После ухода Луки Нина заснуть не смогла. Предстоящий день беспокоил и ее. Приняв душ и одевшись, она села в кресло под слуховым окном, держа во рту незажженную сигарету. К этому времени она бросила курить окончательно.
Рюкзак Луки лежал на полу рядом с кроватью. Она всегда сопротивлялась желанию покопаться в его вещах. И все же, обреченная ждать, беспокоиться и посасывать сигарету, она потянулась к нему и изучила его содержимое: жевательная резинка, плеер, карта Праги, книга о судьбе евреев в Чехословакии, журнал «Колумбия». К журналу скрепкой была прикреплена рукописная записка от Самуила: «Посмотри статью о Вайнштейне – это парень, для которого я провожу исследования. Думаю, тебе будет интересен его новый проект. Удачи вам в Праге и звони, если что-нибудь пойдет не так».
Ученый из Колумбийского университета работал над такой темой, как самонаведение стволовых клеток, пытаясь разобраться, каким образом клетки, введенные в кровь, ищут свой путь домой – то есть в то место в организме, где они должны находиться. Нина вспомнила, как размышляла об этой специфичной миграции девять лет назад, когда доктор Тости вошел в палату Луки с инфузионным пакетом, наполненным костным мозгом раввина. Профессор Вайнштейн недавно открыл особый белок на внешней мембране стволовых клеток, действующий как ключ. Белок помещается в канавку или замок, расположенный на клетках кровеносных сосудов вне костного мозга. Стволовые клетки циркулируют в крови до тех пор, пока ключ не распознает их и не отопрет замок, и в результате откроется канал в стенке сосуда, через который стволовые клетки смогут протиснуться в костный мозг, их новый дом.
Работа человеческого тела всегда была сложной и прекрасной. Однако в данный момент Нина не могла избавиться от беспокойства, думая о процессе самонаведения. То, что у них сейчас происходило, было ни чем иным, как стремлением Луки найти дом, то место, где ему положено быть. Она быстро сложила все обратно в рюкзак и застегнула молнию.
Петер Новак появился в отеле после восьми утра и извинился за опоздание: в такое время в город въезжало много машин. Лука и Нина ждали его в ресторане отеля за завтраком, то был укромный уголок в задней части главного этажа, окна которого выходили на небольшой обнесенный оградой садик.
– Нет проблем. Мы очень рады тебя видеть, – произнес Лука и шагнул вперед, с намерением обнять кузена, но тот только протянул руку. Лука энергично потряс ее.
Петер оказался не таким, как представляла себе Нина, хотя она не могла толком сформулировать, что именно она себе представляла. Он был высоким и худым, в черных джинсах и толстовке поверх футболки игрока сборной Италии. Его каштановые волосы были взъерошены и спутаны. Улыбаясь, он демонстрировал не слишком хорошие зубы. Он не сводил глаз с ее родимого пятна, исключая момент, когда повернулся, чтобы показать имя на футболке.
– Баджо, – улыбнулся Лука. – Один из моих любимых игроков!
Нине стало интересно, что Лука думает о своем кузене. Они казались слишком разными, и дело не только в возрасте. Петеру было примерно столько же, сколько Нине. Она видела, как сегодня утром, стоя в ванной перед зеркалом, Лука готовился, наносил гель на волосы, поправлял воротник рубашки, придирчиво оглядывал себя, все ли в порядке. Ей представилось, как все девушки в Колумбийском университете падают в обморок из-за красивого рыжего парня из Италии.
У Луки имелся миллион вопросов к Петеру, и, горя нетерпением, он выпалил все сразу, пока его кузен сидел за столом, поедая одну булочку за другой. Не переставая жевать, тот отвечал на ломаном английском: работал на стройке, когда-то был женат, но теперь разошелся. Детей нет. И нет, он никогда не читал Кафку. На самом деле он не большой любитель читать; он предпочитает смотреть футбол. В Градчанах есть паб, куда он с друзьями ходит смотреть матчи. Да, он был евреем, но уже много лет не ходил в синагогу. В этих краях не так уж много евреев, и он не любил афишировать свою национальность. И да, он был на мемориале Холокоста в Пинкасе, но это было очень давно и он почти ничего не помнил.
Лука вежливо кивнул и спросил, хочет ли Петер о чем-либо спросить.
– Нет, – ответил тот, глядя в окно на один из столбиков решетки, который отвалился. – Сейчас я не работаю, так что у меня много времени, и я рад, что у меня есть компания. В особенности кузен из Италии. Кроме футбола я люблю пиццу. В Градчанах есть одно местечко, куда я мог бы вас сводить, там делают отличную квадратную пиццу.
