Маттео Креспи предстояло осмотреть трех пациентов, но ему с трудом удавалось сосредоточиться. Он все время думал о Нине. Доктор очень старался скрыть свою рассеянность, пока отдавал результаты биопсии первому пациенту, уверял следующего, что последнее сканирование костей было чистым, и объяснял третьему, что ему понадобится еще один курс химиотерапии.

«Как мне вернуть доверие и любовь Нины?» – спрашивал себя Маттео, спускаясь по ступенькам больничного крыльца. Найдя на стоянке свою машину, доктор поехал к железнодорожному вокзалу, к месту, где они обычно встречались.

Нина так сильно изменилась за последний год. Его всегда поражали ее способности и ум. Она была, безусловно, лучшей медсестрой в «Санта-Кристине» – она всегда знала, что делать, не спрашивая его, и могла сглаживать ситуации с пациентами даже в тех случаях, когда остальные были бессильны. Кроме того, она была осторожным человеком, не нарушала правила и не переступала границы, по крайней мере, до недавнего времени. В их отношениях Маттео всегда брал инициативу на себя, а Нина следовала за ним, независимо от того, стоял ли вопрос, где обедать или как они будут заниматься любовью. Однако в последнее время ситуация изменилась. Нина носилась в самых неожиданных направлениях, и Маттео с трудом поспевал за ней. Она переписывалась с раввином из Бруклина, вместе с Лукой посещала синагоги в Генуе и изучала историю Италии времен Второй мировой войны, пытаясь понять роль своей страны в Холокосте.

– Извини, что опоздала, – сказала Нина, запрыгивая на пассажирское сиденье. – В педиатрическом отделении не хватает персонала.

– Все нормально, – ответил он. – Куда мы едем сегодня?

– В Фаволу. Надо увидеться с Бартоломео Витуччи, человеком, организующим торжество в честь донора Луки. Он владелец бара на центральной площади.

– Нам обязательно ехать в Фаволу, чтобы выпить? – пошутил он, хотя совсем не возражал против поездки, ведь она означала больше времени в обществе Нины.

– Синьор Витуччи во время войны участвовал в Сопротивлении. Он был среди тех, кто помогал переправлять еврейских беженцев через оккупированные районы.

– Ты поменяла прическу, – не к месту сказал Маттео. – Мне больше нравились короткие волосы.

Она повернулась к нему и нахмурилась.

– Ты меня слушаешь? Мы говорим о Витуччи. Возможно, он что-то знает об отце Луки.

– Нина, ты становишься одержима. Война. Евреи. Я только сейчас задумался: ведь я не знаю ни одного еврея. А ты?

– Ошибаешься, – возразила Нина. – Леонардо Франкони в твоем отделении – еврей.

– Серьезно?!

– Да. Ты бы знал, если бы вы дружили и вместе отмечали праздники. Большинство здешних евреев ассимилировались. Они считают себя прежде всего итальянцами.

Доехав до центральной площади, они увидели Бартоломео Витуччи, стоявшего у своего бара. Это был невысокий, приземистый лысеющий мужчина лет семидесяти. Как обычно, в базарный день площадь заполнили крытые лотки со свежими продуктами с местных ферм. Скрестив руки на груди, Витуччи наблюдал за царящей суетой, бесконечными разговорами, торговцами, нахваливающими свой товар, покупателями, которые старались сбить цену. Прямо-таки вавилонское столпотворение, которым он наслаждался с самого детства!

– Вы, должно быть, синьора Вочелли, – произнес он и поклонился Нине. – Как я и говорил по телефону, делается все возможное, чтобы праздник удался на славу. Мы только что купили фейерверк по этому случаю.

– Я очень этому рада, но мы приехали по другой причине, – заверила Нина и объяснила, что хочет побольше узнать о событиях в Фаволе во время войны. – Семья жены раввина в сорок третьем году бежала из Венгрии в Северную Италию, пытаясь добраться до порта в Генуе. К несчастью, они были схвачены и интернированы в Фоссоли.

Витуччи всплеснул руками.

– Ужасные времена. Мы делали все от нас зависящее, но было много мерзавцев – людей, способных за определенную цену продать даже родных матерей. За каждого еврея давали пять тысяч лир.

– Именно это и случилось с родственниками раввина, – сказала Нина. – Но ведь были и те, кто защищал евреев, как вы и народ Нонантолы.

