Номер Луки и Нины находился на верхнем этаже отеля «Теписплац» в Старом городе. В нем было слуховое окно с тонкой шторой, сквозь которую проникал лунный свет. Матрас был жестким, и время от времени за стенами слышались звуки – шум воды в раковине или в унитазе. Но юноше было бы трудно уснуть, даже если бы он лежал в своей постели у себя дома. Через несколько часов ему предстояла встреча с Петером Новаком. Тот планировал приехать из своих родных Градчан, отвезти Луку и Нину в синагогу Пинкас, где на мемориальной стене, посвященной Холокосту, выгравированы имена всех погибших чешских евреев, в том числе их бабушки и дедушки. Потом он покажет им Прагу, а затем они все вместе отправятся ночевать в Градчаны.

– Пора просыпаться? – сонно спросила Нина с соседней кровати, поднимая голову с подушки. Лука покачал головой, пожаловался на акклиматизацию и заявил, что хочет прогуляться. Немного подумав, он предложил ей еще поспать и сказал, что до завтрака обязательно зайдет за ней.

Мир снаружи казался поделенным на две части: кромешная тьма на уровне невысоких трех- и четырехэтажных зданий плавно переходила в освещенную луной с голубовато-серыми вкраплениями. Вымощенные булыжником узкие извилистые улицы были пустынны. Ощутив холод влажного зимнего воздуха, Лука застегнул куртку. Он миновал средневековые здания и барочные церкви, знаменитые астрономические часы на главной площади. Постоял на Карловом мосту, наблюдая, как река Влтава извивается по городу. Высоко в горах стоял знаменитый Градчанский замок. Как и замок из романа Кафки, он был завораживающим и одновременно пугающим.

Прошел месяц с тех пор, как профессор Бенедетти рассказала ему о двоюродной сестре его бабушки, Мальвине Новак. Ее имя, как и имена других пражских евреев, значилось в одном из списков синагоги, попавших в руки немцев. После облавы в августе сорок первого года ее депортировали в Терезиенштадт, а через год – в Освенцим. Она была портнихой, и это позволило ей избежать участи остальных членов семьи. Ей приходилось пришивать пуговицы и ремонтировать мундиры немецких офицеров. Примо Леви тоже повезло из-за его химического образования: его определили на резиновую фабрику, в отличие от других заключенных, которые в мороз выполняли тяжелую работу на улице. Из 650 человек, переправленных вместе с Леви из Фоссоли в Освенцим, выжили только двадцать.

Мальвина Новак вернулась в Чехословакию после того, как в сорок пятом советские войска освободили ее концлагерь. К сожалению, она умерла несколько лет назад. Но ее сын, Петер Новак, все еще жил в доме матери в Градчанах.

– Он твой кузен, – сказала профессор Бенедетти. – Если уж быть совсем точным – троюродный дядя.

Впереди, в квартале от него, прогрохотал мусоровоз. Двое мужчин спрыгнули с задней подножки и принялись перетаскивать мусор в уплотнитель. Раздался скрежещущий звук, когда металлическая стрела опустилась вниз. Лука ускорил шаг. Увидел маленькую кофейню, которая как раз открывалась. Он мог бы выпить эспрессо, но решил не останавливаться и направился по широкой дороге, ведущей вверх по холму, к замку. За те четыре месяца, что он провел в Колумбийском университете, он твердо решил обойти каждый квадратный дюйм Нью-Йорка. Он бродил утром, днем, ночью, уходил с занятий, чтобы разобраться в своих мыслях. Точно так же, как делал его дед в Фаволе.

– А куда теперь пошел Nonno? – постоянно спрашивал он бабушку. Nonno тоже не находил себе места от тайн, которые хранил в себе.

Поднимаясь по крутому склону к Верхней Праге, минуя огромную готическую церковь с ребристыми остроконечными шпилями, Лука подумал, что ему надоело беспокоиться об этих тайнах после того удара, который он получил на озере от Самуила, а затем гнева, который он испытывал по отношению к Nonno, потом к Nonna, потом к Нине. Он примирился со всеми, потому что тайны не имели особо значения в его жизни. Это прошлое, которое, по сути, было невозвратимым и мертвым.

Когда юноша завернул за угол, ему открылся склон холма, где трава все еще была зеленой, а на кленах и липах не совсем облетела листва. Обернувшись, он увидел Нижнюю Прагу в утренней дымке, когда солнце, поднимаясь над горизонтом, освещало красные черепичные крыши и медные купола церквей. Это был вид, запечатленный на открытках, продававшихся в вестибюле отеля.

Потом профессор вдохнула новую жизнь в это похороненное прошлое. Появился живой родственник, реальный человек, связь с отцом, помимо футбола и выцветших фотографий. Связь с другими до и после него, части которых были внутри Луки, вплетены в ткань его тела, в ДНК его генов. Юношу осенило, что в его жизни чего-то не хватает, когда во время одной из своих долгих прогулок он проходил мимо Музея Гуггенхайма с его спиральной башней, которая, как казалось, повторяла спиральную структуру молекулы ДНК. Чего-то, что он бессознательно жаждал на футбольном поле, почему он никогда не чувствовал себя хорошо в Фаволе и Ронделло, почему он путешествовал по Штатам и поступил в американский университет, находившийся через горы и долины, океаны и моря. Недостающая часть головоломки, которая, если ее найти, заставит все встать на свои места.

Лука потянулся за этим отсутствующим фрагментом, едва ли способный думать о чем-то еще в последние несколько недель своего первого семестра в Колумбийском университете. Он чуть не провалил экзамен по мировой истории и сдал сочинение по английскому, изобилующее грамматическими ошибками. Но это его не заботило. Он думал только о том, как попасть в Чехословакию и встретиться с Петером Новаком в начале зимних каникул. Нина уговорила его сначала приехать в Италию, чтобы они могли провести Рождество с семьей Карлы, как делали это каждый год. На следующий день после Рождества они вместе вылетели в Прагу.

Птицы уже проснулись и пели в кронах деревьев. Лука взглянул на часы, – было почти семь утра, ему нужно вернуться в отель. Восходящее солнце высушило утренний иней, и небо стало ярко-голубым. Даже замок Кафки издали казался безобидным. День был полон обещаний.