Пока они пили кофе и ковырялись в корзинке с булочками, повисло неловкое молчание.
– Может, нам пора в путь? – предложила Нина.
До синагоги Пинкаса, мимо главной площади, было подать рукой. Сразу за воротами находилось старое еврейское кладбище. Оно было загроможденное и хаотичное, как описывалось в путеводителе, надгробные плиты лежали друг на друге и указывали в разные стороны. Лука хотел найти могилу рабби Леви. Петер понятия не имел, о ком речь.
– Легенда гласит, что он создал Голема из глины, – объяснил Лука.
– О, – только и смог сказать кузен.
Синагога была маленькой и тесной, но благодаря сводчатым потолкам и белым стенам казалась просторной. Петер спросил одного из служителей, где находится мемориал. Мужчина провел их в соседнее помещение. На каждой стене висели панели из черного мрамора с выгравированными белым цветом именами – одно за другим, практически без промежутков. Нескончаемый список!
– Погибшие записаны не по алфавиту, а по месту жительства, – объяснил сопровождающий. – Более семидесяти семи тысяч имен. Они погибли за четыре года. Почти все еврейское население Чехии. Вы ищете кого-то конкретного?
– Якоб и Сабина Гавел, – сказал Лука. – Мои дедушка и бабушка. Из Праги.
Служитель подвел их к другой стене и стал просматривать имена, пока не нашел то, что искал.
– Вот, – указал он в нижний правый угол панели. – Якоб и Сабина Гавел.
Они смотрели на имена, выгравированные на камне, на все эти имена вокруг них, перед ними, за ними. Это было невыносимо. Перед приездом в Прагу Нина прочитала о том, что происходило в Чехословакии во время войны, и тем не менее стоять перед огромным списком погибших было трудно: мужчины, женщины, дети. Нина увидела, как Лука подошел и коснулся имен своих настоящих бабушки и дедушки. Ей стало интересно, как по-чешски звучит Nonno и Nonna. Рука Луки дрожала, когда он проводил пальцами по мрамору.
Нина думала о том, что в Италии тоже происходили ужасные вещи, как с родными Сары Нейман, со многими другими. Но ничего подобного. Внезапные облавы случались во всех крупных итальянских городах, однако большинству евреев удавалось уклоняться от депортации. Им помогали соседи-христиане, полицейские и священники, это описала в своей книге профессор Бенедетти. Нина не могла не гордиться тем, как многие ее соотечественники вели себя в те годы.
– Новаки из Градчан, – сказал Петер, указывая на панель на соседней стене. – Брат и родители моей матери. Судя по тому, что я слышал, они вообще не были религиозны. Я не понимаю. Они могли бы легко сойти за христиан и не попасть в эту переделку.
Лука с ошеломленным видом переходил от одной панели к другой.
– Может быть, вы захотите взглянуть на рисунки? – предложил служитель Луке. Это был тощий человек в очках, сидевших на кончике носа, ясно понимающий, какую бурю эмоций вызывает мемориал у посетителей. Они последовали за ним в соседнюю комнату.
– Рисунки сделаны детьми, – объяснил он. – Заключенными в Терезиенштадте.
Лука не мог оторваться от красочных карандашных рисунков: парк с качелями; девочка, которую подбросили в воздух, почти касалась солнца; черное птицеподобное существо с вытянутым угрожающим крылом.
Лука тоже рисовал картины, когда оказывался в затруднительном положении, только он использовал слова вместо карандашей и связывал их вместе в больничной палате, а не в концлагере.
В синагоге вдруг стало холодно.
– На сегодня хватит. Мы всегда можем вернуться, – наконец сказала Нина, беря Луку за руку. Они молча вышли.
Она попыталась отвлечь его внимание. У входа на страже сидела дикая кошка и мурлыкала. Напротив, перед полицейским участком, выступали уличные клоуны. Лука этого не заметил. Нина спросила Петера про экскурсию по городу, и они отправились на прогулку: собор Святого Витта, Градчанский замок, Карлов мост, здание муниципалитета. К счастью, они продолжали двигаться в хорошем темпе от одного места к другому, за исключением короткой остановки в маленькой церкви рядом с главной площадью, где послушали молодежную группу, исполнявщую музыку Баха и Генделя. В конце дня Петер высадил их у отеля, отправился заправлять бензобак, чтобы через полчаса заехать за ними.
– Ты как? – спросила Нина, когда они вернулись в номер. – Тебе не показалось, что получилось уже слишком много, чтобы переварить за один день?