– Вы имеете в виду виллу «Эмма» в двадцати километрах к югу от нас. Нонантола – маленький городок, чуть больше Фаволы. ДЕЛАСЕМ, еврейская организация помощи беженцам в Италии, арендовала там пустующий особняк для размещения маленьких детей. Когда пришли немцы, пришлось срочно искать другие возможности, чтобы укрыть обитателей виллы до тех пор, пока их не переправят в Швейцарию. Всего около двухсот детей. Мой отряд помог им пройти через наш район, а затем передал их следующей группе на пути к границе. Но это только один из примеров. Монастыри, школы, даже больницы, такие, как «Санта-Кристина», добровольно предлагали помощь в спасении беженцев. В те дни, как и во все времена, было полно сволочей, но было не меньше прекрасных людей, как, например, ваши коллеги в «Санта-Кристине», доктор Романо и доктор Франкони. Они оба были членами нашей группы.

Маттео немало удивился, узнав о подвигах Франкони во время войны. Сгорбленный, хрупкий на вид старик, которому перевалило за семьдесят, был крайне осторожен в своем подходе к лечению рака. Сложно себе представить, что когда-то он пренебрегал законом и осознанно рисковал.

– Синьор Витуччи, вы еврей? – не удержался Маттео.

Витуччи развел руками и усмехнулся:

– Я?!

– Тогда почему? Почему вы это делали? – уточнил Маттео, видя, что Витуччи не понял.

– Потому что я ненавидел немцев, уничтожающих мир, и грязных итальянцев, которые их поддерживали. И потому что речь шла о невинных людях, которые не сделали ничего плохого.

– Вы абсолютно правы! – Нина взглянула на мужчину с уважением.

Маттео невольно залюбовался подругой, «пятно портвейна» на ее лице излучало страсть. Эта метка отталкивала большинство людей, но только не его. Пурпурная ошибка природы делала Нину в его глазах еще более привлекательной и живой. Он хотел показать ей, что разделяет чувства по отношению к Витуччи и его героизму, что они похожи в этом, как и во многом другом.

– Это неправильно, – убежденно сказал он, – что мы так мало помним о тех временах. Во время войны мои родители жили недалеко отсюда и, конечно, ненавидели немцев. Но, говоря о Сопротивлении, никогда не упоминали о евреях. Да и в школе нам мало что об этом рассказывали.

Нина одобрительно кивнула.

– Именно так, Маттео, и это нужно исправить. Синьор Витуччи, насколько хорошо вы знаете дедушку Луки? – спросила она.

Витуччи объяснил, что они с Джованни выросли вместе в Фаволе и учились в одной школе.

– Не могу сказать, что мы были лучшими друзьями. Он всегда держался особняком, не то что Летиция. Она очень общительная. Но у Джованни была тяжелая жизнь, особенно после смерти Паоло.

– Вы помните, как он привез Паоло домой?

– Ну конечно. Именно я рассказал им о сестрах Святейшего Сердца, женском монастыре в Генуе, где в те времена можно было взять ребенка на усыновление. Все в Фаволе знали, как сильно расстраивало Летицию то, что у них нет собственных детей. Я был счастлив, когда все устроилось.

Нина искоса взглянула на Креспи, потом повернулась к Витуччи.

– Синьор, он забрал ребенка не из монастыря.

– Что?

– Я сама справлялась у сестер, как и доктор Руджеро много лет назад. Нет никаких записей об этом усыновлении.

– Должно быть, произошла какая-то ошибка.

Нина покачала головой.

– А вы не знаете, каким еще способом Джованни мог получить ребенка в то время?

Глаза Витуччи сузились.

– Вы понимаете, – продолжала Нина, – что донор костного мозга Луки – восточноевропейский еврей. Это говорит о том, что раввин и Лука имеют схожее происхождение. Мы полагаем, что Лука унаследовал еврейские гены от своего отца, и доктор Руджеро заподозрил это, когда впервые осматривал Паоло, хотя мальчик и не был обрезан.

Витуччи выглядел ошеломленным.

– Мы с Руджеро – близкие друзья. Он никогда не говорил мне об этом, ни слова.

– Уверяю вас, он связался с монастырем. Но когда он попытался поговорить об этом с Джованни, тот настаивал на своей версии, и Руджеро просто принял ее. Он полагал, что от этого выигрывают все – у ребенка есть дом, у Тавиано есть ребенок. Так какая разница, каким образом это произошло, и зачем в попытке докопаться до правды рисковать разрушить то, что хорошо сложилось? Мы надеялись, что вам известно больше.

Витуччи был явно взволнован, пытаясь осознать смысл сказанного Ниной. Он сел за один из столиков возле бара, сжал пальцами нижнюю губу. Его взгляд блуждал.

– Что-то не так? – спросила Нина.

– Как-то была семья… – начал он и вдруг замолчал. – Нет-нет, я должен поговорить с Джованни, прежде чем произнесу еще хоть слово! Мне очень жаль, – проговорил он, поднялся со своего места и торопливо двинулся через площадь.