Лука сидел на лошади, выпрямив спину и крепко сжимая поводья. Время от времени он оглядывался убедиться, что Nonno наблюдает за ним. За последние несколько недель мальчик многому научился благодаря конюху синьора Фаббио. Сначала тот усердно водил его по тренировочному кругу, и Лука достаточно быстро освоил езду рысью, кентером и галопом.

Джованни гордился своим внуком. Не только из-за недавно приобретенных им навыков верховой езды, но и из-за того, каких успехов он добился в борьбе со своей болезнью. Прошел почти год с момента пересадки и тех ужасных месяцев, когда Лука практически высох, стал слабым и хрупким. Теперь к нему вернулся прежний вес, на щеках появился здоровый румянец, а из-под ковбойской шляпы снова выбивались густые рыжие кудри.

Джованни так хотел быть счастливым! Его мальчик снова был здоров, радостно катался в загоне перед сараем на любимой лошади. И то, и другое он построил специально для внука. Летиция, наверное, наблюдала за происходящим из окна кухни, где с удовольствием готовила свои особые пирожные, чтобы на предстоящей вечеринке угостить ими раввина из Бруклина.

Но, как и прежде, судьба только подразнила Джованни. У него никогда не было настоящего шанса на счастье, никогда, с самого детства. Он был младшим из шести детей, его родители всегда были заняты и почти не обращали на него внимание. Он поклялся, что, когда придет его время, он будет вести себя иначе со своими детьми, но его время все не приходило и оказалось слишком коротким, даже когда пришло.

Он посмотрел на дом, на кухонное окно. Летиция была его путеводной звездой, с тех пор как они впервые встретились в начальной школе. Джованни никогда не мог понять, почему милая общительная девушка выбрала такого одиночку, как он. И долгие годы оставалась с ним, снова и снова выбирая его. Она была слишком хороша для него, и теперь он разочарует ее, разочарует самым ужасным образом. Жизнь продолжала дразниться, заставляя думать, что счастье вот-вот случится, хотя это было никак невозможно: он его не заслуживал. Летиция, Паоло, Лука…Внезапно Джованни показалось, что кожа на его лице натянулась, словно листовое стекло.

Конюх Фаббио открыл ворота загона. Они были готовы к следующему этапу – езде по открытой местности. Лука помахал рукой, гордая улыбка расплылась на его лице, когда он направил лошадь к пшеничным полям на северной окраине фермы.

Когда они пронеслись мимо, свистящий звук высосал воздух из легких Джованни. Теперь он стоял один, в пространстве, которое становилось все меньше и меньше, загоняло его в угол, душило. Внук скакал на лошади, писал письма раввину из Бруклина, посещал синагоги в Генуе, задавал вопросы о еврейском народе, о войне. Раввин скоро приедет в Фаволу на большую вечеринку, наверняка с миллионом собственных вопросов. А тут еще и Витуччи…

Владелец бара приехал на ферму вчера после разговора с Ниной Вочелли.

– Я не понимаю, Джованни, – начал он. – Медсестра утверждает, что ты никогда не ездил в монастырь в Генуе, что сестры Святейшего Сердца ничего не знают об усыновлении Паоло. Это правда?

Джованни промолчал.

– Еще она утверждает, что доктор Руджеро знал обо всем, но скрывал это.

Джованни всплеснул руками.

– Она лжет!

Витуччи, конечно, не поверил. Они находились в сарае, Джованни кормил кур, а Витуччи в глубокой задумчивости расхаживал взад-вперед.

– Там была семья, – наконец заговорил он. – Кажется, поляки, переселившиеся в Италию в начале войны. Зимой сорок третьего года, переодевшись паломниками, они прибыли сюда вместе с другими беженцами из Ассизи. Мы планировали спрятать их на заброшенной мельнице на окраине Фаволы, а затем перевезти в безопасное место через швейцарскую границу. Но они были обнаружены до того, как у нас появилась такая возможность, и застрелены в лесу, недалеко от твоего участка. Я уверен, ты помнишь.

Джованни смотрел, как хозяин бара сплевывает на землю.

– Пьетро Ламбертини был ответственен за ту резню. Фашистская свинья, которая разбогатела, сдавая бойцов Сопротивления и беженцев! – сказал Витуччи. – Мы позаботились о свинье.

Джованни присутствовал при том, как три дня спустя в лесу нашли тело Ламбертини. Никому в городе не было дела до этого ублюдка, а тем более ему. Труп остался бы там гнить, если бы мать Ламбертини не приехала, чтобы похоронить сына.

– Мы нашли у него в кармане клочок бумаги, – сказал Витуччи.

Джованни резко обернулся.

– Что?

– Мокрый, с растекшимися чернилами. Мы полагаем, что там было имя одного из беженцев, но не смогли его разобрать. Но удалось прочитать адрес конспиративной квартиры в Швейцарии, куда они направлялись. На следующий день после резни в лесу на эту квартиру напали немцы, и трое наших людей были убиты. Мы так и не выяснили, откуда у Ламбертини эта бумажка, но подозревали, что дело нечисто. Должно быть, кто-то продал беженцев.

Джованни почувствовал, как ведро с кормом выскользнуло у него из рук и с глухим стуком упало на пол.

– Это было сразу после Рождества сорок третьего года, одной из самых холодных зим в нашей жизни. Ты помнишь? Той же зимой ты взял Паоло у сестер Святейшего Сердца. По крайней мере, ты всем так говорил.

Джованни ничего не ответил.

Витуччи ковырял носком землю, потом вдруг поднял голову и свирепо посмотрел на Джованни.

– Фашисты и их немецкие дружки расстреляли тех беженцев в лесу, – сказал он. – Но мы так и не нашли ребенка. Да, с ними должен был находиться младенец. Меня заранее предупредили, что из-за этого группе может понадобиться дополнительная помощь. Мы нашли тела восьмерых взрослых, но не ребенка, и просто предположили, что с ним что-то случилось еще до того, как они добрались до Фаволы.

Джованни трясло.

– Может быть, ты что-нибудь знаешь об этом ребенке, Джованни? Был ли Паоло…

– Убирайся! – закричал он и замахнулся на Витуччи лопатой.

Джованни чуть не рухнул на землю. В сарае вдруг стало по-зимнему холодно, словно наступила самая лютая, самая суровая зима, когда деревья стоят голые, а земля покрыта белым покрывалом, ни пения птиц, ни других звуков. Он всегда ощущал эту стужу внутри, даже весной, когда солнце питало семена и корни надеждой – надеждой для всех, кроме него. Для него – никогда!

Джованни обеими руками ухватился за ворота загона, чтобы не упасть. Лука уже давно катался с конюхом синьора Фаббио по окраинам фермы. Стекло, стянувшее лицо Джованни, треснуло и разбилось. Стены надвигались на него. Он было потянулся к своей ноге, старому другу, который в прошлом приносил утешение.

– Нет! – скомандовал сам себе Джованни и стиснул зубы. Он не доставит Руджеро такого удовольствия. Рана давным-давно зажила. На ее месте образовался уродливый, узловатый шрам, который он не трогал в те несколько обнадеживающих весенних месяцев, пока Лука восстанавливался после пересадки.

Хлоп, хлоп, хлоп. Он слышит, как в лесу эхом отдаются выстрелы.

Рана снова дразнила. Но это грязно, больно и никуда не ведет.

Нет, доктор, вы ошибаетесь. Нога в порядке и больше не будет капризничать.

На этот раз требовалось нечто радикальное.