Лука не ответил. Со времени посещения синагоги Пинкас он не проронил ни слова. Он стоял под слуховым окном, глядя в небо. Потом обернулся, и его прорвало.
– Ты пробовала клецки, которые подали за обедом? Как свинцовые шарики. Отвратительные. А язык? Звучит так, словно они полощут горло этими клецками. Что он вообще говорил целый день, этот Петер? Болтал бог знает о чем!
– Ну что ж…
– Я не хочу показаться придурком, – продолжал Лука, не давая ей шанса ответить. – Поверь, я старался; я прочитал о Чехословакии все, что смог найти, о ее культуре и истории. Прага – прекрасный город. Река, мосты, средневековые здания – действительно великолепны! Но Якоб и Сабина Гавел… – сказал он, и мышцы его лица напряглись. – Я понятия не имею, кто они, не знаю, чего они хотели от жизни, и нет даже фотографии, чтобы увидеть, как они выглядели. А Петер Новак – зачем мне с ним общаться? У нас нет никаких точек соприкосновения.
«Потому что он твой дядя, – подумала Нина, – единственный кровный родственник по отцовской линии, оставшийся в этом мире».
– Не то чтобы меня не ужасало произошедшее, – продолжал Лука, он уже не мог остановиться. – Когда я думаю об этом, мне становится плохо физически. Но все это где-то там, далеко, понимаешь, Нина, да-ле-ко! Здесь все чужое. Это не мой город. Это не мой народ. Я не чувствую их внутри себя. Ты можешь понять?! – Он заплакал. – Я считал, что найду в Праге ответы, недостающую часть себя, которая сделает меня целым. О чем я только думал?!
– Все в порядке, – сказала она, гладя его плечо.
Он оттолкнул ее руку.
– Нет, не в порядке!
– Я знаю, что ты разочарован, но все будет хорошо…
– Нет, не будет! Никогда не будет хорошо! Какого черта я вообще сюда приехал?! – теперь уже кричал он. – Ты все время подталкивала меня в этом направлении, пичкала всей этой ерундой о том, откуда я, о моих корнях!
– Не говори так.
– Почему же?! Ты отрицаешь это?! – Нина попыталась что-то пробормотать в свою защиту. – Все, что я хотел, просто отгородиться от этого. Но ты рассудила иначе! – Он ткнул в нее пальцем. – Ты! Ты давала мне книги о выживших в концлагерях, водила меня в эти проклятые церкви и депортационные лагеря.
Когда она потянулась к нему, чтобы успокоить, Лука схватил ее руку.
– Тебе лучше знать, верно? Потому что ты моя мать, – продолжал он и сжимал свои пальцы сильнее и сильнее. – Ты ведь очень хочешь, чтобы я называл тебя мамой, да?! Но ты мне не мать!
– Прекрати! – закричала она. – Ты делаешь мне больно!
– Ты не понимаешь! – сказал он, наконец отпуская ее руку. – И никогда не сможешь!
Слова Луки причиняли Нине больше страданий, чем его рука, и все, чего она хотела, это убежать и запереться в ванной. Но ей было невыносимо видеть юношу в таком состоянии.
– Это неправда, – возразила она, пытаясь говорить спокойно. – Я знаю, что ты испытываешь. Твои родители умерли, когда ты был ребенком, и у тебя никогда не было возможности ощутить их любовь. А я своим и вовсе была не нужна. Они заставляли меня чувствовать себя никчемной. Я для них просто не существовала.
– Выходит, что все дело в тебе?
– Нет, – снова возразила она. – Все дело в тебе! С того дня, как я встретила тебя, ты – единственное, что имеет для меня значение. Разве ты этого не видишь?
«Разве ты этого не видишь?!»
Лука закрыл глаза, взмахнул кулаками, затем рухнул на стул под слуховым окном. В уголках его рта показалась кровь.
Нина опустилась рядом с ним на колени и промокнула ее платком.
– Ты, должно быть, прикусил губу.
– Ничего страшного, – проговорил он, его гнев утих. Он посмотрел на ее покрасневшую руку, покрывшуюся синяками. – Мне очень жаль, Нина.
– Все в порядке, – ответила она. – Мы все ищем себя и свое место в этом pazzo[39] мире, и независимо от того, что мы находим, нам вечно недостаточно. В одном я уверена: я всегда буду рядом с тобой.
Она взяла ладонь Луки и приложила к правой стороне своего лица, поверх родимого пятна.
– Раньше тебе нравилось ощущать движение под кожей. Ты чувствуешь это сейчас?
– Да, – негромко проговорил юноша, чувствуя тепло ее крови, пульсирующей под его рукой.
