Самуил Нейман впервые сказал ему правду через год после смерти Nonno. Раввин пригласил Луку провести лето с его семьей в Нью-Йорке: три недели в их доме в Бей-Ридже и три недели в лагере в Адирондаках[31]. Луке тогда было одиннадцать лет, Самуилу – пятнадцать. Они плыли в каноэ по озеру Татум, когда его новый друг спросил:

– Ты злишься на него?

– На кого?

– На своего деда.

– С чего бы мне злиться?

Самуил сидел на носу лодки. Он вытащил весло из воды и развернулся.

– Ты хочешь сказать, что действительно не знаешь?

– Знаю что?

Самуил колебался.

– Может, мне лучше не…

– Нет, пожалуйста, ты должен говорить! – выпалил Лука. Он был полон решимости овладеть английским с тех пор, как начал писать письма раввину, но всякий раз, когда он волновался или расстраивался, слова у него путались.

И вот, находясь далеко от дома, на маленьком озере в северной части штата Нью-Йорк, Лука узнал, что его дед покончил с собой и что Nonno не был настоящим отцом Паоло.

– Усыновили? – Лука не был знаком с этим английским словом.

– Это означает согласие заботиться о ребенке, у которого нет семьи, – объяснил Самуил. – Но здесь не совсем такой случай.

Лука поежился, несмотря на волну жара, поднимавшуюся от поверхности озера.

– Во время войны твой дед взял младенца у семьи беженцев – супружеской пары из Восточной Европы, которая пыталась скрыться от немцев, как бабушка и дедушка моей матери. Это была еврейская пара. Вот почему стоило таких трудов найти подходящего донора костного мозга. Ты унаследовал гены своих настоящих предков.

Мир замер и затих, заглушив голоса людей, отдыхавших рядом в своих каноэ.

– Мой отец утверждает, что твоя бабушка ничего не знала, твой дед скрывал это и от нее. Она, вероятно, ждала, пока ты подрастешь, чтобы рассказать про усыновление Паоло, даже не подозревая, как все случилось на самом деле.

Лука благоговел перед мальчиком, сидевшим перед ним в каноэ; Самуил был старше, умнее, из большого города. Они провели вместе не так уж много времени, всего несколько дней в прошлом году в Италии и несколько недель в Нью-Йорке этим летом. И все же этот мальчик, этот почти незнакомец, знал о нем больше, чем он сам.

Кто, черт возьми, этот мальчик?

И кто же тогда, черт возьми, он сам? Сын Паоло, который оказался сыном не Джованни и Летиции, а каких-то других неизвестных ему людей. Людей, посещавших синагогу, а не церковь, и говоривших на другом языке. Живы ли они в данный момент?

– Ты в порядке? – спросил Самуил.

Лука чувствовал, как его качает вместе с лодкой. Все это звучало невероятно. А может, и нет. Он, сколько себя помнил, всегда отличался от других детей в Фаволе. Лука был rosso, как Нина с ее меткой красоты.

Что-то застряло в горле и мешало ему сглотнуть.

– Пора возвращаться! – крикнул один из вожатых из ближайшего каноэ.

Когда шок прошел, Лука разозлился. Почему он последним узнал тайну Nonno? Почему Nonna и Нина ничего не рассказали после его смерти? Вытаскивая каноэ на берег, Лука поскреб ладонью борт лодки. Чуть ниже запястья образовалась ссадина. Ночью, лежа на койке и будучи не в силах заснуть, он отдирал кожу и смотрел, как начинает сочиться кровь. Он будет продолжать ковырять рану в течение восьми оставшихся ночей перед отъездом в Италию.