В конце двадцатого века Италию продолжали сотрясать мафиозные войны. Вскоре после расправы над магистратами Фальконе и Борселлино предстал перед судом бывший премьер-министр Джулио Андреотти, уличенный в связях с главарями мафии, заказавшими это убийство. Осенью 1993 года произошло еще одно шокирующее событие: возле церкви в Палермо был убит служивший в ней священник. Как и правительство, духовенство редко выступало против мафии. Многие священники даже дружили с криминальными авторитетами точно так же, как Андреотти с capo di tutti capi Тото Риина. Отец Пулиси, напротив, открыто осудил мафию и заплатил за это самую высокую цену.

Возмущение распространилось по всему полуострову и дошло до крошечного северного городка Фавола. Горожане гадали, что станет с их любимой страной. Но через несколько дней, несмотря на трагические новости и сильную августовскую жару, они смогли отбросить свою печаль. Они ждали встречи с человеком, спасшим жизнь Луке Тавиано.

Идея празднования изначально принадлежала Бартоломео Витуччи и доктору Руджеро, но ее с готовностью поддержали остальные жители городка. Всем казалось чудом снова увидеть здорового Луку, бегающего по узким мощеным улочкам. Двое городских старейшин решили отметить это событие. Торжества должны были начаться на центральной площади и завершиться официальным ужином в ратуше.

Включились все. В церкви были собраны средства. Больница в Ронделло обещала внести свой вклад, как и синагога в Генуе, которую Нина посетила вместе с Лукой. Палатки, столы, стулья были взяты напрокат. Придумали плакаты и транспаранты, закупили фейерверки.

В пятницу вечером, менее чем за двадцать четыре часа до прибытия раввина, группа женщин собралась в ратуше, чтобы закончить приготовления к обеду. На длинных деревянных столах, радующих особым деревенским шармом, расставили разноцветные майоликовые тарелки. По центру столов через равные промежутки расположили вазы с подсолнухами, окруженные свечами. Старые фонари, висевшие на стенах, давали уютное дополнительное освещение.

«Как красиво!» – подумала Летиция Тавиано. Достав блокнот, она пробежала глазами список: prosciutto e formaggi – Изабелла Пануччи; agnolotti piemontese – Нунца Тревизо; parmigiana melanzane, любимое блюдо раввина, как стало известно из его писем к Луке, – Элизабетта Сильве.

– Синьор Витуччи обещал позаботиться о шампанском и вине, – обратилась она к остальным. – И с меня, конечно, dolci[30], – заверила она и с удовлетворением оглядела это обычно строгое помещение, которое теперь стало ярким благодаря удачному украшению. – Похоже, мы готовы.

А семья Нейманов меж тем поднялась на высоту сорок тысяч футов над Атлантическим океаном. Было уже за полночь, и в салоне самолета «Алиталия» выключили свет; большинство пассажиров крепко спали. Однако даже удобно устроившись в большом мягком кресле, раввин Иосиф не мог сомкнуть глаз. К его большому удивлению, при регистрации их посадили в первый класс.

– А, знаменитый раввин из Бруклина, – сказала дама за стойкой, приветливо улыбаясь. – Сегодня вечером мы приготовили для вас особые места. Пилот лично встретит вас.

Места действительно оказались особыми. Иосиф никогда раньше не летал первым классом, к тому же пилот позволил Самуилу осмотреть кабину. Теперь его сын и жена мирно спали рядом, а у него в голове проносилась тысяча тревожных мыслей. Когда они рассказали отцу Сары о предстоящей поездке в Италию, он поначалу молчал. Потом указал на дверной проем, будто там кто-то стоял.

– Эта женщина, разве ты ее не видишь? – спросил он. – С красным шарфом, обернутым вокруг головы, и добрым старым, морщинистым лицом?

– О ком ты, папа? – не поняла Сара.