– Это я, – прошептала Нина. – Внутри тебя.
В тот день, когда санитар отделения трансплантологии направил меня по коридору в палату 1407, с нашей поездки в Прагу прошло почти шестнадцать лет. Я приоткрываю дверь и вижу Луку, который, сидя у кровати маленькой девочки, произносит такие знакомые мне слова:
Орландо приходит из далекой страны, преодолевая горы и долины, моря и океаны.
Только теперь Лука – не больной ребенок, а взрослый мужчина. Сейчас больна и нуждается в помощи девочка, которой он рассказывает свою историю. Он – ее лечащий врач. Малышка, похоже, спит. Она, должно быть, задремала в какой-то момент повествования, но Лука продолжает со свойственным ему темпераментом. Я смотрю в окно над его головой, почти ожидая увидеть высокий дуб, но там только темнеющее небо и клубы дыма из заводской трубы за Ист-Ривер. Мы находимся над землей на высоте четырнадцати этажей, очень далеко от Италии.
На секунду я чувствую слабость и вынуждена прислониться к двери – мне уже довелось стоять так двадцать пять лет назад; конечно, не в этом самом месте, но в очень похожем. Я тогда притаилась поздно ночью у тележки с лекарствами в педиатрическом отделении «Санта-Кристины», наблюдая, как мальчик, в ту пору мой пациент, рассказывает свою историю дубу за окном.
Сейчас мне шестьдесят четыре года, почти столько же, сколько было Летиции, когда мы впервые встретились. Тогда у меня обвисали только веки, а теперь – все тело. Это не слишком меня волнует; есть много более важных вещей, о которых стоит беспокоиться. Я по-прежнему полна решимости помогать профессору Бенедетти продвигать ее Итальянский проект памяти. В прошлом месяце я присутствовала на Молитве за мир в Ассизи вместе с раввином Нейманом, отцом Лаззаро и имамом Хусейном. Не так давно итальянское Законодательное собрание приняло нашу инициативу, разрешающую женщинам покупать противозачаточные таблетки без рецепта врача.
Но как бы я ни была довольна своей жизнью, меня терзает беспокойство за Луку. Впрочем, кажется, у него есть все: внешность, здоровье, уважение, средства.
– Мы все любим доктора Тавиано, – поведала в мой приезд шесть лет назад старшая медсестра отделения трансплантологии в «Слоан Кеттеринг». – Он не просто отличный врач. Не представляете, как сильно он заботится о детях, их семьях, о медсестрах, даже о санитарах! Уверена, вы знаете, какими придурками бывают врачи, и поверьте, я с такими сталкивалась. Доктор Тавиано другой.
Ей даже не нужно было это рассказывать. Я видела, как все заискивали перед Лукой и передо мной, потому что я – его семья из Италии.
– Его подружке повезло, – с ноткой сожаления протянула старшая медсестра.
Подружка?!
Медсестра объяснила, что всякий раз, когда кто-то проявлял интерес или хотел свести Луку с девушкой, он отказывался, ссылаясь на подругу в Италии. «О ком она может говорить?» – удивилась я про себя.
– Некоторые из нас думают, что это просто отговорка и что, может быть, он не интересуется девушками. Но я в это не верю.
Я невольно рассмеялась, вспомнив, сколько подружек за эти годы у него было в Италии и Нью-Йорке. Нет, Лука не был геем. Он просто молод и не готов остепениться.
– На самом деле причина не только в этом, – продолжала медсестра. – Он так предан своим пациентам, приходит в любое время дня и ночи, проводит с ними много часов, читает, разговаривает, утешает. У меня такое чувство, что за пределами больницы у него не так уж много жизни. Это не всегда хорошо.
Позже в тот же день я поинтересовалась у Луки о его пассии в Италии. Он только рассмеялся и подтвердил мне, что это просто отговорка.
– Зачем? – спросила я.
– Потому что я не хочу, чтобы на работе знали о моей личной жизни, Нина. Ты сама когда-то это посоветовала, вспомни свои проблемы, связанные с Маттео в «Санта-Кристине».
– Понятно. И все же – что с твоей личной жизнью? Есть в ней кто-то особенный?
– Пока нет, – ответил он и переключился на другую тему.
Позже я поговорила с раввином и Сарой. Они тоже беспокоились. Не то чтобы Лука не ходил на свидания или не проявлял интереса к женщинам, просто этот интерес был очень коротким.
