москву. Вечером обратно, — сказал он своей экономке, прохаживающейся веником по углам и собирающей паутину.

Через пятнадцать минут Георгий забрался в свою карету. Кучер закрыл за ним дверь, взлетел на козлы и, взмахнув плетью, закричал тройке:

— Но! Пошли, родимые!

Плетка звонко щелкнула, и лошади сорвались с места.

Первым делом Яров решил поехать домой к другу. Час езды показался ему вечностью. Он то и дело выглядывал из окна кареты и кричал:

— Поторапливай, Ванька!

Встревоженный, он выскочил из кареты, как только экипаж остановился у дома профессора, и не помня себя подбежал к двери квартиры. На настойчивые звонки и громкий стук никто не открыл дверь, поэтому Яров еще сильнее встревожился.

Он уже хотел спуститься и велеть Ваньке взломать дверь квартиры, когда услышал шаги со стороны лестницы и, обернувшись, увидел Мелехина живым и здоровым.

— А-а, Гоша, ты чего здесь? — улыбнулся ему профессор и протянул руку.

— Ты пропустил мой юбилей, — сухо ответил Яров, пожав руку друга.

— Да ты что! — ужаснулся Мелехин. — Прости, пожалуйста, совсем забегался.

Он был искренен, поэтому Яров тут же сменил гнев на милость.

— Ерунда. Как обычно: много ели и много пили. Ничего нового.

— Ну, пойдем, отдохнешь с дороги и все расскажешь, а подарок я тебе заранее подготовил, поэтому сейчас и подарю, — Мелехин отпер дверь и зашел в квартиру.

— Вообще-то я к тебе по делу. Нужно поговорить об Устинове.

Брови Мелехина поползли вверх. Уж от Ярова он точно не ожидал услышать эту фамилию.