– Расскажи ей, – потребовал он, – что случилось с моими родителями из-за ее доброты.

«Старая итальянка, должно быть, давно умерла», – подумал тогда Иосиф, но не произнес этого вслух. Он показал ему фотографию Луки, рассказал о заботливой медсестре и хозяине бара в Фаволе, который помогал переправлять евреев в Швейцарию. Но его тесть видел только вероломную старуху, которую встретил в Италии пятьдесят лет назад. Раввину очень хотелось объяснить отцу Сары, что они едут по счастливому поводу – отпраздновать выздоровление маленького мальчика, а не для того, чтобы ворошить горькие воспоминания. Даже Сара переменилась. Она была взволнована не меньше, чем они с Самуилом, хотя и старалась не показывать этого отцу.

Иосиф смотрел, как сын ворочается во сне, и мысленно вернулся к бар-мицве, когда тот стоял у бимы, произнося свою речь, вплетая символическую природу nediv lev и отцовский поступок в монументальный отрывок из Исхода.

Раввин размышлял о том, как все всегда запутано. Да, правда, что многие итальянцы виновны в уничтожении евреев, но ведь немало и тех, кто, рискуя жизнью, помогал и спасал. Он с нетерпением ждал поездки на виллу «Эмма», куда Нина вызвалась его сопровождать. Один из главных организаторов этого убежища был еще жив. Хотя он не слишком хорошо себя чувствовал, медсестра уговорила его встретиться с Иосифом. Раввин несколько раз рассказывал отцу Сары об этом человеке, который, даже не будучи евреем, рисковал своей жизнью ради еврейских детей.

Еще более удивительным и неожиданным казалось то, что отец Луки, Паоло, во время войны усыновленный Тавиано, вероятно был евреем. Это яркий пример великодушия и доброты итальянцев, пригревших сироту, чьи родители, скорее всего, погибли в лагере, как бабушка и дедушка Сары. Годы спустя Иосиф смог отплатить, отдав часть своего костного мозга. Как замечательно, что все получилось!

– Ты раньше когда-нибудь летала на самолете? – спросил Лука Нину, когда, направляясь в аэропорт Милана, они выехали на автостраду. На этот раз Нина позаимствовала больничный фургон: семья раввина и их багаж вряд ли уместились бы в «Чинквеченто» Карлы.

– Никогда. Но я предлагаю в один прекрасный день съездить в Бруклин. Не знаю, как тебе, а мне любопытно взглянуть на Кони-Айленд, мост Веррацано и любимый итальянский ресторан раввина с parmigiana melanzane.

– Мне тоже, – кивнул Лука.

По тому, как он двигал руками и крутил головой по сторонам, Нина поняла, что мальчик нервничает.

– А если я им не понравлюсь? – беспокоился он.

– Ты что, шутишь? Это невозможно!

– Но мы такие разные!

– Ты вспоминаешь о синагоге в Генуе. Те люди были слишком религиозны. Раввин Иосиф объяснил мне, что он не такой.

– Самуил сможет покататься на моей лошади, если захочет, – сказал Лука. – Я отвезу его в Замок и расскажу об Орландо. А вдруг он решит, что это глупости? Он ведь на четыре года старше меня.

Нина протянула руку и погладила его по голове.

– Конечно, ты им понравишься, по-другому и быть не может!

– Книга, которую мы купили для них, тоже должна помочь, верно?

– Совершенно верно! Старая итальянская Агада как раз по части раввина. Я уже говорила тебе, что он очень интересуется историей итальянских евреев, – напомнила Нина, которая явно видела, что Лука очень на это надеется. –  Мы с тобой о многом узнали за последние несколько месяцев, – продолжала Нина. – Раньше мне почти ничего не было известно о еврейском народе. Когда мы изучали Холокост в школе, я не представляла, какую роль в нем сыграла Италия. То, что случилось с семьей жены раввина, было ужасно, и мне до сих пор трудно признать, что люди в моей стране ответственны за это. Когда-нибудь ты прочитаешь книгу Примо Леви, где он описывает время, проведенное в нацистском концлагере. Леви вырос в Турине, обычный итальянский мальчик, такой же, как и ты, но только еврей.