Холодок пробежал у меня по спине, когда я подумала, что человек, у которого все так удачно сложилось, может в конце концов не стать счастливым. Неужели Лука боится обязательств? Кроме того, по-настоящему важные, дорогие люди не задерживались в его жизни надолго. Возможно, он боялся и того, что сам долго не протянет, прекрасно осознавая риск долгосрочных осложнений у выживших после трансплантации костного мозга. Возможно, он не был таким сильным и уверенным в себе, каким казался. Я вспомнила нашу поездку в Прагу, знакомство с Петером Новаком, как Лука был расстроен, что не испытал при этом никаких чувств. То же самое произошло и месяц спустя, когда он позвонил в Милан высокомерному брату матери. Его дядя только что получил место в парламенте и, как обычно, не имел ни времени, ни желания увидеться с племянником. Лука остался без общения с людьми, единственными в этом мире, с которыми он был связан родственными узами.
Рабби Иосиф не смотрел на вещи так мрачно. Лука был удачным симбиозом разных наций и культур – вот почему у него не было проблем с адаптацией в Нью-Йорке, вот почему он мог сопереживать стольким разным пациентам. Он был живым, дышащим примером плюрализма, к которому мы все должны стремиться. Но, может быть, смешение имело и обратную сторону. Когда-то Сара возражала против воспитания Самуила в разнородной общине, настаивая на ортодоксальной, в какой выросла сама. Если нет приоритетной идеологии, предупреждала она мужа, то и не будет абсолютной правды, не будет истинных ценностей, и тогда все пропало. Можно остаться без ориентиров, дрейфовать и заблудиться.
После разговора о Луке со старшей медсестрой в отделении трансплантологии я не спала почти всю ночь. В то время я жила в доме раввина в Бей-Ридже, как раз в комнате Луки, стены которой были увешены плакатами с его любимыми футбольными звездами. И постоянно мысленно возвращалась к той статье в журнале «Колумбия» о самонаведении стволовых клеток, о том, как сложен и ненадежен этот процесс, о множестве различных точек, в которых он может пойти наперекосяк. Что, если стволовая клетка никогда не попадет домой, или окажется не в том доме, или признает своими чересчур много домов?
На следующее утро я первым делом отправилась в больницу и умоляла Луку поехать со мной в Италию, вернуться домой. Он мог бы работать с доктором Тости в Институте онкологии в Генуе, возможно, создать собственное детское отделение. Я бы помогла ему найти хорошую квартиру в Старом городе, с видом на порт. Он любил наблюдать за кораблями, входящими в гавань и выходящими из нее.
– Ты не должна беспокоиться обо мне, Нина, – произнес он с ободряющей улыбкой. – Мне здесь хорошо.
– Но я не хочу, чтобы ты был один.
Он рассмеялся.
– Я не один. У меня же есть ты, правда? И раввин Иосиф, и Сара. Самуил. Мои друзья в больнице.
– Этого недостаточно.
– У меня есть пациенты. Ты знаешь, как я люблю детей. Их непосредственность воодушевляет меня. За них стоит бороться. Помнится, ты тоже когда-то так думала.
– Да, это правда, но ты не можешь так относиться ко всем своим пациентам, иначе долго не протянешь в этой области. Поверь, я видела последствия выгорания. И, несмотря на все это, тебе все равно нужен кто-то, с кем можно разделить свою жизнь. Женись, заведи собственных детей. Разве ты этого не хочешь?
– Ты забыла про забор и собаку, – съязвил он. – И посмотрите, кто говорит, мисс Условность!
– У нас с Маттео были свои проблемы, но мы любим друг друга по-своему.
– В конце концов я кого-нибудь найду. И тогда ты сможешь спланировать свадьбу.
С тех пор прошло шесть лет, и меня так и не попросили ничего спланировать. Однако недавно Лука начал встречаться с медсестрой из трансплантологии, той самой, которая интересовалась воображаемой девушкой в Италии и заставила меня забеспокоиться. Она кажется милой и явно влюблена в него. Лука сообщил, что, возможно, в этом году привезет ее в Ронделло на Рождество.
Я остаюсь стоять в дверях палаты 1407. Лука только что закончил свой рассказ, и я уже собралась позвать его, когда юная пациентка зашевелилась в постели. Открыв глаза, она спросила:
– Ну и что дальше?
– Я думал, ты спишь.
– Нет, – ответила она. – Я все время слушала.
– Это здорово! Тогда ты знаешь, что и Орландо слушал. Он никогда не перестает слушать.
– Не могли бы вы рассказать мне о нем еще раз?
– Конечно, – говорит он, накрывая ее одеялом. Затем Лука откидывается назад и начинает с самого начала, его голос звучит ровно и уверенно:
Он приходит из далекой страны, преодолевая горы и долины, моря и океаны…