– Люди совершают ужасные поступки, – согласился Лука. – Как тот мафиози, который убил священника в Палермо.

– Да, но мы не должны бояться. Нужно отстаивать то, во что веришь, даже если это рискованно. Не многие священники высказались бы так, как отец Пулиси. Я рада, что Ватикан относится к нему как к герою.

– Мы с друзьями обсуждали это вчера вечером в Замке, – сказал Лука, – и мы не хотим, чтобы что-то подобное случилось с отцом Бертолини в Сан-Стефано. Поэтому мы придумали план. Отныне Марио будет сидеть на правой стороне церкви во время мессы, Франко – на левой, а я – в самом конце, чтобы следить за всеми подозрительными.

– Звучит как хороший план!

– И Орландо сделает то же самое на Сицилии. Он защитит священников и судей, чтобы они продолжали выполнять свою работу. Он не остановится, пока все плохие парни не будут отправлены в тюрьму и больше не останется мафии.

Нина улыбнулась, а Лука махнул на указатель аэропорта, показавшийся впереди.

– Смотри! Мы почти на месте.

– Знаешь, – проговорила Нина, – я все думаю о твоем друге Орландо, путешествующем по горам и морям, с его пушистой бородой…

– А еще с золотом и драгоценными камнями!

– Да. У твоей истории так много сходства и совпадений с реальной жизнью: раввин и его борода, его золотой костный мозг, евреи в Италии, война.

– Я спрашивал у раввина Иосифа об Орландо, – ответил Лука. – Он сказал, что верит в подобных людей, почти все верят. Так что, возможно, это не только моя история, Нина. Может быть, это вообще не история.

Летиция никогда особо не интересовалась модой. У нее имелись четыре ярких платья в цветочек, которые она обычно и надевала, и так год за годом. Но сегодня все было иначе. Она хотела выглядеть как можно лучше для особых гостей из Нью-Йорка и тем самым показать свою признательность, подчеркнуть то, насколько важна для нее эта встреча. Это намерение не совсем вязалось с ее простоватой старомодной одеждой. Она взяла новое платье, лежавшее на кровати, и провела рукой по мягкой ткани. Его сшила Джузеппина Фриоло, жена мэра. Оно было из красного льна, без рукавов – простое, но элегантное, и к нему очень шли новые белые кожаные сандалии.

Внезапно женщина занервничала. Как ей вести себя с раввином? Конечно, она хотела поблагодарить его за то, что он сделал, но боялась, что не удержится и начнет обнимать его или плакать. Он подумает, что она сумасшедшая. Она пообещала себе сохранять спокойствие, насколько это возможно.

Где же Джованни? Часы на ночном столике показывали половину пятого. Нина и Лука должны скоро вернуться из аэропорта вместе с Нейманами, до начала праздника оставалось менее двух часов. Ее муж никогда не любил вечеринок и светских развлечений, но сейчас другой случай – весь город собрался в честь Луки и его донора! Это будет великий день, возможно, самый памятный день в их жизни.

Последние несколько месяцев Джанни пребывал в плохом настроении. И снова все произошло так быстро и неожиданно. После удачной пересадки муж выглядел самым счастливым человеком на свете, стал веселым и разговорчивым, каким она его никогда раньше не видела. Однажды он даже поблагодарил Нину за заботу о Луке и поцеловал ее в лоб. Затем, без всякой причины, снова поднялась чернота, начались долгие прогулки и бормотание. Казалось, все вращалось вокруг Паоло и его предков. Но Джанни клялся, что приложил максимум усилий, чтобы выяснить все что можно. Почему он не мог просто оставить все как есть, теперь, когда все идет так хорошо и они собираются отпраздновать чудо выздоровления Луки? Они должны благодарить Пресвятую Деву за свою удачу.

Летиция решила, что поговорит с мужем, когда тот вернется. Ужасно, если на вечеринке он будет выглядеть подавленным. Доктору Руджеро стоило прописать ему что-нибудь для улучшения самочувствия, но теперь же слишком поздно. Она попросит Джанни, чтобы тот постарался выглядеть счастливым всего несколько дней, ради внука.

Лука и Нина ждали у выхода, пока пассажиры проходили таможню. Они сразу узнали семейство Нейманов по фотографиям: раввин – высокий, дородный, с большими карими глазами и густой бородой; Сара Нейман – миниатюрная брюнетка с угловатыми чертами лица, и Самуил, больше похожий на отца, но с резкой выразительностью матери.

Раввин Иосиф направился прямиком к Луке. Он схватил его за плечи, внимательно посмотрел в лицо, улыбнулся и приветливо произнес: «Рад познакомиться, Лука. Сара, Самуил, посмотрите, как красив наш юный друг!»

Мальчик улыбнулся в ответ, хотя и не понял ни слова, повернулся к Нине и что-то сказал по-итальянски.

– Лука говорит, что вы выглядите именно так, как он себе представлял. Только мы ожидали, что вы прибудете не на самолете, а верхом, – пошутила она.

Это заставило рабби Иосифа рассмеяться. Затем по какой-то причине перед его мысленным взором промелькнул образ Эмили Нуссбаум – ребенка, который не выжил, в отличие от стоящего перед ним. Внезапно его глаза увлажнились.

Раввин с семьей и встречающие все еще стояли у выхода, перекрывая проход. Люди с любопытством поглядывали на них. Самуил, смутившись, ткнул отца в бок, а Сара объяснила, что ее муж временами бывает очень эмоциональным.

– То же самое можно сказать и о нас, итальянцах, – заметила Нина, одновременно отвечая на вопросы толпящихся вокруг пассажиров. Внезапно те стали что-то выкрикивать и аплодировать. Люди были глубоко тронуты встречей мальчика и его донора, прибывшего из Америки.

– Вот что я имею в виду, – пояснила Нина.

Обратный путь из аэропорта прошел быстро. Всем было что сказать, и Нине приходилось постоянно переводить с английского на итальянский и обратно. Раввин Иосиф спросил о бабушке и дедушке Луки. Сара хотела знать, как далеко они находятся от Венеции и озера Комо. Лука заговорил о синагоге в Казале-Монферрато, старейшей в Италии, которую они планировали посетить. Самуил хотел знать, где Лука держит свою лошадь и когда они смогут отправиться на конную прогулку. Они разговаривали свободно и непринужденно, как будто встречались не в первый раз.

– Вот мы и приехали, – сообщила Нина, когда они въехали в Фаволу.

Она припарковала фургон перед домом мэра, находящимся в квартале от центральной площади города. Это было серое каменное здание высотой в два этажа с двумя рядами лимонных и бергамотовых деревьев по бокам от входа. Нина объяснила, что мэр остановился у сестры и любезно предложил свой дом Нейманам. Потом сказала, они отнесут вещи дорогих гостей в комнаты, чтобы у них была возможность освежиться перед вечеринкой.

Но весь город собрался на площади на час раньше. Заметив фургон, жители начали спускаться по улице, чтобы поприветствовать гостей, с нетерпением ожидая начала праздника. Легкий ветерок доносил из ратуши запах томатного соуса и тушеной телятины. Прожекторы освещали фонтан посреди площади, а вечернее небо расцвечивалось фейерверком. Оркестр играл победный марш из «Аиды» Верди.

Лука увидел бабушку, переходившую улицу в новом красном платье, и помахал ей, чтобы она познакомилась с его новыми друзьями.

– А где Nonno? – спросил мальчик.

Поляна находилась менее чем в миле от фермы Тавиано, вверх по холму, за извилистым ручьем, который Лука и его друзья перелетали на веревке, привязанной к дереву. Джованни сидел, прислонившись к стройной сосне на западном краю, и смотрел в пространство, которое пожирало его ночами последние пятьдесят лет. За поляной шелестели густой листвой деревья, покрытая зеленой травой земля была теплой и влажной. Он чувствовал на губах ее мягкий, летний вкус. Мужчина был на удивление спокоен. Другого выхода не было. Но как ему объясниться с Летицией? Он никогда не умел находить нужные слова.

Джованни солгал ей, легко и просто. К сестрам Святейшего Сердца в Генуе он никогда не ездил. Именно здесь, в Фаволе, пятьдесят лет назад, в разгар зимы, он принял ребенка из рук незнакомца. Ребенка, которого звали не Паоло, и как именно, теперь он сказать не мог, потому что сложенный листок бумаги упал в снег и исчез. Потому что он позволил ему упасть в снег и исчезнуть!

Только оказалось, что записка не пропала. Все было хуже, чем он себе представлял. Слова Бартоломео Витуччи эхом отдавались в голове, вызывая тошноту. Он вспомнил странный взгляд Ламбертини в тот день на площади. Ублюдок, наверное, был где-то поблизости, когда Джованни взял у человека в изодранном пальто сверток и листок бумаги. Должно быть, он подобрал упавшую записку. Потому что вскоре после этого дал сигнал своим людям устроить засаду в лесу, а чуть позже сообщил немцам адрес швейцарской конспиративной квартиры.

Но Летиция должна поверить, что Джованни не хотел, чтобы кто-то пострадал. Нет, он готов поклясться над могилой своей матери. Сколько раз Ламбертини подходил к нему, предлагая хорошие деньги за информацию! Фашисты знали о коридоре Сопротивления, проходившем к северу от его владений. Ламбертини просил его как друга и патриота-итальянца предупредить, когда предатели и всякая нечисть, которую они тащат с собой, будут проходить мимо. Но Джованни презирал этого человека и всегда отказывался так же, как не соглашался помогать Витуччи и его партизанскому отряду. Как обычно, он держался особняком и занимался своими делами.

Тем утром, находясь в поле, он услышал детский плач и проследил звук до заброшенной мельницы, расположенной прямо под поляной, где обнаружил небольшую группу монахинь и монахов. Но Джованни сразу понял, что они просто переодеты так, чтобы казаться похожими на них в тяжелых зимних пальто и шапках. Они даже не были итальянцами, за исключением священника, который подошел к нему, как только понял, что Джованни не представляет угрозы.

– Я отец Нунцио из Сан-Игнацио в Ассизи, – сказал он. – Сопровождаю эту группу паломников в святилище за пределами Милана. Пожалуйста, как можно скорее сообщите синьору Витуччи, что мы прибыли.

Джованни предупредил священника, что крики слышны за милю. Если они не успокоят ребенка, придет не Витуччи, а Ламбертини со своими фашистскими головорезами. Священник тоже волновался и умолял родителей оставить ребенка в безопасном месте, а после окончания войны вернуться за ним. Знает ли Джованни людей, которые могли бы какое-то время позаботиться о ребенке?

– Это было бы великим актом милосердия, – сказал священник, на что Джованни без раздумий ответил, что знает. Летиция давно хотела ребенка, и в конце концов согласилась усыновить какого-нибудь малыша из монастыря сестер Святейшего Сердца. Конечно, они будут заботиться о ребенке столько, сколько потребуется.

Священник поблагодарил Джованни и велел ему вернуться после захода солнца, чтобы было время убедить родителей. Они сообщат Джованни имя ребенка и адрес места назначения в Швейцарии. Если по какой-то причине родители так и не вернутся в Фаволу, он должен будет привезти ребенка туда, а если же к тому моменту им придется покинуть и это убежище, Джованни должен будет сделать все возможное, чтобы найти их. «Конечно», – заверил он. И пообещал священнику, что они с женой всегда будут заботиться о ребенке, как о своем собственном.

Но Летиция не должна думать, что он что-то замышлял или планировал. Он просто делал доброе дело, совершал акт великого милосердия, как сказал священник. На этот раз он решил вмешаться, хотя обычно держался от всех и вся на расстоянии. И только когда выпустил из рук записку и услышал выстрелы, все пошло не так.

Хлоп, хлоп, хлоп.

Ламбертини видел его насквозь. Он явно не поверил, что Джованни направляется в монастырь в Генуе, и, должно быть, решил не спускать с него глаз. А Джованни не потрудился предупредить Витуччи и его людей, что беженцы ждут на мельнице. Он думал только о себе и своей новой семье. А потом все погибли – человек в изодранном пальто, священник, вся группа.

И это его вина! Он понял это в ту же минуту, как услышал выстрелы. Вот почему на следующий день он вернулся за листком бумаги, просто чтобы замести следы; вот почему он испытал облегчение, когда не нашел его; вот почему он испытал еще большее облегчение, когда убили Ламбертини.

Поэтому он твердо придерживался истории, которую придумал для Летиции. Ведь изначально, когда Бартоломео Витуччи рассказал им, что в женском монастыре в Генуе есть дети, которым нужен дом, у них был именно такой план. Вот почему жена подумала, что ребенок из приюта, а Джованни просто подтвердил это. То была ложь, которую он прятал в глубине своих костей в течение пятидесяти лет.

Он хотел что-то сказать Летиции за завтраком, но слова застряли у него в горле. А она все говорила о приезде раввина и о том, сколько всего еще осталось сделать, не останавливаясь ни на секунду и почти не глядя на него. Потом она отправилась к Джузеппине Фриоло за новым платьем. Джованни надеялся попрощаться иначе.

Он написал ей письмо, объяснив все, насколько смог. Он извинился за то, что не сказал правду, умолял ее простить его. Он любил ее с их первой встречи и хотел только одного – сделать ее такой же счастливой, каким она сделал его. По крайней мере, она должна в это верить. И он надеялся, что, когда придет время, она сделает так, чтобы Лука понял, как он гордится им, как сильно любит его.

Как Джованни ни старался, ему не удалось выразить все то, что он чувствовал и хотел сказать; он всегда плохо подбирал слова. Им придется сделать это самим.

Мужчина спокойно сидел, прислонившись к сосне на краю поляны. Он, по сути, убил этих людей в лесу той зимней ночью пятьдесят лет назад, он даже осмелился улыбнуться после резни, когда понял, что теперь ребенок принадлежит им навсегда.

Он наклонился и зачерпнул пригоршню земли – той самой почвы, которая столько лет питала его пшеницу, виноград и кукурузу, которая, возможно, все еще содержала следы чернил от клочка бумаги с именем ребенка, ребенка, которого они назовут Паоло и который позже станет отцом мальчика по имени Лука. Он положил горсть земли на язык, ощутил ее горечь и заставил себя проглотить. Вдалеке он услышал звук фейерверка – хлоп, хлоп, хлоп! – взрывающегося над площадью. Должно быть, сейчас там полно людей, чествующих героев дня, раввина и его внука Луку. Хлоп, хлоп, хлоп. Они, наверное, гадали, где он, но так было лучше.

Джованни хотелось поблагодарить раввина, но он знал, что не сможет смотреть ему в глаза. Ни раввину, ни Летиции, ни Луке. Так было лучше. Он стар, хотя, конечно, прожил не так долго, как доктор Руджеро. От легкого ветерка волосы на его затылке встали дыбом.

Мужчина достал из кармана пистолет, взвел курок и спустил его.